Дорога, ведущая в ад

Ветер, прохладный и пронизывающий, лишь отчасти пропитанный душным городским смогом. Он касается лица, путается в коротких, неровно стриженных волосах, сушит глаза. Там, внизу, он куда более удушлив. Такой неприятный, едкий, насквозь пропитанный индустриальными миазмами. Тот воздух дерёт лёгкие, проедает их, будто трудолюбивый термит прогрызает дерево, вызывает кашель… Невольное воспоминание о кашле заставляют Акутагаву поднести руку к лицу. Непроизвольное, привычное движение, которым он старается сдержать рвущийся наружу орган дыхания. Однако обычного в таких случаях спазма не следует. Всё же воздух здесь чище. Да и вид существенно лучше. Сидя на одной из высоток в Йокогаме Рюноскэ может совершенно без каких-либо затруднений видеть то, что обычно скрыто. То, что хранится в его подсознании, но пока воочию не увидишь — не поймёшь. Череда красных огней, что расположены сначала вверху, на зданиях, где должны быть видны пролетающим самолётам, а затем всё ниже и ниже, по фонарям и магазинам, устремляются к центральной части района развлечений, что по ночам напоминает пылающее море. Их видно из многих мест Йокогамы, они пронизывают этот город насквозь, делая его похожим на клубок переплетающихся красных змеек. И всё же только из этой точки эти огни выстраиваются в ровный ряд, уходящий всё ниже и ниже к земле. Они походят на дорогу, по которой идёт Акутагава. Они похожи на дорогу, ведущую в ад, что закономерно окончится пылающей преисподней. Он так долго идёт по ней… По этому пути. С каждым шагом всё больше осознавая свой исход, с каждым метром всё больше готовясь принять то, к чему он придёт. У него нет другой дороги, он знает только её, показанную ещё в детстве одним человеком, который сам же в итоге с неё свернул. Почему он не взял его с собой? Почему предпочёл бросить, а не протянул руку из своей новой цитадели света? Акутагава задумывался об этом всё чаще и чаще, и единственный ответ, который находил: он бы сам не смог принять её, ослеплённый чем-то страшным и непонятным с-той-стороны. Не тогда. Запутавшийся в своей ненависти, страдающий от собственной слабости, закрытый для внешнего мира, который был холоден и жесток к нему, не способный понимать и чувствовать то, что было позволено нормальным людям. И всё же он ведь даже не попытался. Предпочёл найти ему замену, предпочёл игнорировать то, что сделал с ним. Вот, у кого на самом деле нет души. У человека, что дал ему ложный смысл жизни, в момент, когда у Акутагавы не было никакого. Казавшийся лучом надежды миг прозрения обернулся дьявольской насмешкой, тюрьмой, в которую был заключён Рюноскэ. То, что дал ему Дазай не было ложью. Это была извращённая, искорёженная его тогдашними взглядами правда, его вера, в которую он обратил бесцельно живущего мальчишку. Акутагава не винил его за это. Пусть он ненавидел Дазая, но не за это. Бравый марш по ярко освещённой дороге ада куда лучше беспричинного блуждания в непроглядной темноте. И всё же только теперь Рюноске понял, что, на самом деле, эта тьма никуда не делась. Она лишь отступила на несколько шагов в стороны, прикинулась чем-то светлым, чем-то понятным и осмысленным, вовсе не страшным. Как делают это настоящие хищники, чтобы приманить свою наивную добычу. И теперь лишь ждёт момента, когда он подойдёт достаточно близко, чтобы его сожрали. Ему даже иногда кажется, что он видит раскрытое жерло Гиены Огненной, до которой остался всего шаг. — Долго ещё будешь горгулью изображать? — знакомый раздражающий голос раздаются откуда-то сзади и левее, со стороны входа на крышу. Судя по степени невнятности, обладатель голоса что-то жевал. — Второй час тут задницу морозишь, а мне потом опять слушать, как ты свои лёгкие пытаешься выплюнуть. Цель