This Their Desolation

Я видел сон… Не все в нем было сном. Погасло солнце светлое, и звезды Скиталися без цели, без лучей В пространстве вечном; льдистая земля Носилась слепо в воздухе безлунном. Час утра наставал и проходил, Но дня не приводил он за собою… И люди — в ужасе беды великой Забыли страсти прежние… Сердца В одну себялюбивую молитву О свете робко сжались — и застыли. Стихотворение Байрона «Тьма» в переводе Ивана Тургенева. Ремус привык ждать. Он знает, как разделять бесчисленные часы на части, чтобы можно было ими управлять, как распределить время так, чтобы ум был занят и не было желания смотреть на часы. Камень падает с его души, облегчая бремя времени и ожидания. Он знает, что Сириус должен приехать в течение недели, но он не знает точного времени его возвращения. Он закупается продуктами: свежие овощи и немного курицы для человека, который, должно быть, наверняка будет голоден. Он готов. И тем не менее, ему трудно сосредоточиться на своей книге — тяжелый академический язык сбивает его с толку, так что ему приходится перечитывать одно и то же предложение четыре раза подряд. Он пробует прочитать что-то более непринуждённое — триллер о монахинях времен Французской революции и русских шахматистах, но даже запутанный сюжет и сексуальное напряжение не могут заставить его сконцентрироваться. Приготовление ужина — не самая лучшая идея — это дает ему слишком много времени на раздумья, но он, каким-то чудесным образом, умудряется испортить соус. Удерживать свое сознание от лишних размышлений оказалось не самой простой задачей, но большую часть времени ему это удаётся. Самое главное — постоянно вести внутренний монолог, произносить правильные слова и формулировать выражения, чтобы сосредоточиться на собственном языке, а не на второстепенных вещах. Но его слова и предложения буквально разваливаются на мелкие крупицы — большинство из них состоят из одного, другого и третьего. Ожидание — это то, с чем, по его мнению, он умеет справляться. Но ждать Сириуса, как обычно, было выше его сил. Он не сможет вынести безразличия, к которому тот так привык за последние тринадцать лет. Не заботясь о его приходе, о том, как долго он здесь пробудет, и что будет после. Он должен уметь ждать.

***

Сириус поедает испорченный соус. Ремус смотрит, как тот отламывает кусок дешевого и абсолютно безвкусного тоста, подчищая остатки пасты в тарелке. Его пальцы грязные. Но Ремус даже не думает просить его вымыть руки перед обедом. Сириус рассказывает ему о Гарри, о Турнире Трех Волшебников и о Волан-де-Морте. Ремус наблюдает за его шевелящимися губами, едва сдерживаясь, чтобы не облизать собственные. Они обсуждают предстоящие планы Дамблдора и дальнейшие действия, обговаривая все детали. Когда Сириус спрашивает, можно ли принять душ, Ремус ведет его в ванную, вручает полотенце и говорит, что приготовил для него старую спальню родителей. Потом он спускается вниз и моет посуду.

***

Тело Сириуса некрасивое. Кожа серая и онемевшая, даже виднеются отметины, о которых Ремус не хочет спрашивать. Он вспоминает былые времена, когда тело Сириуса было идеальным — красота тонких костей под кожей, быстрые движения сильных рук, которые касались его. Болезненно-приятные очертания его бровей. Он был настолько грациозным, что Ремус представлял себе маленькие крылышки в его, богоподобного Сириуса, ногах, при помощи которых он взмывал вверх, подобно герою комиксов. Но сейчас его походка была далека от идеала, впрочем, как и у Ремуса. И не только его глаза выглядели мертвыми. Сириус лежит на заднем дворе Ремуса полностью обнаженным. На улице слишком жарко, чтобы быть собакой, и слишком жарко, чтобы надевать одежду. Когда Сириус сказал, что планирует полежать на солнце в укромном месте позади дома, Ремус дал ему одеяло, охлажденную магией бутылку воды, и сказал, что он получит много витамина D от солнца. Когда Сириус говорит, что ему самому не помешало бы немного погреться, Ремус запинается и отвечает, что ему слишком жарко, а кроме того, у него много дел. Он возвращается в дом и убегает наверх. Он должен быть мертв. Почему он не умер? Я умер. Из окна второго этажа Ремус наблюдает, как Сириус подносит бутылку ко рту, делает несколько глотков и проливает немного воды себе на грудь. Когда ручеек спадает вниз к его животу, Сириус поднимает руку и со стоном обливает себя водой, наслаждаясь холодом под палящим солнцем. Будь Сириус моложе и красивее, это можно было бы считать за провокацию, вызовом для наблюдателя подойти в ожидании продолжения. Но это всего лишь человек, наслаждающийся передышкой от жары и временной безопасностью. Богоподобный Сириус.

