Посмотри в мои глаза

Надевал ошейник, думая, что это колье. Возводил бункер, но получился вольер. Грот — За забором.

Ошейник. Вид металлического ошейника с кроваво-красным драгоценным камнем, что так подходил к его волосам цвета меди, сводил с ума молодого мужчину. Ах, эта тонкая шея с бледной кожей, к которой так хотелось прикоснуться губами, слыша при этом рваный вздох зажатого подростка. Кажется, одни только такие мысли могли довести Достоевского до состояния экстаза. Оторваться от этого великолепия он был практически не в силах, и даже сейчас, казалось бы, в самом неподходящем месте, хотел рыжика. Однако железная воля и маска холодности делали свое дело, ведь Топаз ничего подозрительного в своем любимом учителе не замечал. — Концентрируйся не на глазах человека, а на том, что за ними скрыто, — голос его как всегда уверенный и холодный, прямо как место, где они находятся; ни единой эмоции, сухие указания, что нужно делать. — Я не понимаю, — грустно отвечает парень, пугливо взглянув на русского, — простите, Дост-сан. Я не могу разглядеть то, что «скрыто за глазами человека». Как по мне, это просто орган, и все. — он нервно сжимает пальцы одной руки в другой, боясь, что разгневает учителя. — Слышал выражение: «Глаза — зеркало души»? — Нет, — лучше отвечать честно. — Загляни в душу человека, используй его привязанности и чувства против него же, приняв облик самого дорогого его сердцу человека. Ты это уже проворачивал, так что… Уже который раз за «урок» Карма взглянул в глаза Федора, цветом своим напоминающими цикламен, и мысленно отметил, что души в них не больше, чем в камне, стекле или асфальте. Вслух такое, естественно, не скажешь, хотя русский его никогда еще не бил и даже голос на него не повышал, потому бояться было вроде бы нечего. Подросток еще раз воззрился на лицо мужчины, концентрируясь только на радужке, стремясь увидеть что-то за ней. Ничего не выходило. — Простите, — уже который раз извиняется он, — я не могу. Вы зря тратите свое время. — Карма, — раздается ледяной голос вечно бледного Фёдора, — запомни: если я решаю тратить на кого-то свои время и ресурсы, это никогда не бывает зря. — он, судя по звуку шагов, приближался, и рыжик уже по привычке вжал голову в плечи, когда тот оказался совсем рядом. Так близко, что можно было услышать сердцебиение подошедшего. Достоевский схватил тонкими холодными пальцами подбородок парня, вынуждая того покраснеть. Близость с мужчиной, который в последние недели три в девяноста процентах случаев являлся главным героем твоих эротических снов, та еще страшная вещь. Хотелось дернуть головой и наклонить ее, скрыв глаза отросшими прядями неярких рыжих волос. — Посмотри в мои глаза, Карма. Кого ты видишь в них? — наклонившись совсем близко к лицу ученика, практически касаясь его губ своими, спросил он. — Себя, — сипит парень севшим голосом, чувствуя, как где-то внизу живота начинает сладко тянуть. — Именно, — коротко отвечает Фёдор, прикасаясь холодными губами к губам Топаза, начиная нежно и аккуратно, понимая, что, вероятнее всего, бессовестно украл его первый поцелуй, мять чужие губы, что были искусаны из-за подростковой нервозности. Парень, оказавшись сперва в состоянии глубокого шока, не знал, что и делать, ведь один из сценариев снов начал осуществляться в реальной жизни. Жизни, в которой Достоевский, продолжая мягко целовать, перехватил его запястье одной рукой, неспешно поглаживая выпирающую костяшку, а вторую положил на шею, сходя с ума от полоски металла, что сковывала чувствительную кожу. Потом все так же мягко, но уже чуть настойчивее, провел языком по нижней губе подопечного, вынуждая приоткрыть рот и углубить поцелуй, о котором Карма так сильно мечтал, каждый раз глядя на Дост-сана. Он в последнее время, заперев двери ванной и стыдливо краснея, дрочил на его образ, что не покидал голову ни на секунду. Фиолетовоглазый тем временем запустил холодную ладонь под темно-серую толстовку парня, провел ей вверх, к ключицам, задирая толстую ткань выше, едва касаясь сосков, ловя губами еле слышный вздох парня, который тем временем осторожно положил свободную руку на лопатки мужчины, начиная поглаживать. Темноволосый проводит языком по кромке