let's have an adventure

Это лето неожиданно выдалось прохладным и пасмурным — только постоянных дождей для лучшей картины и не хватало. Шото честно не понимал, что они вообще здесь забыли: казалось, перспектива провести летние каникулы в шумном и душном мегаполисе куда лучше, чем не пойми где, но зато на берегу океана. По его скромному мнению, здесь было ужасно скучно и совершенно нечем заняться. Или ему так просто казалось — от тоски и безделья он часто ходил к берегу, пинал от досады камни в воду и всматривался в горизонт: там, где пару минут назад село солнце, проплывали небольшие корабли, и пролетала стая чаек. Смотрел и пытался найти там ответы на все те тревожащие его голову мысли. Ничего, конечно же, не находил. Возможно, ему стоило записаться в летнюю школу, найти работу или уехать куда-нибудь с одноклассниками, которые, между прочим, звали его с собой, — да в целом все что угодно, лишь бы остаться чуть ближе к цивилизации. К сожалению, он прекрасно знал, что все эти варианты наверняка бы ему ни капли не помогли избежать участи застрять вместе со всей семьей в городе-призраке до конца летних каникул. Впрочем, так оно и вышло. Когда он спросил сестру, зачем они вообще здесь, она лишь странно натянуто улыбалась и говорила ему, что всем им будет полезно на время сменить обстановку и отдохнуть от городского шума и грязи, подышать океанским воздухом и далее по списку. Шото наивно в это поверил и упорно пытался убедить себя в том, что смена обстановки и правда поможет ему почувствовать себя чуточку лучше или хотя бы немного разобраться в себе. Но вышло в итоге совсем наоборот: что в городе, что здесь, на берегу тихого океана, ему было ужасно одиноко, скучно, и он в принципе не понимал, зачем ему все это было нужно. Словом, запутался еще больше. Если честно, Шото был уверен, что на самом деле он пинает камни на этом чертовом берегу из-за отца, его работы в частности. Для него она всегда была куда выше родни. Шото был на все сто процентов уверен, что в конечном счете так все оно и будет. Потому что… ну… отец навряд ли бы стал делать что-то подобное: перевозить всю семью черт его знает куда, только чтобы они отдохнули. По крайней мере Шото в это верилось с трудом. В голову невольно лезли мысли, что, возможно, их сейчас попросту выслеживают и хотят убить, вот они и прячутся черт знал бы где. Шото, на самом деле, был бы не против умереть первым. И сегодняшний вечер, казалось, не должен был особо отличаться от остальных проведенных здесь вечеров. После ужина Шото постоянно уходил бродить по округе, в конечном счете вечно оказываясь стоять на берегу океана, по щиколотку зарываясь ногами в песок, позволяя приливу облизывать ноги холодными волнами. И пускай даже здесь ему было тяжело найти покой, к которому он так стремился, это была его любимая часть дня — когда все произошедшее за сегодня медленно становилось уже прошлым, и он на еще один день становился ближе к концу летних каникул — стоял здесь и глупо думал о том, зачем он вообще это делал. Вот и сегодня Шото наблюдал за океаном и думал о том, что вся жизнь так и пройдет: завтра не будет ничем отличаться от сегодня, и так будет повторяться изо дня в день. Он будет исправно приходить на этот берег, умирать со скуки до тех пор, пока не подойдет конец лета или до тех пор, пока он наконец не решит утопиться, скинувшись в воду с пирса, аккуратно оставив обувь вдали, чтобы ее случайно не смыло волной — ну, чтобы люди точно знали, что он не дурак какой и водой на берегу захлебнулся специально. — Знаешь, мне кажется, уже поздно думать о таком, — вдруг сказал кто-то у него за спиной, и Шото на секунду успел испугаться, но виду, конечно же, не подал. Он на мгновение замер, надеясь за спиной увидеть смерть с косой, но, когда обернулся, увидел лишь обычного человека, что стоял позади. Тот улыбнулся и кивнул в сторону океана. — Не стоит об этом беспокоиться: по всей видимости, твою обувь уже смыло в океан. Шото не сразу сообразил, что, видимо, что-то из своих мыслей он определенно говорил вслух, и потому смысл сказанного доходил до него постепенно. В итоге он все также спокойно, не выражая совершенно никаких эмоций, отвернулся обратно к воде, для того чтобы взглядом проводить мирно уплывающие вдаль сандалии. Ну и черт с ними — они все равно ему никогда не нравились. Шото не знает, произнес ли он опять что-то вслух, или же у него просто на лице все написано было, но парень рядом лишь тихо, почти незаметно рассмеялся. — Ты приезжий, да? — спросил он. Шото упорно в чужую сторону не смотрел и почему-то чувствовал себя совсем уж глупо, все ещё наблюдая за тем, как его обувь, мирно качаясь на волнах, уплывала вдаль. Хотел бы и он так же. — Я на этом пляже часто бываю, но тебя здесь ещё ни разу не видел. — Уже неделю как здесь торчу, — наконец отвлекшись от прекрасной картины процесса засорения мирового океана, ответил Шото. И наконец посмотрел внимательнее и увидел: его собеседник — паренек примерно одного с ним возраста, с огромными глазами и лохматыми темными волосами. Он к тому моменту уже сидел, свесив ноги, на одном из валунов, лежащих у воды, и в сумеречном свете луны и вовсе выглядел как призрак или еще какой беспечный дух океана. На секунду их взгляды встретились. Шото не выдержал первый и вновь отвернулся к воде, наблюдая за тем, как медленно появляется луна. — Возможно, мы просто приходили сюда в разное время. — Может быть. Шото, если честно, не особо стремился заводить здесь новые знакомства. Да и в целом смысла в этом не видел, неважно — здесь это было или в городе. Кроме денег, у него совершенно не было ничего такого, что бы он мог предложить взамен. Поэтому он думал, что постоит так немного и через пару минут уйдет с чувством выполненного долга, и больше они с этим парнем никогда не увидятся. Некоторое время они проводят в тишине — по ощущениям тянется это как целая вечность, и Шото уже собирался двинуться в сторону дома, когда незнакомец вдруг вновь заговорил: — Хочешь, могу окрестности тебе показать? — спросил он на выдохе, немного нервно. Шото все это время спиной чувствовал чужой внимательный взгляд. — Если хочешь, конечно, здесь только на первый взгляд скучно. Шото зачем-то посмотрел на него ещё раз, прежде чем глупо уставиться на свои ноги, раздумывая над чужим предложением. Ему терять, в принципе, было нечего. Можно было и попробовать. Тем более, находясь дома, он либо учился под присмотром отца, либо помогал Фуюми по дому, и особого восторга у него все это не вызывало. А тут, может быть, хоть что-то интереснее огромных камней увидит. Хоть какое-то разнообразие. Парень будто бы видел его колебания, потому и добавил на всякий случай: — Если тебе не понравится, ты всегда сможешь уйти. Шото вдохнул холодный океанский воздух, ещё раз посмотрел на сидящего на валунах парня и в итоге сказал: — Ладно, я согласен. В ответ он получил широкую улыбку. Шото тут же отвернулся. — Встретимся здесь завтра? — Хорошо. Поднялся холодный ветер — у Шото вконец замерзли ноги, но без обуви ему согреться не светило, так что он просто поежился и сделал пару шагов назад — сухой песок тут же неприятно облепил его ноги. Он невольно скривился. Парень за его спиной рассмеялся. — Тебя, кстати, как зовут? — обернулся Шото, когда услышал чужой тихий смех. — Изуку Мидория, — прижав колени груди и положив на них голову, ответил тот. Выражение его лица Шото непроизвольно сравнил про себя со щенком. Очень любопытным щенком. — А тебя? — Шото. — А фамилия у тебя есть? — Просто Шото. — Хорошо. Так и познакомились. * * * На следующий день они встречаются ближе к вечеру, около пяти часов, возле тех самых огромных камней. Потому что, признаться честно, это было единственное место, к которому Шото смог бы найти дорогу самостоятельно, не заплутав. Несмотря на то, что он уже успел побродить по окрестностям, — все улицы казались одинаковыми. Одинаково скучными. Шото заметил Мидорию еще издалека: на том была белая футболка, и при солнечном свете его волосы казались зелеными, изумрудными, словно трава в самом конце лета. Он сидел на тех самых камнях, вытянув ноги и уставившись куда-то в небо. Шото в тот момент почему-то и не сомневался вовсе, что человеком на пляже был именно его вчерашний знакомый. Казалось, это место у камней и вовсе никого и никогда не интересовало — оно всегда было безлюдно. Мидория же настолько был увлечен разглядыванием облаков, что заметил Шото, только когда тот подошел к нему и неловко его поприветствовал. — Ты пришел! — тут же, подскакивая со своего места, радостно воскликнул Мидория. Шото невольно отшатнулся в сторону, наблюдая за тем, как ловко парень спрыгивает с нагретых солнцем камней. — Ну мы же договорились, разве нет? — спросил Шото, все еще не отрывая взгляда от чужой фигуры, особенно от рук. — Просто ты выглядел не особо заинтересованным, вот я и подумал, что, может быть, ты согласился просто из вежливости, знаешь, — пробормотал Мидория, отряхивая свои светло-коричневые шорты, которые заканчивались чуть выше колена, от пыли и грязи. — Но я рад, что ты все-таки пришел. Шото едва заметно улыбнулся и ничего не ответил. Мидория тут же без лишних слов потащил его с пляжа куда подальше, мотивируя это тем, что самое интересное находится за пределами этого ужасно-пустынного прибрежного района. Он также не забыл сообщить Шото о том, что торчать здесь и думать, что весь город такой, — сущая глупость. Хотелось сначала поспорить, но Шото почему-то не стал. И на деле городок у океана и правда оказался куда больше, и вовсе не являлся городом-призраком, как казалось Шото изначально. Ближе к берегу — очевидно, что он уже успел это прекрасно понять — стояли огромные и шикарные особняки для чересчур богатых людей, которые чаще всего никуда не выходили и сидели дома, словно в неприступной крепости. От того и казалось, что здесь и вовсе никого не было. И пускай подальше от пляжа на улице уже чувствовалась жизнь, и людей можно было встретить чуть чаще, для Шото это все равно было мало — уж слишком сильно он привык к загруженности больших городов. В итоге они весь день ходили по узким улочкам, проходили мимо странных сувенирных магазинов, разноцветных