***

Когда ему надоедает лежать под солнцем, он вбегает в дом и показывает Ремусу, где у него начинает шелушиться кожа. Возможно, под ней вскоре появятся новые клетки, и его кожа вновь станет гладкой и упругой. Ремус предлагает сварить зелье, чтобы снять воспаление, но Сириус лишь смеется и говорит, что есть нечто более опасное на свете, чем солнечный ожог. Он улыбается, нелепо высовывая розовый язык и обнажая сломанные зубы, и Ремус вздрагивает и говорит, что они должны привести его зубы в порядок. Сириус перестает ухмыляться. Само по себе заклинание не сложное, но оно требует концентрации и твердой руки волшебника. Ремус должен заставить свою руку замереть, прежде чем он осмелится приблизиться ко рту Сириуса — он не хочет рисковать его зубами из-за нервов. Тот сидит за кухонным столом, а Ремусу приходится стоять на коленях на полу, который не мыли уже много месяцев. Он портит свои брюки. Они оба дрожат к тому времени, когда все закончилось, и у Сириуса появились новые здоровые зубы. Он ощупывает рот языком, а Ремус наблюдает за ним, не дыша. Затем в двух дюймах от его лица появляется полуулыбка, и Ремус подаётся назад, падая на спину, торопясь уйти. Перед сном они не смотрят друг другу в глаза.

***

Ремус твердит себе, что не хочет, чтобы Сириус приходил к нему. Он не хочет, чтобы на него запрыгивали, внезапно целуя, лапали или флиртовали. Ему не нужен Сириус, чтобы вывести себя из апатии. Ремус наблюдает, как Сириус читает книгу, возможно, впервые за четырнадцать лет. Он почти хмурится, в попытке скрыть свое разочарование, прикусывает губу, стараясь контролировать панику. Но Сириус, никогда прежде не отличавшийся терпением, продолжает медленно читать страницу за страницей, знакомое слово за незнакомым. Он читает книгу, которую читал Ремус, ожидая его прихода. Корешок — потрескавшийся и старый, копия оригинала из вторых рук, но Сириус поглаживает страницы с таким удивлением и благоговением, что Ремусу приходится отвести взгляд. Он встает и идет искать чистую одежду для Сириуса, теперь, когда он похудел даже больше, чем сам Ремус, теперь, когда ему нужна его старая одежда. Сириус не привык к маленьким пуговицам на рубашке, которую дал Ремус, и ему не стыдно просить его о помощи. Молодой Сириус ни за что и никогда не попросил бы о помощи, и Ремус все еще не может свыкнуться с этой мыслью, но в его голосе нет намека на разочарование, когда он говорит, что не в состоянии этого сделать. Ремус колеблется, прежде чем предложить свою помощь, но унижение, которого он боится, совершенно не беспокоит Сириуса.

***

Тогда они не говорили о том, почему потеряли друг к другу доверие. Ремус задается вопросом, не хочет ли Сириус поговорить потому, что не может вынести разговора об этом, или потому, что боится, что Ремус не сможет. Но тот, наконец, решается спросить: — Когда ты увидел меня на карте. Почему ты никому не сказал, не сказал Дамблдору, что Сириус Блэк — в замке? Почему ты пришел один? Ремус сглатывает. Почему? Потому что в течение двенадцати лет я этого не делал. Потому что это был ты. Потому что это был ты, и я не мог не воспользоваться шансом увидеть тебя, даже если бы ты был убийцей и предателем. Он не думал ни о Питере Петтигрю, ни о Северусе Снейпе, ни о предательстве, ни о студентах, ни о волчьем противоядии. Его сердце билось слишком быстро, пол под ногами шатался, а взгляд расплывался из-за той точки на карте «Сириус Блэк», точки, которая оставалась неподвижной. — Нет, я не думал об этом. — Ох. Потому что он не думал о том, что Питер сбежал, Сириус был в бегах, а Волан-де-Морт вернулся. Он старается не думать об этом, но по ночам не только жара не дает ему уснуть. Однако, он научился контролировать свои мысли, которые причиняли ему боль. Сириус с усмешкой закрывает книгу, прощается и поднимается наверх. Ремус обхватывает голову руками и думает о неудаче и о том, что он никогда не сможет ее пережить.

