Close

— Хан Джисон. Имя острым копьем врезается в память, когда Господин Пак озвучивает его, хмурясь и нервно постукивая чуть отросшими ногтями по столешнице. Его гнусавый голос насквозь пропитан презрением, а небрежный жест, с которым он бросает на стол тонкую папку, красноречиво выражает всю концентрацию его брезгливости. Пак, поморщившись и демонстративно отряхнув руки, всем своим грузным телом откидывается на спинку винтажного кресла, обитого бархатной, багрового цвета тканью. То жалобно скрипит и на пару сантиметров смещается назад, но мужчина на это даже бровью не ведет, устремляя все свое внимание на вальяжно сидящего по другую сторону стола собеседника. Деловито закинув ногу на ногу, Минхо отвечает на его пылающий каким-то необъятным яростным огнем взгляд своим холодным, несколько отстраненным. Заинтересованность в деле он выражает легким кивком, прекрасно зная, что Пака это более чем устроит. — Этот сучонок, отец Хан Джисона, — начинает мужчина, даже не пытаясь разбавить едкую желчь, которая сквозит в тоне его голоса, — вырыл себе гребанную могилу, когда решил кинуть нас. Кинуть меня! — из его мелкого крысиного рта вылетает слюна. Минхо прилагает огромные усилия, чтобы брезгливо не поморщиться. — Ты должен знать его, Ли. Он управлял отмыванием денег в Йонсане. В сознании при упоминании едва знакомой фамилии всплывает неясный, достаточно расплывчатый образ, но Минхо вновь кивает, призывая продолжать. Он всегда предпочитал работать в одиночку, не желая иметь каких-либо дел с беспринципными ублюдками, которыми кишело окружение Пака, считая себя и свои методы выше того, чем оперировали прочие сошки. За столь явное высокомерие Минхо, откровенно говоря, ненавидели и презирали, но вся их дерзость и желание поставить зазнавшегося Ли на место ограничивались лишь косыми, неприязненными взглядами. Ведь не было в этой гнусной шайке человека, который бы не знал, насколько благосклонно к нему относится сам Господин Пак. — Этот подонок присвоил себе наши деньги и сбежал, как последняя крыса. И лучше бы ему сдохнуть где-нибудь в сточной канаве до того, как я до него доберусь, помяни мое слово, — глаза Пака опасно темнеют. Дрожащими от растущего в нем раздражения руками он ослабляет галстук, душащий его массивную шею подобно змее, кивает на папку, которую ранее бросил на стол, и продолжает. — Его сыночек — пока единственная ниточка, за которую мы можем зацепиться, чтобы выйти на след Хана. И я хочу, Минхо, — от прокуренного голоса по коже невольно пробегают мурашки, заставляя нервно поежиться, но Минхо ничем не выдает себя, внешне оставаясь предельно невозмутимым, — чтобы ты узнал о нем все. Адрес проживания, место учебы и работы, если имеется, окружение, где шляется по выходным. И самое главное — где сейчас скрывается его чертов папаша! Последнее Пак выкрикивает гневно, чуть ядом не плюется и бьет по несчастной столешнице массивным кулаком. Документы на его столе подскакивают и с шумом приземляются обратно. Минхо даже не вздрагивает — привык. Лишь хмыкает, смеется где-то внутри себя с чужой несдержанности и импульсивности; плавным движением берет в руки черную матовую папку и открывает. На первом же листе, с левого верхнего угла, ему с размытой фотографии улыбается совсем еще юный парнишка. Пиджак школьной формы велик в плечах, полосатый галстук ослаблен и спущен вниз до третьей сверху пуговицы белой рубашки. Пуговицы выше совершенно нескромно расстегнуты, из-за чего можно хорошо рассмотреть жестяной кулон прямоугольной формы, лежащий ровно на яремной ямке. На носу школьника красуется бежевый пластырь, угольные волосы тот будто не расчесывал неделю, а его щеки на вид кажутся невероятно мягкими. У Хан Джисона плавные черты лица и тонкие губы, но взгляд цепляется за чужой — какой-то озорной и со смешинками, немного нагловатый и вольный. Такой взгляд вполне характерен для семнадцатилетних подростков, не обремененных тягостями взрослой жизни. То, что Джисону на фотографии около семнадцати, Минхо не сомневается. Интересно только, сколько лет самой фотографии и сильно ли повзрослел сам Джисон. Наверное, он изучает фотографию дольше положенного, потому что через какое-то время Пак нетерпеливо прокашливается. — Заполни эту папку так, чтобы она стала неподъемной. Я же могу на тебя рассчитывать? Минхо с хлопком закрывает папку и обольстительно, довольно фирменно улыбается. — Конечно, Господин Пак. Положитесь на меня. Кланяясь, Минхо кривит лицо в отвращении ко всему происходящему и к человеку перед ним в частности, а после быстро удаляется, не желая ни на долю секунды задерживаться в пропахшем дорогим табаком кабинете. Он сжимает в пальцах почти пустое личное дело Джисона и горько, сострадательно выдыхает, сжимая губы в тонкую полоску. Еще один абсолютно невинный человек, который невольно вынужден расплачиваться за ошибки своих родителей.