и порою странно-смешных вывесок и реклам. И пускай Шото не особо был увлечен, город этот почему-то значительно отличался от района, в котором он проживал всю жизнь в городе, поэтому он невольно засматривался на многие вещи, которые казались ему необычными. Изуку только улыбался, когда замечал подобное, и продолжал рассказывать разные истории, порою и вовсе никак с их произвольной «экскурсией» не связанные. Они еще долго бродили по городу — у Шото даже успели заболеть ноги — пока ближе к закату не оказались на действительно позабытой всеми улице. То был самый крайний участок города: старая дорога из брусчатки уходила в лес, да там и заканчивалась, а низенькие дома с посеревшими от времени стенами и покосившейся черепичной крышей выглядели давно заброшенными. Шото огляделся по сторонам: вот здесь, на этой улице, и правда было одиноко, и возникало чувство, будто на всем белом свете никого не осталось. Пахло древностью, пылью и лесом. На целую секунду Шото почувствовал душевный покой. А затем над головой пролетела противно кричащая птица. Мидория остановился под козырьком, у самых дверей старого храма, который аккуратно расположился между домов на самом краю этой улицы. На самом краю этого города. И храм этот был на первый взгляд очень маленьким: казалось, там с трудом могло поместиться три человека. Небольшие металлические статуи лисиц, сидевшие на пьедесталах у дверей, смотрели на них и, казалось, ухмылялись — Шото невольно поежился. На закатном солнце эти самые лисы красиво блестели и почему-то переливались, несмотря на то, что материал, из которого они были сделаны, уже был совсем старый и грязный — их хитрые глаза блестели как новые. Как настоящие. Внутрь они заходить не стали — так и остались стоять у закрытых дверей. Но Шото почему-то был уверен в том, что если бы они действительно захотели, то запросто смогли бы их открыть. Мидория осторожно погладил одну из ближайших к нему металлических статуй по голове и сказал: — Говорят, они исполняют желание, если погладить их, — Мидория аккуратно провел рукой по голове медной лисицы еще раз. И сделал это так аккуратно, бережно, будто бы это и вовсе была самая настоящая живая лиса, в любой момент готовая его укусить. Та заблестела чуть ярче — Мидория стряхнул с ее головы всю накопившуюся за лето пыль. — Попробуешь? Отказываться Шото не стал, пускай и не был поклонником загадывания желаний, и в какие-то божественные силы особо не верил — по крайней мере все то, о чем он просил в детстве, так никогда и не исполнилось. И если бог — тот, кто заставил его так страдать, Шото не думал, что попроси он еще раз у каких-то старых лисиц, и все вдруг изменится. Поэтому он просто провел по холодному металлу рукой, прикрыл глаза и подумал первое, что пришло в голову, особо ни на что не рассчитывая: «Хочу, чтобы лето скорее закончилось.» Уши лисы заблестели чуть ярче на солнце — Шото отряхнул пыльную руку о джинсы. Затем они вернулись на главную улицу, и Мидория вдруг повернулся к Шото: — Когда загадываешь желания, всегда чуть легче становится жить, — склонив голову, сказал он и вновь от волнения, кажется, схватился руками за ремень своей поясной сумки. — По крайней мере, есть во что верить. Шото внимательно на него посмотрел. — Но когда они не сбываются, становится еще хуже. — Зато появится повод загадать еще одно: когда-нибудь, да исполнится, — беспечно ответил он. — Главное — не терять надежду. Шото подумал о том, что, видимо, уже очень и очень давно ее потерял, а потому особо ни во что не верил и ничего не ждал — попросту позволить себе не мог. Мидории, если честно, он в этом плане немного завидовал. — Ты, конечно же, не скажешь, что загадал? — Скажу, когда исполнится, — ответил Шото, засунув руки в карманы джинсов. На тему желаний они больше не говорили. К удивлению Шото, Мидория не чувствовал себя неловко рядом с ним: он постоянно болтал о чем-то своем, рассказывал о том, как они здесь живут, и как он иногда собирает ракушки и ловит раков на берегу. Мидория также был тактичным: не пялился на Шото и его странные волосы, на его лицо и почти не задавал никаких вопросов — только изредка интересовался о всяких незначительных мелочах. И Шото сам не понимал, почему находил чужие рассказы интересными, внимательно слушал и иногда даже сам спрашивал у него что-то, чтобы совсем немного поддержать разговор. И возникало иногда чувство, будто Мидория и вовсе не говорил ни с кем неделями, а теперь, когда у него появилась такая возможность, — он ни за что не собирался упускать этот шанс. Да и в целом Мидория казался по-странному комфортным для Шото человеком: пускай они и были знакомы неполный день в сумме, но с ним он не чувствовал этой противной и липкой неловкости. Шото обычно об этом почти и не переживал. Но сейчас было просто приятно. И Шото был уверен, что это такой особый дар — бывают же люди, с которыми даже молчать приятно. А разговаривать, или же просто слушать, как в его случае, — еще лучше. По крайней мере, это все и правда было куда интереснее, чем тупо стоять на пляже и рассматривать прямую линию горизонта по два часа, пока не замерзнут ноги и пока не станет уж совсем как-то глупо там стоять. Они еще долго плутали по узким безлюдным улицам, проходили мимо странных маленьких магазинов с всякой чепухой, и Изуку рассказывал ему всякие истории, и, пускай ничем особенным они не отличались, слушать его было одно удовольствие. Вечер пролетел незаметно, но, по словам Изуку, обойти они успели примерно половину — и не сказать, что Шото был в огромном восторге от всего увиденного, но он был доволен тем, что согласился прогуляться с ним, а не остался торчать на этом чертовом холодном пляже. Когда уже совсем стемнело — Шото даже и не заметил — они вновь оказались на берегу. — Встретимся завтра? — предложил Мидория, немного нервно сжимая в руке края своей белой футболки. — Если тебе еще не надоело. — Не надоело, — Шото пожал плечами и бездумно поправил волосы. — По крайней мере, это интереснее, чем стоять на берегу и смотреть на воду. Мидория на его честность лишь улыбнулся и прикрыл рот рукой, пытаясь сдержать смешок. — Хорошо, тогда… ну, до завтра?.. — Пока. На этом они разошлись в разные стороны. Шото сегодня, конечно же, впервые за, кажется, всю свою жизнь пропустил ужин, совсем позабыв о времени, находясь в приятной компании. Хорошо хоть не столкнулся со своим отцом — тот наверняка был до ужаса им недоволен. По пути в свою комнату ему встретилась лишь Фуюми: она только улыбнулась, на этот раз чуть более радостно, и позже принесла ему сэндвич с клубникой и холодный чай, чтобы он не ложился спать голодным. И, сидя у окна в своей комнате, Шото вновь смотрел на этот тупой океан, который все никак не менялся, и думал о том, что странно все это получается. Он не особо был против. Было, конечно, странное чувство, что, возможно, чуть позже Шото об этом пожалеет, но пока что… Пока что он позволял себе наслаждаться чужой компанией, ведь у него наконец-то была такая возможность. Впервые за долгое время. *** На следующий день после завтрака Шото умудряется подслушать разговор о том, что этот отпуск по большей части вынужденный и даже навязанный — в компании грядут перемены, и от этого их отец более нервный и злой в последнее время. И, будучи отстраненным на время от всяких дел, становился еще злее и раздраженнее, поэтому Шото лишний раз старался на глаза ему не попадаться. По крайней мере теперь он знал причины, пускай легче от этого и не становилось: его все еще продолжали порой донимать разговорами об обязанностях и долге. Сегодня он вышел из дома и почувствовал чуть больше энтузиазма, чем в любые другие дни, но старался об этом много не думать. В конце концов, все что угодно могло быть лучше, чем сидеть дома в противном ожидании того, что же случится дальше. По крайней мере теперь у него была хоть какая-то цель, чтобы выходить из дома. Как и вчера, Мидория своей болтовней заставлял Шото ненадолго отвлечься от всего плохого, что происходило у него в жизни. Изуку, кажется, тоже заметил это и потому вел себя более расслабленно. Они вновь гуляли по городу, там, где вчера еще не ходили, и в этот раз Шото умудрялся отвечать на чужие вопросы чуть чаще. Правда выходило безэмоционально, порою немного грубо, но Мидория вроде бы не обижался и внимание на это не обращал — лишь улыбался как-то по-доброму в ответ и продолжал говорить. Шото в один момент внезапно поймал себя на мысли, что ему нравится вот так проводить время — Мидория не был навязчив, говорил о всяких мелочах и рутине не скучно, даже интересно, и Шото напрочь умудрился забыть о том, что вечером ему вновь нужно будет возвращаться домой — туда, где все обычно сидят с недовольными лицами, говорят о всяких серьезных вещах и никогда — о всяких смешных глупостях и пустяках. — Не сказать, что это какой-то курортный город, но сюда все равно часто приезжают на лето, — рассказывал ему Мидория, пока они шли по, кажется, самой оживленной улице. — Здесь спокойно, но по сравнению с большими городами, конечно, и вовсе пустынно. Шото все хотелось спросить: как Мидория умудряется жить в таком месте и оставаться счастливым? Не помирает каждый день со скуки и не мечтает рвануть куда-нибудь подальше, где и народа и возможностей как-то устроиться в жизни побольше. Потому что, по мнению Шото, круглый год дышать этим океанским воздухом, каждое лето жариться под палящим солнцем и каждую зиму проводить в практически безлюдном месте — такое себе наслаждение. Никто из них не заметил, как быстро прошло время, и, только когда на улице окончательно стемнело и большая часть магазинов закрылась, Шото вдруг понял, что вновь безбожно опоздал на ужин, да и к тому же умудрился провернуть это во второй раз подряд. Он невольно задумался о том, как сильно им будет недоволен завтра отец. Видимо, у него не очень хорошо получилось скрыть усталость и раздражение от этих своих мыслей, из-за чего Мидория настороженно посмотрел на него и даже прервал свой рассказ о том, как однажды перевернул целое ведро с крабами, и они разбежались по всему дому. Шото отчасти было интересно слушать все эти странные бытовые истории Мидории просто потому, что