зубов, переплетает с чужим и вновь возвращается к уже покрасневшим и чуть припухшим губам Кармы, что стал дышать рвано от смущения и сердца, забившееся так, словно стремилось сломать ребра. Оторвавшись от столь желанных губ Достоевского, тяжело дыша, Топаз взглянул на него, заметив, с каким желанием тот смотрит на него и его «украшение», как он это называл, не желая снимать. Рыжий прожил под боком наставника слишком долго, чтобы не знать, что ему сносит крышу от одного только вида различных ошейников на его юном ученике. Кожаные, металлические, с шипами и без, с драгоценными камнями или жемчугом, бархатные, гипюровые, шелковые, сетчатые, кружевные, с пушками, с цепочками или подвесками, с вышивкой, без колец или с огромным их количеством, с креплением для поводка, с бисером, различной формы и ширины… Боже, какое разнообразие. Как же мужчине нравилось видеть смущение подростка, принимавшего из его рук очередной подарок — ошейник. — Зачем Вы?.. — начал было Карма, но наставник прервал его, вновь вовлекая в поцелуй, но уже более страстный, кладя руки на его бедра и чуть сжимая. Вскоре Фёдор, поняв, что пора бы переходить дальше, продолжая водить одной рукой по телу Кармы, второй стянул с себя излюбленную теплую накидку и скинул ее на холодный пол подвала, чтобы было куда уложить подопечного, который уже начинал несмело, но все же тереться своим пахом о пах русского, вынуждая того сдавленно застонать в чужие губы. А сзади лишь холодная влажная стена. Спустя пару мгновений Достоевский мягко опускает Топаза на пол, полностью снимая с него толстовку, сам, в свою очередь, оставаясь в белой рубашке. Продолжая покрывать мокрыми поцелуями светлую кожу груди, прикусывая кожу на ключицах, чувствуя на своей голове и шее чужие руки, мужчина помог подростку стянуть джинсы, а после быстро, словно боясь побега младшего, лишил верхней одежды и себя. По телу парня пробежала волна мурашек, и непонятно отчего: то ли от того, что его сейчас целовал и раздевал любимый мужчина, то ли от того, что в подвале было холодно. Хотя, скорее всего, и от того, и от другого сразу. Рыжик задыхался от нежности, что испытывал к лидеру Крыс, который сейчас проводил языком по металлическому украшению, что стало теплым из-за разгоряченного тела. Фиолетовоглазый с хищным прищуром глянул на подопечного, лежавшего сейчас с покусанными, опухшими от поцелуев губами, влажными дорожками слюны на шее, едва заметными следами укусов на ключицах, пытающегося свести вместе колени дрожащих от возбуждения ног. Внезапно подумалось, что они — два идеально подходящих друг другу человека. Один хочет быть в подчинении своего хозяина, второму нужен тот, кто наденет на себя ошейник и будет отдаваться ему на все сто процентов. Русский, ухмыльнувшись, опускается ниже и, обводя языком сосок юноши, нежно-нежно касаясь кончиками пальцев второго, слышит протяжный стон и резкий вздох, чувствует, как его волосы потянули назад. — Вы дороги мне, Дост-сан, — шепотом произносит подросток на выдохе, и это становится точкой невозврата для русского, который в ответ на это рывком стягивает с Кармы боксеры, заставляя того испуганно сжаться всем телом от внезапно пришедшего осознания того, что сейчас с ним будут делать. Стало до невозможности страшно, захотелось вдруг остановиться, извиниться перед наставником за все это непотребство и, спешно одевшись, убежать, но, судя по всему, это не входило в его планы. Достоевский надавил на приоткрытые губы юноши, вводя указательный палец в горячий рот, тем самым смочив его слюной, а после поднес к сфинктеру Топаза, и, наклонившись к его уху, щекоча лицо темными прядями волос, произнес: «Расслабься, больно не будет». Он мягко прикоснулся губами к его влажному от пота виску, дабы тот хоть немного перестал нервничать. Мужчина медленно, поглаживая своего ученика по голове, стал вводить внутрь палец, слыша возмущенные вздохи и чувствуя, как рыжик ерзает, стараясь отодвинуться от того, что причиняет ему дискомфорт. И хоть он понимал, что когда-нибудь все случайные прикосновения Фёдора, мягкие слова и тренировки способности к этому приведут, был готов к проникновению только в теории. На практике же оказалось, что это не очень приятно. Постепенно, по