***

Адрес найти не составляет особого труда — Чан, в очередной раз, безвозмездно помогает, клацает что-то одному ему понятное на своей клавиатуре, и уже через четверть часа Минхо видит на экране название улицы и номер дома. Выясняется, не то чтобы очень неожиданно, что тот около двух лет живет отдельно от отца и что матери его и след простыл, когда Хан старший связался с главой одной из самых крупных группировок Сеула. Минхо до боли кусает нижнюю губу, понимая, что сейчас Джисон совершенно один, и помощи ему ждать неоткуда. — Что будет с этим парнем? — угрюмо интересуется Чан, со скрипом откидываясь на спинку кожаного кресла. Его тяжелый взгляд бетонной плитой давит на плечи, в нем сквозит осуждение на пару с горьким сочувствием. Минхо не выдерживает — никогда не умел, — и тупит взгляд на колесико чанового кресла. Бан всегда смотрит так, что он начинает ощущать себя самым грязным, самым бесчестным и гнусным человеком на всем земном шаре. Последней сволочью, которой Минхо так опасается стать. — Я не знаю, — честно признается Минхо. — Вероятнее всего, Пак собирается шантажировать его отца. Вполне в его стиле будет угрожать расправой над сыном, знаешь же. Но только какой от этого толк? Я более чем уверен, что Хан старший плевать хотел на Джисона с высокой колокольни, иначе он не оставил бы его на произвол чертовой судьбы, сбежав, — Минхо закусывает губу, хмурясь и только сейчас в полной мере осознавая судьбу мальчишки. Чан повторяет его жест. — Пак просто избавится от его сына, когда поймет, что с этой затеи нет никакого прока. Или же угрозами заставит пахать на себя, чтобы Джисон отработал долг отца. В общем, у мальчишки в любом случае перспективы не самые радужные. Жаль, конечно, ведь на той фотке он выглядит, как диснеевская принцесса, а это, — Минхо неопределенно чертит перед собой руками полукруг, — не сказка с заведомо счастливым концом. Чан, ожидаемо, мрачнеет до состояния предгрозовой тучи. Искусственная кожа кресла вновь неприятно скрипит, когда он стискивает в крепкой хватке подлокотники. Минхо опускает голову и топит себя в океане собственной беспомощности. — Ты можешь этому помешать? — старший интересуется совсем тихо и наверняка наперед знает неутешительный ответ. — Ты же знаешь, Чан, — Минхо хмурится и позволяет горечи сквозить в собственном голосе. — Я окажусь в могиле, если дам слабину. Татуировка скорпиона на запястье, как самое позорное клеймо на всю оставшуюся жизнь, будто прожигает кожу ядом, который кровью разносится по всему организму, парализуя. Минхо царапает ногтями зудящую кожу, погружаясь глубоко в свои мысли.