у него в доме ничего интересно сроду не происходило, и даже представить что-то подобное у себя — практически невозможно. — Все в порядке? — спросил он обеспокоенно. Шото почему-то в этот момент совершенно не захотелось портить хороший вечер рассказами о своей отвратительной семье, а потому, зацепившись взглядом за круглосуточный комбини, мимо которого они как раз проходили, сказал: — Зайдем? — он пальцем указал в сторону магазина. Мидория в ответ лишь кивнул. Признаться честно, Шото в подобных местах бывал редко, просто потому что никогда не видел особого смысла заходить — сразу после занятий его всегда ждали дома и ни минутой позже, потому и не было у него времени гулять с друзьями и в подобные места ходить. Да и друзей-то у него особо и не было, если так подумать. Поэтому, неожиданно ослепленный ярким светом магазина после комфортной вечерней тьмы, он неловко осматривался по сторонам, думая, в какую сторону пойти, пока Изуку не потянул его за рукав к одному из прилавков с едой. — Ты голоден? У них здесь потрясающие сезонные предложения в летний период, я думаю, тебе это может понравиться. Шото оглядывал полки с едой, завернутой в пластик, с особым интересом — для него было немного непривычно видеть еду с таким смешным ценником, но вслух он, конечно, об этом ничего не сказал. Он в тот момент был слишком голодным для того, чтобы отказываться от еды. И уж точно не был каким-то противным снобом. Шото взял наугад салат и какой-то первый попавшийся сэндвич, особо не выбирая, с огромным желанием просто поесть, а потом посмотрел на Мидорию, готовый уже идти дальше. Шото заметил, как тот взглядом сверлил онигири в розовой упаковке на полке перед ним. — Хочешь? Мидория, будто бы очнулся от странного транса, тут же повернулся к нему и, похлопав немного глазами, стыдливо улыбнулся. — Нет, спасибо, я не голоден. Шото ему почему-то не поверил. А потому лишь поглядел на него странным взглядом и взял сразу две, прежде чем пойти в сторону кассы. Кажется, Изуку хотел ему что-то сказать, но попросту не успел. Шото так же, не глядя, захватил две коробки с соком — наверное, это был сок — он даже не посмотрел. Ему было все равно. Расплатившись, вышли из магазина: на улице уже успело немного похолодать, но они все равно, не сговариваясь, двинулись в сторону берега. Там и остались: у тех камней, на которых в прошлый раз сидел Мидория. Это был очередной прохладный летний вечер — в округе было тихо и во многих домах, которые было видно с берега, уже не горел свет — Шото изо всех сил откладывал мысли о том, как сильно ему влетит из-за последних двух дней, пытаясь сосредоточиться на своем ужине и океанском воздухе. — Знаешь, тебе не стоило, — начал вдруг Мидория, но Шото лишь посмотрел на него нечитаемым взглядом, прежде чем впихнуть в руки эти несчастные две пачки онигири и вторую коробочку сока. — Мне не сложно, — ответил он спокойно, открывая свой салат. — Тем более мне же нужно было хоть как-то оплатить тот факт, что ты тратишь на меня свое время. — Я бы не стал этого делать, если бы мне не нравилось, — сказал Мидория, все еще продолжая несчастно смотреть на еду у себя в руках. — Ну, просто чтобы ты знал. — Спасибо, — Шото посмотрел на него опять. — А теперь ешь. Изуку улыбнулся в ответ немного неловко, пожал плечами и только потом нервно разорвал упаковку, и начал есть. Так и сидели: Мидория задумчиво смотрел на воду и звезды с луной, которые там отражались, а Шото смотрел на него и ни о чем конкретном думать почему-то не мог. — И как тебе здесь? — вдруг спросил у него Мидория спустя некоторое время. — Все еще скучно? — Все еще скучно, — согласился с ним Шото, но затем быстро добавил: — Но с тобой интереснее. Изуку тут же одарил его благодарной улыбкой в ответ. Больше они не говорили, и, когда его руки опустели, а сок в коробочке закончился, и пришла пора расходиться в разные стороны, Шото, не успев особо даже подумать над своими словами, спросил: — Хочешь встретиться завтра опять? Мидория посмотрел на него, и выражение лица у него сначала было какое-то удивленное. Но удивление это быстро сменилось улыбкой — он вообще улыбался как-то слишком много и часто, по мнению Шото. Ему бы хотелось знать, откуда у Мидории столько сил. — С радостью! — он подскочил на месте от восторга, а потом будто бы что-то вспомнил и тут же немного расстроился: плечи его едва заметно опустились, а в голосе было чуть меньше энтузиазма. — Только мне показывать больше и нечего. — Ничего страшного, — тут же успокоил его Шото. — Придумаем что-нибудь другое. — Ну, тогда хорошо. Изуку больше на него не смотрел, но продолжал улыбаться. Домой Шото вернулся за полночь. *** На следующий день его, как и ожидалось, не выпустили из дома. Отец рвал и метал, ругался на пропущенный второй подряд ужин и за запущенную дисциплину, жаловался на то, что Шото шлялся не пойми где и не пойми с кем и возвращается домой слишком поздно. Тот в ответ только молчал и на отца почти и не смотрел. Если честно, Шото во время их «разговора» только и делал, что смотрел в окно на безмятежный океан, и толком одно понять все никак не мог — к черту все это отцу сдалось: ругать его и отчитывать, как неспособного ребенка. Разве смысл их поездки не был в том, чтобы они отдохнули? Это была не его, Шото, проблема, что он просто хотел отдохнуть от своей семьи и своей головы. Фуюми как обычно его потом успокаивала, говорила что-то и обещала, но Шото и так прекрасно знал, что отец пару дней позлится, да успокоится — все вновь будет как обычно, и все что Шото нужно будет делать — это вновь не ударить в грязь лицом при попытке играть хорошего сына. Шото в ответ лишь устало вздыхал и говорил, что уже давно ко всему этому привык. Привык строить из себя не пойми что, лишь бы его отец был доволен, хотя все и так знали, что доволен тот бывает практически никогда. А потому иногда и стараться вовсе не хотелось. В итоге, весь день был еще более серый и более унылый, чем было до этого — и Шото не знал, было ли тому виной отсутствие солнца на затянутом тучами небе или же все потому, что он заперт в четырех стенах и не сможет сегодня послушать истории странного парня с пляжа. Отец загрузил его работой и время тянулось по-привычному медленно: каждый час неприятно ощущался как вечность, и, когда наконец наступил ужин, Шото вдруг почему-то почувствовал себя более воодушевленно. Эта идея пришла ему тогда внезапно, томилась в нем весь ужин, пока отец сверлил его недовольным взглядом, и, когда наконец вся эта пытка закончилась, Шото все-таки принял ее и согласился попробовать. Оказавшись у себя в комнате, он сразу же запер дверь на замок на всякий случай и принялся ждать, пока все уснут. Еще часа через три, когда он уже решил, что было достаточно поздно для того, чтобы попытаться незаметно улизнуть, Шото положил подушки под одеяло, выключил свет и распахнул окно. Поток холодного океанского ветра тут же убавил его энтузиазм, но этот пустяк не заставил его окончательно передумать. Шото аккуратно выбрался через окно, оставив его открытым — не было здесь никаких воров, так как это явно было никому не нужно. Дальше он без проблем перелез через забор и поплелся на пляж — непонятно, правда, зачем. Чувство было, будто бы ноги сами двигались без его ведома, и очнулся Шото, только когда опять оказался перед этими холодными валунами. Заколдованными они были, что ли. А затем внезапно понял, что совершенно забыл о том, что оставил всю свою обувь у порога и сейчас стоял босиком — второй раз этот месяц, нет, за неделю, — оказался на ночном пляже без какой либо обуви. Чувствовал он тогда себя ужасно глупо. В этот раз Шото сам предложил встретиться и сам же не пришел. Ну, просто не смог. Оправдываться, наверное, было бы нелепо, и в чужих глазах он теперь выглядел как самый настоящий придурок. Ну, отчасти это все равно было правдой. Поэтому Шото так и стоял там снова как обычно, но было холодно, а он — босиком на холодном песке, как самый последний идиот, ради призрачного наслаждения и этого странного чувства бунтарства, о котором никто так никогда и не узнает. Сам процесс внезапного порыва принес ему наслаждение — конечная цель немного расстроила. Ну, наверное, в этом и был весь смысл. Постояв так совсем ничего, он устало вздохнул и хотел было уже пойти домой — ноги замерзли просто ужасно. Но стоило ему обернуться, как он взглядом наткнулся на Мидорию: тот стоял, смотрел на него как обычно и, может быть, даже улыбался. Или Шото просто хотелось так думать, вот он и видел то, что хотелось — луна сегодня светила не ярко, достаточно, чтобы не было кромешной тьмы и недостаточно для того, чтобы четко рассмотреть чужое лицо в четырех метрах от себя. На Мидории висела большая толстовка (даже пальцев видно не было), черные джинсы и красные ботинки. Шото на секунду показалось, что уже давно наступила осень, пока он здесь стоял. И в данный момент Шото думал о том, что и не знал вовсе: хотелось ли ему осени или нет. — Привет, — сказал Мидория и поправил сползшую с плеча толстовку непонятно темного цвета — Шото не мог сказать наверняка, какого именно — и так и стоял на месте. — Ты, эм, — вместо приветствия начал Шото, потому что в голове других мыслей не оказалось, и ему, кажется, было жизненно необходимо узнать это. — Ты не обижаешься на меня? — Не-а, — пожал Мидория плечами, вновь поправил толстовку. Шото отвел взгляд в сторону. — В конце концов, ты пришел сегодня. Просто слишком поздно. Шото неловко повел плечом в ответ, все еще продолжая рассматривать холодный песок. — Прости, — после пары секунд молчания сказал наконец Шото и вновь посмотрел на Мидорию. Тот улыбнулся. — Долго ждал? — Не особо, — ответил он, с легкостью забираясь на свое любимое место. Залез, обернулся на Шото и сказал: — Ты… Знаешь, не переживай, я не обижаюсь. Ты не особо похож на человека, который будет смеяться над другими таким образом. — Я рад, — честно признался ему Шото и даже попытался улыбнуться в ответ, но опять вышло не особо-то дружелюбно и, возможно, совершенно незаметно. Особенно в такой темноте. — А сейчас почему пришел? — Говорил же: мне нравится сюда поздно вечером приходить, — вытянувшись на камне, ответил