***

Сириусу снятся кошмары. В доме тонкие стены, и Ремус слышит, как он хнычет во сне. Иногда он думает о том, чтобы встать и пойти в комнату Сириуса, но… Тот просыпается сам. Ремус помнит каждый испуганный стон, который тот издает, когда просыпается — вдох и затем медленный выдох, почти как стон. Он слышит его каждую ночь, сквозь стены, и не уходит. К Сириусу всегда было нелегко прикоснуться. Удары и похлопывания по спине, быстрые, а затем снова удаляющиеся, но намеренные прикосновения, более продолжительные прикосновения — это совсем другое. И хотя Сириус мог щекотать мальчика часами, мог использовать собственные руки, чтобы атаковать, гладить и щипать (или что-то еще, думает Ремус и слегка усмехается), ему не нравилось, что кто-то другой прикасается к его рукам. Он слегка хмурился от дискомфорта и напряжения в мышцах, а затем бил ногой, или боролся, чтобы уйти прочь. У Ремуса были свои проблемы с прикосновениями, поэтому он редко подходил близко к Сириусу, чтобы потревожить его. Пока они не начали спать вместе — и тогда это были совсем другие прикосновения. Он может представить, как обнимает Сириуса, идет к нему в комнату и собирает его по крупицам. Но его руки начинают дрожать, когда он думает об этом, и Сириус, который избегает его, чтобы ненароком подойти слишком близко к Ремусу, вероятно, не захочет этого. Это все напоминает старые добрые времена, напоминает о тех людях, коими сейчас они не являются. Он слышит мучения Сириуса из-за ночных кошмаров и чувствует собственное сердцебиение, которое учащается со всхлипами за стеной. Уже несколько дней льет дождь — Сириус сидит на диване, а Ремус пишет письма. Его ноги слишком длинные для стула, а стол в гостиной слишком низкий, чтобы он мог удобно сидеть; в комнате горит камин и согревает озябшего Сириуса, а Ремуса это вполне устраивает. Блэк дает короткие комментарии по поводу людей, которым пишет Люпин, и его голос такой же резкий с аристократическими нотками, и из его уст в ленивой манере звучат ругательства. Ремус вздрагивал каждый раз при слове «блять» среди «скажите на милость» и «не знаешь ли ты», но сейчас это вызывало у него лишь улыбку. Его собственный голос огрубел от долгих месяцев молчания, но его греет мысль о том, что сейчас он говорит с Сириусом, и ему становится легче. У них не хватает дров для камина, но пока идет дождь, не было смысла их рубить. Когда костер гаснет, Ремус колеблется, а затем предлагает бутылку огневиски, давно забытую в шкафу. Сириус улыбается — ты уже написал достаточно писем, не так ли, Лунатик? Ремус почти улыбается, смотрит на стопку пергамента перед собой и идет за виски. Напиток согревает и развязывает петлю на шее. Он развалился на диване в тридцати сантиметрах от Сириуса, а в это время он уже подносил к губам четвертый стакан. Когда-то это выглядело бы грациозно, то, на что стоило бы смотреть, и Ремусу едва удается сдержаться, когда Сириус облизывает свои губы и прикрывает глаза. Это выглядит не слишком элегантно — стакан бьется о его зубы, и Сириус выливает несколько капель виски на подбородок. Ремуса буквально парализует, и он пытается удержаться от соблазна слизать эти капли — но он не должен этого хотеть, никогда. Он сидит неподвижно и ждет, пока утихнет его сердцебиение, и затем Сириус слизывает остатки виски с губ, и Ремус дергается. Он мог бы провести рукой между ними, но расстояние между их телами слишком большое. Достаточно трудно оставаться неподвижными, двигая лишь кончиками пальцев рук и ног, не боясь прикоснуться к чужому телу. После смерти Джеймса и Лили было до боли невыносимо прикасаться к кому-либо, но он научился контролировать ощущения от прикосновений чьих-то рук на своей коже и члена во рту. Но сейчас в воздухе витает непреодолимое желание, и он не знает, сможет ли преодолеть его. А сможет ли Сириус? И если он действительно чего-то хочет, ему придется раздвигать не только собственные границы сознания, но и границы Сириуса. Это самая ужасающая мысль из всех.