***

Джисон, если верить полученному адресу, живет в достаточно бедном районе. Его отец не удосужился поделиться с сыном хотя бы малой долей тех денег, что осмелился присвоить себе и сбежать, наивно полагая, что подобное сойдет ему с рук. Как жаль, что в их «стае», как любил называть своих приближенных Пак, он пробыл слишком мало для того, чтобы выучить несколько простых истин: Пак не прощает предательства, Пак не прощает должников, Пак не прощает слабости и, что более важно — Пак помешан на мести, такой сладкой и удовлетворяющей, что все внутренности скручивает лишь от одной мысли о том, какую расправу готовит их босс в очередной раз. Минхо тормозит классический красный Хендай, каких в городе больше, чем хотелось бы видеть, чуть поодаль от нужного дома. Слепящее солнце отражается от гладкой поверхности капота, а спертый весенний воздух легкими порывами рвется в салон сквозь приоткрытое окно, едва перебирая каштановые пряди. Во дворе удивительно тихо и спокойно — по крайней мере, сейчас, — и Минхо позволяет себе ненадолго прикрыть саднящие от недосыпа глаза и расслабленно откинуться на мягкое сиденье. Бессонница, упрямая и назойливая, напоминающая Минхо его настырных бывших подружек, преследует с того самого дня, как ему дали новое задание. И не то чтобы оно сильно отличается от предыдущих — Минхо выполнял приказы более антигуманные и противоречивые в своей моральности, чем обычная и достаточно скучная слежка, но что-то скребет внутри по ребрам, настойчиво и предостерегающе, что-то такое сидит в соляной кислоте желудка, прогоняя аппетит. Быть может, это слова Бана, его цепкий и неодобрительный взгляд. Быть может, Минхо где-то глубоко, на самом дне обрыва своих мыслей знает, что сбором данных дело не ограничится. А еще может быть такое, что Минхо в Джисоне невольно видит себя из прошлого — этакое отражение в искаженном зеркале жизни. Ведь кому, как ни Минхо, знать, что родителей не выбирают, и порой фортуна, гаденько хихикая, играется с чужими судьбами. Именно по ее прихоти он сидит сейчас здесь, непривычно разбитый и морально уставший, надеясь, что Джисон не придет. Что он каким-то чудесным образом испарится, исчезнет из этого города, что почует опасность и сбежит, подобно своему отцу. Он не обязан — нет, не так, — он совершенно точно не должен стать разменной монетой в чужих скользких руках. Но Джисон, вопреки ожиданиям и наивным надеждам, показывается в конце улицы ближе к ночи. В сизом мраке Минхо видит лишь смутные очертания, но отчего-то абсолютно уверен, что это он. Убеждается, когда мальчишка проходит под самым близким от Минхо фонарем — бледный желтоватый свет вяло облизывает чужие очаровательно пухлые щеки. На нем светлые джинсы с десятками каких-то мелких нашивок, поблескивает пряжка черного ремня, белая футболка небрежно заправлена, а сверху накинута джинсовка. Бросаются в глаза спутанные осветленные волосы и неровная, хромая походка, а когда Джисон оказывается почти у порога своего дома, Минхо с удивлением отмечает на одежде грязь и нечто багровое, напоминающее засохшую кровь. Джисон болезненно хмурится и в один момент падает спиной на кирпичную стену, роется в карманах несколько секунд и вытягивает смятую пачку каких-то дешевых сигарет. Когда он чиркает перед лицом зажигалкой, прикуривая, в бледном свете языка пламени Минхо замечает разбитую губу и подбитые костяшки пальцев. Какого черта? Джисон, будто вовсе не замечая кровоточащую ранку на нижней губе, глубоко затягивается, блаженно прикрывая глаза. У Минхо дыхательные пути и легкие дерет никотином от одного взгляда на эту картину, но отчего-то она завораживает и не позволяет отвести изучающий взгляд. Сизый дым Джисон выпускает кудрявым облаком, который на мгновение окутывает его лицо, пряча от взгляда Минхо, а после растворяется в ночи, уступая следующему маленькому облачку. В этом есть своя эстетика, думает Минхо, ядовитая и спирающая дыхание, но эстетика. Джисону неожиданно идет, и данная картина отчего-то стоит перед глазами в эту длинную апрельскую ночь, когда Джисон, притоптав окурок, скрывается за дверью.