Мидория. Пару мгновений, которые Шото казались вечностью, они молчали: Мидория смотрел на небо, Шото смотрел на него. Он почувствовал себя странно — кажется, они уже были в таком моменте, но сейчас ощущалось это немного иначе. — Тут спокойно. Мидория вновь посмотрел на Шото и спросил: — А ты почему босиком? — а затем жестом позвал к себе, предложил сесть рядом, и Шото не стал отказываться. — Из дома сбежал, — сказал он, когда оказался рядом. Места было не очень-то много — не ясно, как в прошлый раз он не заметил, что сидели они очень близко. Возможно, Шото просто слишком сильно успел замерзнуть и сам этого не заметил — он чувствовал жар, исходящий от Мидории и невольно прижался к нему плечом. Тот не отодвинулся. — Но ненадолго. На улице холодно. Мидория тихо рассмеялся, и плечи его задрожали. Шото старался на него не смотреть — они сидели так близко, и это было бы слишком заметно и как-то неправильно. Ну, ему так казалось. Поэтому опять смотрел вниз, на воду. Мидория смотрел на звезды. — У тебя что-то случилось? — спросил вдруг Изуку, а Шото от неожиданности вздрогнул — совсем ушел в себя и забыл, где он вообще находился. Мидория поэтому добавил чуть виновато: — Прости, если это что-то личное. — Все хорошо, просто, — Шото тяжело вздохнул, смахнул со лба челку, почувствовав усталость только лишь думая об этом. — Просто проблемы с отцом. Он разозлился из-за того, что я уже второй раз пропускаю ужин и поздно возвращаюсь домой. — О, — Мидория поерзал, нервно натянул толстовку на пальцы. — Прости. Шото все-таки не удержался, повернул голову в сторону и посмотрел на Изуку. — Твоей вины в этом точно нет. Он просто говнюк, — поделился с ним Шото. — И злой в последнее время как черт. Неудивительно, что ему хватило такой мелочи. Мидория грустно улыбнулся в ответ. — А завтра, ну, — начал Изуку несмело. — Завтра тебя выпустят? — Не знаю, — он ответил не сразу, раздумывая над возможностями. — Но если нет, то я опять уйду, когда все уснут. — Надеюсь, в следующий раз ты не забудешь про ботинки, — вновь посмеялся над ним Изуку, головой кивнув на босые ноги Шото. Тот пожал плечами в ответ и сказал: — Постараюсь. Некоторое время они сидели в тишине, снова смотрели на бесконечную линию океана и точно такое же бесконечное небо. Шелест волн успокаивал. Где-то вдали неспешно плыл куда-то одинокий рыбацкий корабль. Шото и правда замерз — в конце концов, он умудрился выскочить не только без обуви, но еще и в одной тонкой футболке, а летние ночи здесь холодные, не такие, как в душном городе. И пускай он уже начинал дрожать, уходить ему почему-то совершенно не хотелось. Хотелось дальше сидеть здесь, ни о чем не думать и просто знать, что он такой не один. Мидория, кажется, заметил его дрожь — в конце концов, они сидели близко, плечами прижавшись друг к другу и потому, немного поерзав, он вдруг стянул с себя свою большую толстовку и протянул ее Шото. — Держи. А то заболеешь. Шото сначала взял одежду в руки, поглядел на нее немного растерянно, а потом вновь перевел взгляд на Мидорию. — Но тогда заболеешь ты. Изуку в ответ лишь пожал плечами. — Я уже привык к такой погоде, — сказал он беспечно, а затем, вновь улыбнувшись, добавил: — Ну и по крайней мере у меня есть ботинки. Шото закатил глаза, но все равно едва заметно улыбнулся в ответ. — Спасибо, — сказал он, когда наконец натянул ее на себя. Даже ему эта толстовка была велика: Шото осторожно натянул рукава толстовки на пальцы, как делал это Изуку еще пару минут назад, пытаясь хотя бы немного согреть свои руки. — Не за что, — ответил ему Изуку. Шото вдруг стало тепло. И, если честно, он не до конца понимал почему: из-за толстовки или чего-то другого. *** В итоге отец злился еще дня три — Шото умудрился незаметно спрятать запасную пару обуви под кровать и в следующий раз даже не забыл нацепить на себя что-то теплее обычной домашней футболки. В эти дни они никуда не ходили, так и сидели на берегу: Изуку приносил с собой огромный плед каждый раз и горячий цветочный чай в термосе. И потому Шото и вовсе никак не успевал следить за временем — каждый раз домой они возвращались, когда начинало светать. И пускай он не высыпался, большую часть дня ходил уставший и еще более нервный, чем обычно, — ближе к ужину Шото всегда немного оживал. Там, сидя на берегу, они говорили о том, о чем днем особо и не поговоришь — ночью почему-то разговоры всегда были другие, но Шото с каждым разом на душе становилось чуточку легче, стоило ему хоть немного поделиться с Изуку тем, что тревожило его постоянно. В свою жизнь он особо не углублялся и говорил поверхностно, но Мидория будто бы видел его насквозь и лишний раз за словами в карман не лез. В ответ Изуку рассказывал ему о своей семье: говорил, что жил здесь вместе с мамой, а отца и вовсе не помнил. Делился воспоминаниями о детстве в большом городе и рассказывал о том, как этот городок у самого океана понравился ему с самого первого дня. Ему здесь было спокойно, и вовсе не хотелось никуда уезжать. Здесь Мидория был счастлив. Шото по-доброму ему в такие моменты завидовал — просто потому, что у Изуку уже было место, где он на самом деле был счастлив. И Мидория уверял, что когда-нибудь и Шото сможет такое место себе отыскать. Верилось с трудом. На четвертый день наказания Шото чувствовал себя уставшим и совершенно лишенным каких-либо моральных сил. Отец, будто бы назло, не давал покоя и постоянно твердил ему об одном, все больше погружая Шото в тоску и уныние. И, возможно, поэтому Шото не выдержал, не смог промолчать, как делал это обычно. Поэтому сегодня он рассказал Изуку практически обо всем: о своей семье, в которой почти все только и думают что о работе и каком-то непонятном успехе, про навязанное ему будущее и абсолютную, пугающую беспомощность. Изуку внимательно слушал его все то время, что он говорил, а потом вдруг сказал: — Ты не думал о том, чтобы, ну… отказаться от этого? — спросил у него Изуку. И пускай это звучало слишком наивно, Шото все равно позволил себе подумать над этим немного. — Вдруг у меня не получится? — после недолгих раздумий ответил ему Шото. Звучало это все, несомненно, красиво. Но на деле казалось нереально и почему-то до ужаса неправильно. — Но что если это сделает тебя счастливым? Ответа на этот вопрос Шото не знал. Изуку тем временем продолжал: — Я понимаю, хочется быть героем, бороться и терпеть все невзгоды, но это не какая-то манга, и иногда, — Изуку увлеченно разглядывал свои красные ботинки, вытянув ноги. Шото следил за его взглядом и слушал внимательно. — Нужно отступить, а то иначе так и будешь всю жизнь несчастен. Шото сидел, немного ошеломленный чужими словами, и совершенно не знал, что ответить. Признаться честно, о подобном он никогда не думал, возможно, даже боялся думать, а потому подобное предложение поразило его — как молния посреди ясного неба. — Просто, знаешь, мне кажется, в твоем случае это не бегство, — честно сказал ему Изуку и посмотрел прямо в глаза. — В твоем случае это спасение. В этот момент на лице у Изуку не было ни капли беззаботности и ни капли того подросткового задора, что был у него все это время. Шото понимал: Изуку говорил все это совершенно серьезно. Потому что хотел его поддержать. Потому что хотел ему помочь. И Шото абсолютно не знал, что с этими словами теперь делать. Между ними повисла тишина. Над головой тем временем висели яркие-яркие звезды, вокруг шумел океан, и волны спокойно облизывали берег — утомленный за день и пригревшийся у его левого бока Изуку сам не заметил, как положил свою голову Шото на плечо, да так и уснул. А Шото тем временем все продолжал сидеть неподвижно и думать о чужих словах, не зная, что теперь с этими мыслями делать. Они казались ему недопустимыми и неправильными. Они прочно засели в его голове и давали призрачную надежду на то, что потом все обязательно будет хорошо. Шото понимал, что это никогда не станет правдой, сколько желаний бы он не загадывал. Он смотрел на далекие звезды и думал, что, наверное, они точно знают ответы на все вопросы, но спрашивать у них казалось глупостью. Поэтому Шото просто смотрел и думал о том, что в, конце концов, все это никогда не имело смысла. На этом их поздние вечерние встречи закончились, а затем прошла и первая неделя прохладного августа. И больше они эту тему и не поднимали вовсе. Отец наконец остыл, и Шото в итоге еще больше все свое свободное время старался проводить рядом с Изуку: ему хотелось быть рядом, слушать чужие истории и просто проводить эти летние дни вместе. Когда он ловил себя на таких мыслях, ему вновь и вновь становилось не по себе — все это казалось неправильным. Шото не знал почему, но и рефлексировать над этим совершенно не хотелось. А потому он попросту это игнорировал. За первую неделю августа в принципе появилось слишком много мыслей, застрявших в его голове, которые Шото пытался игнорировать — и он не знал, стоит ли благодарить Изуку за это или же, наоборот, винить в том, что забил голову Шото еще больше. В среду второй недели, когда прогноз погоды был чуть более солнечным и теплым, Изуку решил устроить им самый настоящий пикник в лесу, потому что он свято верил: за лето обязательно нужно хоть раз сходить на пикник. Но погода к этому времени, вопреки всем прогнозам, лучше не стала, и, пускай солнце светило почти каждый день, холодный океанский ветер редко когда давал расслабляться. И потому Шото с радостью натянул на футболку свой любимый свитер, прежде чем выйти на улицу. С собой он взял те самые сэндвичи с клубникой, которые специально для них сделала Фуюми — они у нее хорошо получались. Шото, правда, не особо хотел рассказывать ей о том, с кем и как он проводил свое свободное время, но она его вынудила, и ему в итоге пришлось сдаться. В конце концов, сестра обещала ему прикрытие от отца, и ради этого стоило потерпеть немного издевок. Перед выходом она пожелала ему удачи и попросила быть осторожным, Шото в ответ лишь чуть дернул плечом, чтобы поправить сумку, и ничего ей не ответил. Они встретились возле берега — Изуку еще издали воодушевленно махал ему рукой в знак приветствия. В этот раз на Изуку была цветная глупая футболка с ужасной надписью — казалось, тот