мере того, как русский продолжал массировать колечко мышц и покрывать нежными поцелуями лицо, шею и ключицы, подросток, замеревший от волнения и некоторой паники, перестал ощущать что-то неприятное и успел было расслабиться, как подключился второй палец, начавший в паре с первым постепенно растягивать мышцы еще больше. Топаз хмурился, пытаясь извиваться всем телом, чему мешал партнер. Парень рвано дышал и кусал губы Достоевского до крови, словно в отместку за причиняемые ему неудобства. Руки его блуждали по спине мужчины, что навис над ним, встав на колени; рот был нескромно приоткрыт; короткие ногти царапали тонкую кожу, иногда, в особо болезненные моменты, впиваясь в нее. — Расслабься, Карма, — прошелестело где-то над ухом, когда парень окончательно разомлел от движений, что теперь доставляли лишь удовольствие. Он сфокусировал взгляд серо-голубых глаз на лице Фёдора, который приставил налившуюся головку к сфинктеру. Подросток вскрикнул, когда в него вошли, из глаз брызнули слезы, он старался не сжиматься, однако выходило плохо. С пальцами это не сравнится. Когда вся головка оказалась внутри, из легких будто весь воздух вышибли, а сердце сделало сальто. На некоторое время остановившись, давая тем самым рыжику успокоиться, Фёдор начал медленно, помогая себе пальцами, входить глубже, чувствуя, как внутри его сжимает. Ощущая внутри своего тела столь непривычные движения, необычную заполненность и чужие губы, требовательно сжимающие его собственные, Карма старался думать обо всем, что угодно, лишь бы не о той боли, что он испытывал. Вспоминал, как Достоевский, который сейчас осторожно входил и выходил из него, забрал его с тонущего корабля Эйса, освободив от оков Мафии. Вспоминал, как в первое время мужчина мог забыть о своем новом подчиненном, а потом внезапно прийти к нему в комнату и начать разговаривать. Фёдор вообще всегда оставался для Топаза тайной за семью печатями, он даже не мог понять, с чего бы наставник сегодня сорвался. Влажные губы рыжика оставляют на бледной шее русского темную отметину, когда тот, неожиданно для себя, находит чувствительную точку, попав по которой, заставляет подростка выгнуть спину, подобно кошке, и, чуть не вскрикнув от удовольствия и запрокинув голову назад, впиться тому ногтями в кожу. — А-ах… Дос-ст-сан, — говорить нормально не получается, — еще, пож-жа-а-алуйста. — а дальше все, как в тумане. Топаз тонет в невероятно приятных ощущениях, горячей волной распространяющихся по всему юному телу, прижимается к Фёдору, обхватив его ногами за талию и начиная двигаться в такт с ним. Тонкие юношеские руки крепко обвивают шею мужчины, прикусывающего ухо своего подопечного, тихо рыча; зарываются в волосы, пропуская темные пряди между пальцами, чуть оттягивая назад. Внизу живота все горит, подросток чувствует скорую разрядку, извивается всем телом, уже практически кричит, слыша над ухом стон Достоевского и ощущая, как он начинает свободной рукой водить по его стоящему члену, постепенно наращивая скорость, приближая финал. Карма закусывает губы, отклоняет голову, открывая шею, к которой тут же припадает губами фиолетовоглазый, желающий, видимо, сделать первый раз своего ученика незабываемым, даря столько приятных ощущений, сколько вообще может. Через несколько минут рыжик кончает, дыша, как после марафона, вновь выгнувшись и протяжно простонав имя наставника. Следом за ним со стоном кончает и сам Фёдор, заполняя юношу, а после, гладит того по щеке, очерчивая большим пальцем крестовидный шрам. В фиолетовых глазах, отчего-то ставших темнее, юноша видит четкое свое отражение. — Я понял, почему не мог применить на Вас способность… — еле выговаривает парень, не сумев сфокусироваться на лице темноволосого. — Надо же, — беззлобно ухмыльнувшись и, поцеловав поднесенную ко рту руку рыжика, произносит Достоевский, — удивительно. Топаз смеется, совсем как ребенок, искренне, не боясь осуждения, притягивая к себе Достоевского, случайно стукаясь с ним лбами и улыбаясь от этого еще шире. Когда он видит его легкую полуулыбку, кажется, что все это сон, ведь русский никогда не улыбается. Подросток осознает, что перед ним сейчас находится самый любимый человек, ближе которого уже не будет.