***

Он начинает думать о том, как прикоснется к Сириусу, как обнимет его посреди кухни, как застанет его в ванной и высушит его влажное тело своим языком, как прижмет его к стене и буквально высосет его душу изо рта, словно дементор. Сириус всегда приходил к нему, пугливый и неуверенный, но полный гриффиндорской храбрости (и, по мнению Ремуса, с некой долей дерзости), достаточной, что вывести бедного Лунатика из задумчивости. Он привык ждать Сириуса, он знал, как вести себя с ним. А Сириус, весь изголодавшийся и полный отчаяния, не давал времени для размышлений о прикосновениях пальцев на бедрах и горячего языка на локтях Лунатика. Но сейчас Сириус не придет к нему, и к Ремусу приходит осознание того, как долго он ждал этого.

***

Нарезая морковь, Ремус случайно режет палец и издает приглушенный звук. Сириус смеется, выходя из гостиной только если ты, но тут же осекся и взял себя в руки, осознавая, что все еще способен произнести такие знакомые слова, а глаза его тем временем широко распахнуты и взгляд его становится беспомощным от нахлынувших воспоминаний. Он смотрит на руку Ремуса — на капельку крови — и сглатывает. — Может, принести тебе что-нибудь, бинт или…? Ремус улыбается и не просит его воспользоваться палочкой. — Нет, все в порядке. У меня есть пластырь. — Хорошо. Ремус достает пластырь из ящика и наклеивает его на палец, чувствуя на себе взгляд Сириуса. Они оба смотрят на рану, затем Сириус поднимает голову и улыбается. — Никогда бы не подумал, что ты фанат Микки-Мауса. Ремус хмурится. — Они были по скидке… — Ясно. Губы Сириуса кривятся, и он разворачивается, чтобы вернуться в гостиную, но каким-то образом (каким-то образом? без всякого умысла — яростно думает Ремус) Ремус добивается своего, и они натыкаются друг на друга. И хотя они двигаются назад, двигаются назад немедленно, Сириуса пробирает дрожь, и Ремус чувствует, как его давно омертвевшие нервные окончания возвращаются к жизни. Он видит, как Сириус борется с желанием убежать, его зрачки расширены, а губы сжаты, и тут — удар, который выталкивает весь воздух из легких Ремуса — Сириус дрожит из-за него. Но не от страха или дискомфорта. Страх в глазах Сириуса знаком ему, и Ремус знает, что с этим делать, он понимает, что в данный момент единственный способ успокоить Сириуса — поцеловать его в щеку и осторожно прижать к себе, если они оба смогут вынести эти прикосновения. Однако, он этого не делает, и Сириус уходит, а у Ремуса почти случается сердечный приступ прямо на кухне.

***

В следующую ночь, когда он слышит стоны Сириуса, он вскакивает в постели. Он прислушивается, отключает свое сознание напрочь и встает. Он старается не шуметь, чтобы Сириус не узнал, что он идет, и натыкается на дверь, прежде чем открыть ее. — Сириус. Раздается кашель, глухой стон, а потом…: — Лунатик? Что ты здесь делаешь? Нет слов, чтобы объяснить это, и он не уверен, что слова — это то, что нужно сейчас Сириусу. И он почти уверен, что не сможет подобрать нужных слов. Он закрывает за собой дверь и подходит к кровати. — Лунатик. Он встревожен и, возможно, осознает, что собирается сделать Ремус. Но Сириус не отталкивает его, когда тот садится на его кровать. Он замирает, и Ремус слышит хриплое дыхание человека, которого будто бросили на землю. Он протягивает руку и гладит Сириуса по щеке. Это нелегко, ни разу не легко — Ремус проводит пальцами по телу Сириуса и чувствует дрожь. Он видит, что его руки заставляют Сириуса нервничать, что ему трудно лежать спокойно, но еще труднее двигаться. Дыхание Сириуса сбивчиво, и его голос прерывается, когда он говорит Ремусу о том, почему он не сделал и не может сделать этого — это слишком много. На мгновение Ремус испугался, но эти слова были слишком знакомы ему, и он знал как преодолеть этот страх. Его губы прочерчивают дорожку на ребрах Сириуса, выпирающие под ними, но дрожь утихает, его костлявые руки ласкают кожу, и Ремус чувствует, как большой палец на его запястье оживает. Он облизывает губы Сириуса и шепчет ему в рот отрывистые фразы о том, почему он не сделал этого, и почему он не смог, и что это — слишком много, и этого никогда не будет достаточно — снова и снова. Но рука, лежащая на его спине и подергивающаяся во сне — не мертва, и Ремус понимает, что он — не мертв. Он живет здесь и сейчас.