и вправду настолько привык к холодному ветру, что вовсе его не замечал. Или секрет его был в том, что внутри у него было свое собственное солнце, которое согревало его даже в неясные дни. Шото хотелось попросить Изуку, чтобы он с ним поделился. В руках у него была плетеная корзинка для пикника — Шото такие видел только во всяких фильмах — а еще не сползающая с лица довольная улыбка. Шото же все еще не мог понять, почему ему тоже хотелось улыбаться всякий раз, когда он видел Мидорию. Изуку в свою очередь просто трещал без умолку под ухом все то время, пока они шли через весь город. Они проходили мимо того самого храма, возле которого стояли в конце июля, и Шото обернулся посмотреть на тех самых пыльных лисиц: теперь ему казалось, что они с довольными улыбками на мордах провожали их пустым взглядом. — И тебе не страшно, если мы потеряемся? — спросил у него Изуку, когда они оказались на самом краю города и остановились посреди той самой старой брусчатой дороги, которая уходила в самую гущу леса, да там и обрывалась. Шото окинул взглядом деревья, верхушки которых, казалось, уходили далеко-далеко ввысь, и, пожав плечами, сказал: — Я уверен: ты и так знаешь мой ответ, — Шото опустил руку на ближайшее дерево, аккуратно прошелся пальцами по шершавой коре, а потом повернулся к Изуку, случайно поймав его взгляд. Тот понимающе улыбнулся и крепче сжал ручку корзинки руками. — Уж лучше потеряться в лесу, да? Шото ничего не ответил, и Изуку молча шагнул вперед. Лес встретил их приятной прохладой и мягким сумраком — все небо над головой закрывали высокие деревья, и изо всех углов была слышна жизнь: где-то далеко пели птицы, над головой шумели деревья, и мимо постоянно пролетали пчелы, гудели над ухом и иногда садились Шото прямо на волосы, но он не обращал на это никакого внимания. Шли они недолго, минут десять, пока наконец не вышли на небольшую цветочную поляну посреди леса. Здесь было красиво и спокойно — и это все, что нужно было Шото для того, чтобы попытаться поймать счастье за хвост. И пока Шото, застыв на месте, осматривался по сторонам, Изуку успел достать из корзинки огромный и мягкий клетчатый плед и расстелить его в самом центре — там, где между верхушек деревьев проглядывалось яркое голубое небо. Здесь было красиво. И очень-очень для Шото непривычно. — Чего ты там застрял? — Изуку оглянулся на Шото, вновь тепло улыбнулся ему. — В лесу что ли никогда не бывал? Шото опомнился, на деревянных ногах подошел ближе к Изуку и как-то неловко опустился рядом — сам не заметил, как оказался чуть ближе, чем это было нужно. На самом деле никто из них не придал этому никакого значения. — Не-а, никогда, — честно признался ему Шото, из сумки вытаскивая завернутый в целлофан сэндвич, а затем протянул его Изуку. — Будешь? — Спасибо, — сказал Мидория и вытянул руку, чтобы забрать десерт себе. На секунду он задумался — они продолжали держаться за этот чертов сэндвич и невольно касались друг друга пальцами. Шото прокашлялся, Изуку тут же отвис, едва заметно покраснел и спросил у него: — Ну и ну, чем вы вообще в этом городе занимаетесь? Шото пожал плечами. Кругом вкусно пахло цветами и мятой. — Если честно, я и сам порой не понимаю. Изуку откусил кусок от своего сэндвича, задумчиво его прожевал и вдруг повернулся к нему лицом, и сказал: — Хорошо, наверное, было бы прожить всю жизнь в лесу. Шото заинтересованно посмотрел на Изуку, вопросительно выгнув бровь. Изуку в ответ рассмеялся, заправил челку за ухо, а затем вновь отвернулся. — Я о том, — он откусил еще один кусок. — Что здесь жизнь предельно простая. И все эти проблемы, которые люди сами себе и придумали, кажутся пустяком. — Возможно. У них над головами пролетела стая чаек, направляясь в сторону океана. — Я никогда не думал, что жизнь в крупном городе так уж и интересна, — честно признался Изуку. — Там слишком много людей и слишком много проблем. — Ты прав, — согласился с ним Шото. Изуку многозначительно кивнул. — А тебе? — спросил он. — Тебе нравится там жить? Шото задумался. — Не знаю. — Как это — не знаешь? — Я никогда не думал об этом, — Шото устало откинулся на спину, отложив еду в сторону — у него совершенно не было аппетита. — Но когда я только приехал сюда, мне казалось, что жить здесь попросту невозможно, и очень хотел назад. — А сейчас? Сейчас ты все еще хочешь назад? В кустах размеренно стрекотали цикады, поднялся сильный ветер, и деревья зашумели сильнее. — Не знаю. Кажется, нет, — Шото прикрыл глаза, прислушиваясь к шуму природы. Доев, Изуку аккуратно отодвинул корзинку на самый край и сам прилег рядом. — Сейчас я точно знаю только одно: так растерян я не был еще никогда в жизни. Изуку вновь рассмеялся. — Ну, мне кажется это хороший знак. Шото не знал, что в этом вообще было хорошего, но спорить с ним не стал. Он в целом не всегда понимал, о чем именно говорил ему в такие моменты Изуку, но порою Шото казалось, что в его словах было что-то, к чему ему обязательно нужно было прислушаться. — Растерянность куда лучше скуки или несчастья, — поделился своими мыслями Мидория. — Это значит, что ты не стоишь на месте. — Возможно, ты прав. В этот момент, лежа посреди огромной цветочной поляны, Шото думал, что, возможно, Изуку всегда был в чем-то прав. *** После этого время как будто ускорилось — дни незаметно пролетали мимо, несмотря на то, что Шото пытался упорно это игнорировать: не смотрел на календарь и не считал проходящие дни. Каждый день он проводил вместе с Изуку: они часто гуляли по городу — многие улочки Шото уже начал запоминать и порой узнавать. Пару раз ходили на пирс смотреть на огромные корабли вблизи: как-то Изуку даже пытался рыбачить, но у него ничего не вышло, и в итоге он упал с пирса в воду. Шото сначала беспокойно пытался вытащить его на берег, а Изуку только весело над ним смеялся. Иногда они просто проводили время на детских площадках, весь день качаясь на качелях, и очень часто оставались на пляже до самого вечера, толком ничего не делая. Шото попросту наслаждался каждой минутой, проведенной рядом с Изуку. Но с каждым днем находиться рядом с ним становилось все сложнее — Шото хотелось быть ближе, поправлять чужие непослушные волосы и попросту прикасаться к нему просто так. Шото старался об этом не думать. Изуку же, как назло, тепло улыбался ему каждый раз, когда они встречались взглядом, и у Шото внутри каждый раз что-то ломалось, лопалось и разбивалось вдребезги. Были ли такие желания нормальны для обычных друзей? Шото не знал. И, несмотря на его маленькие неудобства со странными и непонятными мыслями, Шото нравилась такая странная и немного неспокойная рутинная жизнь, и с каждым днем ему все сильнее не хотелось, чтобы что-то менялось. Но под конец второй недели августа их дом наконец наполнился жизнью и чуть большей суетой — к ним на отдых присоединилась еще одна семья, те самые влиятельные коллеги с работы отца. И вся привычная рутина тут же рассыпалась. До определенного момента Шото было плевать, но потом его заставляли все чаще оставаться дома, сидеть с ними в гостиной, играть роль прилежного сына и выполнять все поручения, словно мальчик на побегушках. И это было ужасно. Шото справлялся, только потому что знал: в конце дня он снова сможет увидеть Изуку, посидеть с ним рядом и немного поговорить. Эта мысль помогала проживать ему день и не чувствовать себя так удрученно. Пару раз они всей семьей выходили в город и даже один раз умудрились побывать на пляже: это, очевидно, было не так интересно и до ужаса скучно. Когда рядом с Шото не было Изуку, все казалось другим. Скучным. Но затем ситуация стала еще хуже. Шото знал, что брак по расчету — то, чего он, скорее всего, избежать в этой жизни не сможет, но особо над этим никогда не думал и лишний раз не вспоминал. Это в принципе казалось чем-то далеким, тем, что точно не должно волновать его ближайшие лет пять или больше, если, конечно, ему повезет. Но ему, конечно же, не повезло. Поэтому сейчас он сидел вместе с Момо на кухне в неловкой тишине и не знал, почему от подобных мыслей ему может было так неприятно. Шото видел, что Момо была красива, и не мог ее ненавидеть или хоть как-то обижаться, даже если бы сильно хотел — он понимал, что она сама застряла в точно такой же ситуации. Она сама всего этого не хотела. Сегодня им как раз впервые сообщили об этом — никто из них не был удивлен. Шото, казалось, понял это, еще когда впервые увидел ее пару дней назад, но что-то мешало ему думать об этом. И как-то так получается, что сегодня они впервые за долгое время после ужина остаются наедине, на кухне, с кружками чая и теперь уже четким осознанием грядущего будущего, о котором они упорно старались не думать. И Шото, если честно, не до конца понимал, почему ему так неприятно и как-то обидно было сейчас на душе, и думать над этим слишком долго не получалось — все рассуждения сбивались в огромную кучу, а в голове почему-то каждый раз появлялись мысли о том, что ему хочется как можно скорее встретиться с Изуку и все-все ему рассказать. Думая об этом, ему становилось чуть лучше. Думая об этом, ему становилось не по себе. Они молчали — никто особо не хотел начинать разговор первым. Шото в принципе не знал, о чем ему говорить с людьми — Изуку обычно говорил сам и порою даже не требовал ответа часами, и поэтому с ним было легко. Сейчас же он в полной растерянности — пускай они и были знакомы уже пару дней и пару раз разговаривали о каких-то пустяках — ему все равно было некомфортно. Да и не знал вовсе, стоило ли вообще что-то сейчас говорить. — У тебя уже есть кто-то на уме, да? — вдруг спросила она, отпивая немного уже остывшего чая из кружки. Момо держится уверенно и даже гордо: спину держит прямо, а чашку в руках — изящно. У нее черные волосы, но в свете искусственных ламп они отливают больше синим. Шото же уже успел привыкнуть к зеленому. Да, она была красивой — Шото не мог этого отрицать. И очень, очень внимательной. — Что? — севшим голосом спросил ее Шото. Он пытался не выглядеть так, будто его застали врасплох, но у него чуть ли не на лице было написано, как сильно он был растерян. — Я знаю это выражение лица, — Момо поставила стакан на стол, аккуратно заправила