можно подождать и в другом месте, поприятнее, — голос приближается и занимает место совсем рядом, так что периферическим зрением Акутагава может увидеть золотисто-фиолетовый отблеск глаз и белые, такие же неровно остриженные, пряди. — Тебя не спросил, Тигр, — бурчит в ответ брюнет, снова переводя взгляд на красные огни, устремляющиеся вниз. И всё же, может быть, наставник его не бросил… Эта мысль тоже иногда забредала в голову Рюноскэ. Слишком редко, но всё же. Иногда ему казалось, что в качестве «спасательного круга» Дазай отправил к нему именно этого раздражающего Оборотня. Не способный помочь своему бывшему ученику самостоятельно, возможно, всё же чувствуя вину за то, что отвернулся, не протянув руки… Иногда Акутагаве думалось именно так. То были странные, совершенно противные его натуре мысли, в которых, казалось, слишком много наивности, взявшейся не пойми откуда. И всё же, чем чаще Рюноскэ сталкивался с Накаджимой, чем больше ненавидел его, надеясь победить, чем сильнее выжигал свою душу, тем отчётливее видел, понемногу тянущиеся к нему спасительные белые ниточки. Словно невидимый паук раз за разом плёл их для него, и сколько бы Акутагава не обрывал их, они появлялись вновь. — Будешь пирожок с мясом? Я на тебя тоже взял,  — Акутагава чуть поворачивает голову, чтобы выразить взглядом всё, что думает по поводу таких предложений, и натыкается на сунутую ему под нос горячую сдобу. Где Тигр умудрился в час ночи раздобыть свежие пирожки с мясом — загадка. — Можешь засунуть их себе в за… — но договорить ему не дают, просто запихивая еду в рот, когда тот был достаточно широко открыт, чтобы послать и Оборотня и его булочки по известному адресу. Расёмон немедленно «благодарит» напарника за такую заботу очередной дыркой в плече. Ткань на костюме Накаджимы в этом месте уже изрядно порвана и окровавлена, но самих ран уже как не бывало. Ну, кроме только что нанесённой. Ацуши матерится сквозь зубы, морщась от боли. У них очень странный способ общаться: какой-то откровенно садо-мазохистический. — Сколько можно жрать, Тигр? — пирожок оказывается достаточно вкусным, чтобы Акутагава не сбросил его вместе с напарником с крыши высотки. — Это уже пятый или шестой заход по местным супермаркетам? — Это всё ты виноват, придурок, — блондин достаёт из бумажного пакета очередной пирожок и откусывает сразу половину. — Хватит меня протыкать, я расходую энергию на то, чтобы залечить раны после твоего Расёмона. — Ты и без этого жрёшь, как не в себя, — отфыркивается Акутагава, отказывающийся признавать свою вину. — Вся зарплата на еду уходит, — ароматный мясной сок заполняет рот, скатываясь в голодный желудок согревающим комом. Почему-то то, что обычно притаскивает Накаджима, всегда оказывается чертовски вкусным. И притаскивает ведь, засранец такой, всегда в нужный момент, когда Рюноске и не думает о том, что голоден, хотя на самом деле давно уже ничего не ел. — Можно подумать, твои деньги трачу, — не остаётся в долгу Тигр, который сейчас тоже смотрит на дорожку из красных огней. Иногда кажется, что этот тупой Оборотень понимает Акутагаву и его мысли, как никто другой. Словно в голову заглядывает. Вот и сейчас, брюнет почти на все сто процентов уверен, что раздражающий напарник понял, о чём он всё это время думал. Понял и ничего не сказал. Просто молча дожевал свой пирожок и облизал пальцы. — Платок возьми, бескультурье, — морщится Акутагава, доставая из кармана свой. Вернее не свой, а тот, что обычно берёт про запас. Конечно же, не для таких случаев, как сейчас. — Так вкуснее, — отмахивается Тигр, но платок всё равно берёт. Пусть остался всего один единственный шаг к пропасти. Но пока его за шкирку упёрто держит одна когтистая лапа он не свалится в этот грёбанный ад.