челку за ухо и наконец посмотрела на Шото еще более печально. — Тебе уже нравится кто-то, не так ли? Шото показалось, что в этот момент он немного задыхается, и воздуха не хватает. Он чувствовал себя ошарашенно. — Впрочем, можешь не отвечать, — улыбнулась она. — И так все прекрасно видно. Шото отвернулся от нее, только чтобы не было возможности видеть ее понимающей улыбки, от которой на душе становилось уж совсем как-то тяжело. Первым порывом было желание сообщить ей о том, что это неправда, и ни о ком Шото и не думал вовсе. Но навязчивый голосок подсознания услужливо напомнил ему про Изуку, подкинул ему воспоминания о его улыбках и мягких волосах, которые при солнечном свете всегда почему-то отливали зеленым. И Шото кое-как сдержал тяжелый вздох, на секунду прикрывая глаза. И пускай Момо ничего толком и не сказала, ее слова запустили настоящую цепную реакцию в его голове, приводя сознание в еще больший кавардак, увели мысли в самую гущу вещей, которые он так усиленно пытался отрицать все это время. Возможно, она попросту открыла ему глаза на те самые очевидные вещи, которые он не хотел никак замечать и понимать. — Не стоит мне говорить, что я не права, — добавила она гвоздей в крышку гроба его отрицания. — В конце концов, сейчас ты обманываешь только себя. И Шото продолжал молчать, все еще пытаясь понять, о чем ему стоило думать в первую очередь и о чем говорить. Ему не хотелось признавать, что, о господи, она, кажется, была абсолютно права. — Я знаю, потому что у меня тоже есть кто-то, с кем бы мне хотелось быть на самом деле, — тихо и грустно сказала она. Шото вдруг резко захотелось на нее посмотреть: сложив руки на стол, она всматривалась в свой стакан с чаем, будто бы пытаясь на дне высмотреть все ответы на их с Шото вопросы. — Но я не могу. Шото невольно заглянул в свою кружку: там ничего не было. Ни чая, ни ответов. Он ей ничего не ответил — они сидели в тишине пару минут, каждый погруженный в свои нерадостные мысли. Шото казалось, будто бы он утопал в реке — плотину наконец прорвало и он не мог выбраться, не мог всплыть. Это не было великим открытием — отчасти он давно уже об этом догадывался. Но попросту не мог это никак окончательно осознать и принять. Шото думал о том, что, возможно, он себе все это выдумал, и это все только его проблемы. И было бы нечестно тянуть Изуку за собой на дно. — Есть кое-что, о чем я хочу тебя попросить, — вдруг сказала она, вырвав Шото из мыслей. — Что? — спросил он неожиданно хриплым голосом. Момо отодвинула уже опустевший стакан от себя и посмотрела Шото прямо в глаза. — Не трать время зря и будь с этим человеком, пока у тебя еще есть возможность. А затем поднялась со своего места, поправила вновь волосы и, проходя мимо Шото, на секунду положила свою руку ему на плечо, тем самым пытаясь подбодрить. — Лучше сделать и пожалеть, чем никогда и не пытаться вовсе, и потом всю жизнь жалеть о том, что так никогда и не узнаешь ответа, разве нет? А затем она ушла, оставив его сидеть одного на кухне вместе с пустыми стаканами и грустными мыслями. Это было нечестно. Они были знакомы всего пару дней — это их второй разговор за все это время, а она уже успела увидеть его насквозь, вывернуть все его чувства наизнанку, да так и оставить. Шото понимал, что она хотела как лучше. Но ему самому казалось, что лучше бы он никогда до этих мыслей не доходил. Уж лучше бы так и продолжал жить в неведении, счастливом отрицании и не думал ни о каких возможностях, и не перебирал в голове варианты «что если». Часы на стенке услужливо напомнили ему о том, что Изуку ждет его на пляже уже минут десять, и потому он решил запихнуть все это куда подальше и поразмышлять над этим чуточку позже, когда не нужно будет смотреть в чужие зеленые глаза и не думать о том, как сильно его хочется обнять. Когда Шото уходил — в этот раз прямиком через главную дверь, Фуюми его не остановила, просто пожелала удачи и сказала, улыбаясь: — Может быть, как-нибудь позовешь его к нам на ужин? — она поправила очки. — Я бы хотела на него посмотреть. Шото неловко и едва заметно покраснел, но ничего ей не сказал, так и ушел. Да, ему совершенно точно было плевать на слова Момо и на понимающий взгляд Фуюми, когда он уходил, и на злющего утром отца, который вновь будет доставать его разговорами о будущем, ответственности и дисциплине. Потому сегодня Изуку неожиданно встретил его теплыми объятиями и яркой улыбкой. Он обнимал его в ответ и думал о том, что от Изуку приятно пахло океаном, цветами и фруктовой жвачкой — Шото не хотелось его тогда отпускать. *** Следующий день выдался на удивление жарким — для этого лета это было какой-то редкостью — Шото уже успел привыкнуть к прохладному ветру и теплым свитерам, но сегодня было жарко даже в обычной футболке. В этот раз у них получилось встретиться днем, потому что Шото попросту не выдержал и решил уйти, пока все были заняты своими делами — никто, кажется, даже и не заметил, как он ушел. Чем ближе время подкрадывалось к концу лета, тем больше ему становилось все равно на отца, чужие слова и все его угрозы — все это казалось пустым звуком, пока Шото помнил о том, что где-то там его ждал один парень с зелеными глазами, теплой улыбкой и мягкими объятиями. Сегодня они медленно бродили по городу и прятались в тени деревьев: Изуку иногда смотрел на него немного задумчиво, но так ничего и не говорил. — Что-то случилось? — спросил у него наконец Шото, вновь поймав чужой взгляд на себе. Изуку пожевал губу, нервно заправил прядь за ухо и, отвернувшись от Шото, все же спросил: — Может быть, пойдем ко мне? — несмело предложил он. — На улице жарко, а у меня дома есть вентилятор и килограмм мороженого. — А мороженое с каким вкусом? — тут же спросил у него Шото первое, что пришло ему в голову. Странно это было: с Изуку он особо думать над словами не мог. Да и попросту не хотел — он никогда за подобное не осуждал. — Это, конечно, не так шикарно, как у тебя, но я просто подумал, — продолжал бормотать Изуку, и, кажется, вовсе Шото не услышал, зачем-то погрузившись в оправдания. Шото только улыбнулся. — Мидория. — А? — С каким вкусом мороженое? Тот посмотрел на него немного растерянно, подумал немного, а затем сказал: — Шоколадное. — Ну тогда пошли. Изуку тут же ему улыбнулся в ответ и как-то осмелел. Шото не стал говорить о том, что ему совершенно все равно, где и как Изуку живет — с ним ему было комфортно сидеть даже на холодных камнях посреди ночи. По пути они умудрились зайти в магазин, и Шото убедил Изуку, что ему просто необходимо было купить два литра холодного чая. Изуку рассмеялся, но спорить не стал. И пускай дом у Изуку был маленький, но зато очень-очень уютный: не было пустых стен и никакого «роскошного минимализма», от которого Шото уже порядком тошнило. Гостиная была и вовсе заставлена вещами, а ее стены завешаны картинами и фотографиями в дешевых рамках, но от того она казалась только уютнее. Дома никого не оказалось — Изуку как-то говорил, что часто остается один. Изуку усадил его на маленькую узкую веранду, выходящую во внутренний дворик, вытащил вентилятор, а сам ушел на кухню, оставив Шото наедине со своими мыслями: и они начинали зудеть у него в голове, как целый рой разъяренных пчел, стоило ему только остаться одному. Шото думал о многом: все никак не мог выкинуть слова Момо из головы — она кидала иногда на него неоднозначные взгляды, но тему эту больше они не поднимали. За это он ей был благодарен. Но так или иначе, Шото все равно не мог перестать думать о том, что ему, кажется, и вправду нравился Изуку — и он наконец-то был в силах это признать. Но также он четко понимал, что лето неумолимо приближалось к концу, потому что до сентября оставалось совсем ничего — даже воздух иногда пах уже как-то по-осеннему. И от того на душе и вовсе становилось как-то уныло. И он постоянно думал о том, что со своей симпатией делать и стоило ли об этом вообще говорить вслух. Шото почему-то казалось, что это было как-то неправильно — говорить о своих чувствах человеку, с которым скоро расстанешься и, возможно, больше никогда не увидишься. Почему-то казалось, что это было эгоистично. Но Шото также не мог перестать думать о чужих руках на своих запястьях — иногда Изуку брал его так за руку, когда они куда-либо торопились. Все не мог из головы выбросить картинку улыбающегося Изуку, когда они встретились в первый раз... И еще целая тысяча вещей, связанных с ним, все никак не хотели исчезать из его головы. И это все — словно песок застрявший в волосах — Шото никак не мог его вытряхнуть. А потом пришел Изуку, прервав все его размышления, и вместо мороженого принес порезанную на аккуратные куски дыню, и Шото больше не мог думать ни о чем, кроме как об Изуку, который облизывал липкие от сока пальцы и широко улыбался — просто потому что был счастлив. И у Шото тоже пальцы были липкие и, несмотря на работающий вентилятор, ему все равно было ужасно жарко. *** Спустя еще пару дней они лежали на теплом песке — солнце вновь одарило их визитом и немного пригрело землю. На горизонте чуть чаще дрейфовали мимо них корабли, а над головой проплывали огромные кучевые облака — Шото смотрел на них и в этот раз уже не боялся песка, который обязательно застрянет у него в волосах еще на несколько дней. Теплый ветер дул с юга. Изуку жевал фруктовую жвачку и пальцем указывал на облака, пытаясь убедить Шото в том, что они похожи на каких-то очень странных животных, которых и не существовало вовсе. Шото же ни о каких облаках и не думал — просто не мог — все время мыслями возвращался к тому, чтобы Изуку поцеловать. Не то чтобы он был в восторге от фруктовых жвачек, но эта мысль просто внезапно пришла к нему в голову вчера вечером перед самым сном и больше не оставляла. — Ты счастлив? — вдруг перебил все его мысли Изуку, поворачивая к нему голову. Шото чувствовал себя так, будто бы его поймали на месте преступления, а потому неловко отвел взгляд в сторону и снова посмотрел на небо. Хотя он точно не знал, с каких именно пор это преступление — думать о том, как бы поцеловать парня, с которым ты знаком всего пару недель. Шото немного растерялся, думая над вопросом — действительно странным и неожиданным. И если бы он только видел тогда, какими глазами на него смотрел Изуку, то без сомнений бы сразу ответил «да». — Наверное, — сказал он по итогу. В последнее время он не чувствовал себя так подавленно и ужасно, как раньше. И даже мысли его были легче — словно те самые облака над их головами — спокойно уплывали куда-то вдаль, пускай и возвращались обязательно всегда к одному. Изуку выглядел вполне довольным таким ответом, а потому перестал сверлить его взглядом и вновь уставился на небо. — Я тогда загадал желание... Ну ты помнишь те странные статуи? — продолжил он. Шото кивнул, напрочь забыв о том, что Изуку этого не увидит. Но тот, как обычно, не нуждался в словах. — Так вот, мне кажется, они и правда их исполняют. — И что ты тогда загадал? — вырвалось у Шото неосознанно. Он даже толком подумать не успел, и черт знает, что его тогда за язык тянуло. На горизонте прогудел корабль, стая чаек, испугавшись, взлетела над пляжем и сделала несколько огромных кругов прямо у них над головой. — Мы когда первый раз увиделись, ты выглядел таким несчастным, и мне в голову ничего лучше не пришло, чем загадать, чтобы ты был счастлив, — честно признался Изуку, не скрывая. Он все так же продолжал смотреть на небо, не отрываясь. И выглядел беспечно. Будто и правда просто так желал ему всего самого лучшего, несмотря на то, что они были знакомы такое короткое время. И пускай это ощущалось так, будто бы целая вечность прошла. Шото чувствовал, как сердце у него едва ли не остановилось, и стало так тепло на душе — теплее, чем от солнечных лучей в ясный летний дней. Теплее, чем под самым толстым одеялом в январскую вьюгу за окном. Ошарашенный, Шото вновь посмотрел на Изуку. Тот будто бы знал — посмотрел на него в ответ и улыбнулся. Улыбнулся так, как умел только он один на всем белом свете — Шото в тот момент уверен был, что никто больше не способен улыбаться так же солнечно и ярко, как это делал Изуку. На небе не осталось ни облачка, и у Шото в голове больше не было никаких мыслей. Только мысли о том, что он, похоже и правда был ужасно счастлив. Но привкус горечи от осознания своего положения не позволял ему совсем уж забыться. Он вспомнил свое ужасное, отвратительное желание о том, чтобы лето поскорее закончилось. И Шото, как только вспомнил об этом, сразу же почувствовал себя виноватым и ничего с этим поделать не мог. — А ты? Поделишься, что загадал? — будто бы прочитав его мысли, спросил Изуку. Шото немного нахмурился, почувствовав, как эфемерное счастье немного рассеивается, словно утренний туман. Он все еще улыбался Изуку, но на горизонте появилась вдруг грязная серая туча. Шото знал, что если рассказать о своем желании, то оно, скорее всего, не исполнится. И Изуку будто бы давал ему такую возможность. Возможность свое желание забрать назад. Но признаваться в этом Изуку в тот момент Шото почему-то совершенно не хотелось. Чувство было, будто это должно огорчить его даже больше, чем самого Шото. Поэтому он сказал: — Не могу, иначе оно не исполнится. Изуку понимающе ему улыбнулся и пожал плечами в ответ. — Ну и ладно. Надеюсь, это что-то хорошее. В этот момент Шото как никогда сильно хотел вернуться назад в прошлое. Правда не совсем понятно, для чего именно: чтобы загадать другое желание или же чтобы побыть с Изуку подольше. Наверное, это и было бы его желание — быть с Изуку куда дольше, чем четыре недели летних каникул. Шото думал, что, наверное, это было очень наглым — просить у духов второе за месяц желание, потому что, к сожалению, его первая просьба опасно близка к исполнению — он совершенно не заметил, как прошло лето, и теперь он об этом ужасно жалеет. Но Шото все равно решился попытать удачу, а потому вновь посмотрел на яркое голубое небо, попросил, ни к кому конкретному не обращаясь, о том, чтобы лето никогда не заканчивалось, и ему никогда не нужно было уезжать. Он уже знал, что это было то самое желание, что никогда не исполнится и окончательно разобьет ему сердце. Наверное, Изуку забыл сказать ему тогда о том, что не стоит загадывать то, что с самого начала было обречено на провал. Спустя пару минут Изуку надоело пялиться на чистое небо и, потеряв все причины лежать на песке, он поднялся на ноги, и оглянулся на Шото, закрывая собой солнце, чтобы Шото не пришлось щуриться и спросил: — Может пойдем половим крабов? У Шото тогда в голове появилась мысль, что Изуку и был все это время его личным солнцем. Изуку улыбался как-то по-детски озорливо, а Шото думал о том, что это одно из самых дурацких предложений на свете, которые он только слышал. — Давай. Он даже не успел толком отряхнуться от песка, как Изуку потянул его поближе к воде. Потратили они на это дело в общей сумме около часа — уж слишком Изуку увлекся. И пускай он объяснял Шото несколько раз, как правильно их нужно ловить и держать в руках, тот все равно почти умудрился пару раз прищемить себе пальцы. Это чувствовалось глупо, потому что они ловили их, а затем отпускали, соревнуясь кто больше. И пускай пользы от этого было совершенно никакой (лишь шанс остаться без пальцев), Шото все равно получал удовольствие от этого ужасно глупого соревнования. Закончив с ужасающим счетом десяти к четырем (конечно же, в пользу Изуку), они забрались на самый край прибрежных камней. Медленно начинался закат, и небо из нежно-голубого превратилось в пестрое яркое полотно. Изуку смотрел на закат, свесив вниз ноги, Шото смотрел на Изуку. Ему хотелось его коснуться — аж руки чесались и его буквально к нему тянуло. Сопротивляться было до ужаса трудно. — Изуку, знаешь, я, — начал Шото, чуть наклонившись в сторону, и сам того не понял, как впервые за все это время обратился к Изуку по имени вслух. Шото вдруг заколебался и задумался над тем, что он, черт возьми, такое делал. — Да? — внимательно за ним наблюдая, спросил Изуку и повернул голову в его сторону. Шото, как только увидел его глаза и мягкую улыбку, сразу же послал все мысли куда подальше и молча к нему потянулся, не зная что толком мог тогда сказать. Ему просто хотелось быть чуточку ближе. Изуку заметил это, зачем-то прикрыл глаза и тоже едва заметно наклонился вперед. И тут мимо проплывал корабль: он громко прогудел где-то недалеко, и огромная волна, заставшая врасплох, неожиданно накрыла их с головой. И Шото на целую секунду, кажется, и вовсе отключился. А когда открыл глаза, вдруг понял, что лежал на спине, но уже на берегу — весь вымок до нитки и немного продрог. И все, что он мог видеть в этот момент, — это закатное небо, огромные розовые облака, беспечно уплывающие вдаль, и Изуку. Изуку с его огромными зелеными глазами, россыпью темных веснушек на лице и взлохмаченными волосами (на солнце они отливали зеленым). И Шото смотрел, не мог отвести взгляд и, кажется, даже вздохнуть полной грудью — и непонятно было, это от воды в его легких или от картинки, которую он тогда видел перед собой. Изуку тем временем что-то обеспокоенно щебетал, все еще низко нависая над ним — Шото особо не вслушивался. — Ты в порядке? Все хорошо? — Изуку аккуратно убрал с лица Шото мокрую челку, которая закрывала ему глаза. — Ты меня так напугал, господи, давай больше никогда... Пускай Шото и любил слушать его большую часть времени, но сейчас ему казалось это бессмысленной тратой времени. Тем более он сейчас чуть не захлебнулся холодной океанской водой, кажется, в неосознанной попытке Изуку поцеловать, так что ему явно уже больше нечего было терять. Поэтому он рукой зацепился за воротник чужой футболки и потянул Изуку на себя, заставляя его оказаться еще ближе. Руки у Шото немного дрожали от накатившего, словно волны, волнения. И не было никаких взрывов перед глазами и бабочек в животе — был только шум волн, холодный ветер и тепло прикосновений. Весь оставшийся воздух, кажется, и вовсе напрочь исчез из его легких, и Шото, к своему сожалению, быстро отстранился, закашлявшись. Изуку смотрел на него большими глазами, и лицо у него все покраснело, сливаясь с красками закатного неба. Выражение его лица было настолько растерянным и смешным, что Шото не удержался и, наверное, впервые за все время их знакомства открыто рассмеялся. Он думал о том, насколько же вся сложившаяся ситуация до жути нелепая. Из Шото, по правде говоря, вышел самый ужасный курортный любовник на свете. И Изуку смотрел на него ошарашенно, все еще нависая над ним, а губы невольно растягивались в улыбке. Шото только тогда заметил, какими влюбленными глазами смотрел на него Изуку, пока солнце светило ему в спину, и лето неумолимо клонилось к закату. — Ты мне нравишься, — сказал наконец Шото, успокоившись. Улыбка все еще играла на его губах, когда он положил свою холодную руку на чужую горящую щеку. Стоило ему только это сказать, как огромный груз свалился с его плеч и дышать стало совсем немного полегче. Изуку склонил голову. — Ты мне тоже, — и улыбнулся. Изуку аккуратно помог Шото подняться на ноги — крепко держал за руку, тянул на себя. И Шото наконец смог открыто признаться себе в том, что не хотел сейчас отпускать его руку. Вот и стояли они на берегу по щиколотку в холодной воде: все до нитки промокли и замерзли ужасно — вода холоднее июльской, но они все равно стояли и смотрели друг на друга, за руки держались, и солнце красиво садилось где-то на горизонте. Шото, наверное, поэтому и не выдержал: и вид слишком красивый, и ситуация странная, и Изуку просто завораживающий с этой его глупой улыбкой до ушей и покрасневшим лицом. И поэтому Шото поцеловал его еще раз — свободной рукой цеплялся за чужие плечи и прижимал его к себе еще ближе — Изуку и не думал отстраняться. И океан на фоне шумел, волны взволнованно разбивались о берег, и вокруг ни души — словно они застряли в каком-то романтическом фильме, честное слово. Когда они отстранились друг от друга, солнца уже почти не было видно, и последние лучи будто бы обнимали их на прощание. Шото вновь провел рукой по чужой щеке, заправил за ухо непослушные волосы, как и мечтал сделать все эти дни, и безотрывно смотрел на Изуку, пытаясь запомнить его лицо как можно лучше. Тот только и делал, что продолжал улыбаться, и ничего не говорил. А затем солнце окончательно село. Особая магия заката прошла — все вновь стало каким-то серым и скучным. И чувство было, будто бы в раз стало еще холоднее. Но Шото этого совершенно не заметил. — Пошли, — Изуку потянул его за руку в сторону города — подальше от пляжа и холодной воды. Шото было все равно, куда они направлялись, потому что тогда он был согласен идти куда угодно — лишь бы подольше остаться с Изуку. Лишь бы как можно дольше не возвращаться домой. По пути они чихают раз десять, если не больше, а ветер становится холоднее и пробирает до самых костей. Шото, может, и хотел предложить Изуку свою кофту, но в этот раз они оба промокли, и смысла в этом не было никакого — а потому он лишь крепче сжимал чужую ладонь в своей. Всю дорогу Изуку смеялся, рассказывал еще большую чепуху, которая не имела и вовсе никого смысла, а Шото искренне этим наслаждался. В итоге они буквально завалились к Изуку домой, словно маленькие дети: так и держались за руки, и вода с них лужей стекала в коридоре у самого порога. В этот раз мама Изуку была дома и взволнованно что-то щебетала у них над ухом, а Шото опять не слушал и пытался не улыбаться, как самый настоящий дурак. Единственное, что тогда Шото знал наверняка — это то, что она не ругала их и не жаловалась, лишь смотрела с искренней заботой и любовью в глазах. Спустя минут сорок они уже сидели вместе на одной узкой кровати: на Шото были вещи Изуку (как хорошо что он любил носить оверсайз), а в руках была кружка горячего травяного чая. Изуку прижимался близко к нему, все еще пытаясь согреться, и Шото не знал, отчего у него внутри все теплеет: от горячего чая или оттого, что он просто чувствовал чужое дыхание на своей шее. Шото думал о том, что это, пожалуй, самый лучший день за все его лето, за весь этот год. Он осторожно убрал опустевшую кружку на пол и прижался к Изуку ближе — тот положил подбородок ему на плечо и обнял двумя руками. Шото подумал о том, что все-таки нашел то самое место, в котором он мог быть счастлив. Они больше ни о чем не говорили — попросту наслаждались компанией друг друга, пока Изуку вновь не уснул у него на плече. Шото смотрел на него недолго, вновь поправил спавшие на глаза волосы, потому что он ничего не мог с собой поделать — ему это дело очень нравилось, а затем и сам закрыл глаза. И заснул. *** Оставшиеся дни и вовсе проносятся пущенной в никуда стрелой мимо них. Они часто бывают на берегу, много говорят и сидят друг к другу еще ближе обычного. Иногда уходят гулять глубоко в лес — бродить по забытым тропинкам, обязательно держась за руки. Чуть чаще они ходят к Изуку домой — смотреть фильмы по дивиди и есть десерты, которые им приготовила Инко. И Изуку обязательно неловко краснел каждый раз, когда Шото касался его (неважно: случайно или специально), поправлял непослушные волосы и осторожно притягивал к себе, чтобы поцеловать. Но так или иначе оба они были счастливы. А потому никто и вовсе не был готов к тому, что последний день лета все-таки наступит. Как и обычно они встречаются на пляже — в этот раз Изуку тянет его в сторону своего дома, но уже молча, и ничего даже не спрашивает. Они вновь держатся за руки, и Изуку все еще ему улыбается, но честно признается, что попросту не знает, о чем говорить. Шото его понимает — в такой день так и хочется обсудить все на свете, все то, о чем они не успели поговорить, но в итоге получается только молчать, потому что и говорить-то страшно, если честно. Сегодня Инко нет дома — она вновь уехала в ближайший центр по работе на несколько дней. Поэтому в этот раз на ужин они едят ванильное мороженое, которое Изуку нашел в холодильнике, и смотрят фильмы у него в комнате. Первое время Шото правда пытается. Пытается смотреть, делать вид, что все в порядке и все как обычно, но странная напряженная атмосфера душит его и не дает покоя. А затем Изуку сам тянет его на себя и целует, прижимает его к себе как можно сильнее, цепляется руками и прижимается ближе, и поцелуй по вкусу выходит каким-то отчаянным и грустным. Шото отстраняется, гладит Изуку по щеке и смотрит ему в глаза. Тот накрывает чужую руку своей, ластится, как самый настоящий щенок, и грустным взглядом смотрит в ответ. — Не стоит раньше времени думать о плохом, — говорит ему Шото, крепко обнимая. — Я все еще здесь. Изуку прячет лицо в перекате чужого плеча и тихо, устало вздыхает. Они сидят так некоторое время — греются в объятиях друг друга и ни о чем не говорят. За окном постепенно смеркалось, позабытый ими фильм про супергероев уже подходил к концу, и в комнате совсем стемнело, стоило только финальным титрам появиться на экране. Изуку отрывается от Шото, но ненадолго — тянется за пультом, чтобы выключить телевизор: после этого комнате окончательно темнеет, и только свет уличного фонаря из окна позволяет видеть хоть что-то. Шото наблюдает за Изуку внимательно и видит, как тот задумчиво смотрит в пустоту, от волнения кусает губы и пальцами мнет темные простыни. А затем что-то вдруг происходит, и Шото не успевает понять, когда весь мир переворачивается с ног на голову, и как он оказывается сидеть на чужих бедрах: Изуку тянет его на себя, цепляется руками за плечи, и ситуация эта теперь кардинально отличается от той, что была на пляже пару дней назад. Сейчас они уж точно были совершенно одни и лежали не на колючем и холодном песке, а на мягкой и теплой кровати. И теперь уже Шото нависает над Изуку, и все, что он может видеть при электрическом свете уличного фонаря — это блеск зеленых глаз и темные-темные волосы на подушке. Не было ни заката, ни океана, ни пляжа — не было ничего, кроме Изуку и его теплых поцелуев. Он улыбается в поцелуй, как-то отчаянно прижимается еще ближе и холодными от волнения руками забирается Шото под рубашку. Тот на секунду будто бы отключается — в голове у него происходит короткое замыкание — он отстраняется, лбом утыкается Изуку в плечо и пытается привести дыхание в норму, и чувствует, как предательски у него горит лицо. — П-подожди, — Шото поднимает голову и аккуратно хватает Изуку за руки, пытаясь остановить того ненадолго. Им двоим из-за поцелуев не хватает воздуха, и они тяжело дышат, пока смотрят друг другу в глаза. В тусклом свете Шото видит, как Изуку ему улыбается. — Ты… Я… Он не находит никаких слов, чтобы описать все то, что свернулось у него в груди плотным клубком — только и делает, что глупо хлопает глазами да прижимает чужие руки к своей груди. Изуку наверняка может чувствовать, как ошалело бьется у Шото в груди сердце. — Ничего страшного, если тебе нечего сказать, — задыхаясь, произносит Изуку и вновь тянет Шото за ворот рубашки на себя до тех пор, пока между ними не остается почти никакого пространства. — Просто расслабься. И затем целует его опять. Шото в итоге сдается. Поддается чужому напору и позволяет себе немного расслабиться, пускай все еще не знает, куда деть свои руки, а потому беспорядочно водит ими по чужому телу, зарывается в темные волосы и медленно умирает внутри. Изуку же будто бы и вовсе кто-то подменил: он выцеловывает ему скулы, спускается ниже и теплым носом ведет по шее, горячим дыханием согревает ключицы. И так доверительно жмется, что у Шото, кажется, еще немного и сердце не выдержит, и лопнет, словно воздушный шарик. Они совершенно не замечают, как с Шото сначала слетает рубашка, а Изуку неосторожно скидывает куда-то на пол свою футболку с до ужаса смешным принтом — и, о господи, Шото понимает, что все это время на Изуку были шорты с завышенной талией — это вдруг становится последней каплей его самообладания. Минуты растягиваются в часы, тянутся словно вечность, и Шото впервые по настоящему наслаждается каждой из них. Наслаждается Изуку, который такой податливый, теплый и до боли хороший — он теряется в его глазах, в его объятиях, подставляется под поцелуи и так же отчаянно целует в ответ. Изуку аккуратно руками ведет по его шее и царапает спину короткими ногтями — у Шото мурашки разбегаются по всему телу, и ноги сводит приятной судорогой. Изуку оказывается его личным благословением и одновременно с тем — самым жестоким проклятьем. И Шото не знает, сколько проходит времени к тому моменту, как все заканчивается, и они остаются лежать в обнимку на узкой кровати под тонким одеялом. Изуку тяжело дышит ему куда-то в шею, все еще близко-близко прижимается и обнимает двумя руками. Шото подбородком утыкается Изуку в макушку — чужие, взлохмаченные больше обычного, кудри щекочут ему щеки, и он отчаянно пытается запомнить запах его волос. — Хорошее вышло лето, правда? — смеясь, спросил Изуку, заглянув Шото в глаза. — Ага, можешь не сомневаться. Шото, наверное, еще многое хотел ему тогда сказать, но уставшие и вымотанные, как физически, так и морально, они быстро проваливаются в сон, так и оставив невысказанными множество мыслей и чувств. Возможно, тогда это и правда не имело никакого значения. И, когда Шото просыпается посреди ночи, он все еще чувствует чужое дыхание на своей шее — Изуку прижимается к нему даже во сне: цепляется за его руку и довольно улыбается. Впрочем, как и всегда. В груди было тепло, а в голове ненадолго установился блаженный порядок, будто успокоившийся после бури океан: солнце наконец выглянуло из-за туч, и пейзаж перестал быть таким до смерти унылым и серым. Шото наконец-то мог это увидеть. И он чувствует себя правильно — будто бы все так и должно было быть. Будто бы обнимать Изуку, пока тот спит, — это самая правильная на свете вещь. Они забыли закрыть окно: холодный, уже осенний, воздух наполнил комнату запахом надвигающегося дождя. Шото осторожно накинул обратно тонкое одеяло, которое они умудрились сбросить во сне, — в комнате все-таки было холодно, но не было никаких сил и желания подниматься с кровати, чтобы закрыть это чертово окно. Через пару минут начинается ливень. Шото еще немного посмотрел на Изуку, прежде чем осторожно поцеловать в лоб и заправить за ухо темно-зеленые, пахнущие океаном и полевыми цветами волосы. На секунду он вспомнил все те слова, которые Изуку ему говорил. Шото, кажется, наконец-то знает, что ему нужно делать. И перед тем как окончательно уснуть, Шото позволяет себе поверить в то, что все обязательно будет хорошо, если он постарается. На этом лето заканчивается.