***

Спустя неделю папка становится значительно толще — вместе с ней растет и интерес Минхо к Джисону, такой неправильный и совершенно неоправданный, ненужный и мешающий, но абсолютно не поддающийся контролю. Минхо собственноручно собранное личное дело перечитывает внимательно, досконально изучая некоторые детали, а кое-какие факты хранит лишь в голове — Паку они вряд ли будут интересны. Едва ли он захочет узнать, что у Джисона неожиданно яркая, солнечная улыбка, преобразующая его обычно хмурое, достаточно неприветливое выражение лица во что-то совершенно ясное и ослепляющее, отдающее застоявшимся теплом летних вечеров. Что он ужасно худой, и это видно даже сквозь его излюбленные джинсовки с неизменно яркими и совершенно бессмысленными нашивками, и Минхо даже кажется, что выглядит тот несколько нездорово, но эти мысли куда-то испаряются, стоит только взглянуть на его щеки. Что Джисон каждый чертов раз курит, отравляя легкие едким дымом, прежде чем зайти домой, а Минхо смотрит на это, как заколдованный. Что Джисон сидит в его мыслях прочно и уходить оттуда не собирается, как и растущее в Минхо отвратительное чувство безнадежности, которое заставляет кусать губы в кровь. Джисону девятнадцать — Минхо думает, что это именно тот возраст, когда все идет по наклонной. Когда ты вдруг осознаешь, что взрослая жизнь уже вот — через дорогу, нужно лишь сделать пару неспешных шагов. Это переломная, опасная ступень жизни, когда будущее все еще видится тебе туманным и неясным образом, а ты лишь хочешь подольше задержаться на перепутье между вторым и третьим десятком. Неизвестность пугает до дрожи — Минхо слишком хорошо знакомо это чувство. В свои девятнадцать Минхо мечтал (о да, тогда он позволял себе мечтать и фантазировать о светлом, достойном будущем) о многом: о сцене, о ветеринарии, даже о собственной компании по производству какого-нибудь кошачьего корма. В свои девятнадцать Минхо абсолютно точно не мечтал о подпольной мафиозной жизни, о ежедневном риске и страхе быть элементарно убитым. Но, увы, для него перепутье оказалось надломленным, и он провалился без единого шанса на спасение. Для Джисона отчего-то хочется иного. Как минимум, чтобы тот не отметил двадцатилетие в могиле. Еще Джисон не очень исправно, но посещает занятия в университете, успевает подрабатывать в сомнительной забегаловке в паре кварталов от дома, а по выходным дарит свои солнечные улыбки единственному другу — Феликсу Ли. Выясняется также, что отец Джисона задолжал не только Паку — он влез в густую кучу дерьма, прихватив с собой сына. Из-за этого Джисон вынужден практически каждый божий день сталкиваться за очередным углом с прихвостнем какого-нибудь большого дяди, смертельно обиженного на подставу старшего Хана. Эти нелицеприятного вида громилы, как правило, непременно угрожают Джисону, громогласно требуют расплатиться за папашу и для вида трясут перед его лицом, что в такие моменты несколько пугает своей непроницаемостью и холодным спокойствием, каким-нибудь итальянским Беретта. Минхо уверен, что оружие даже не заряжено — не в их интересах убивать или случайно смертельно ранить единственного человека, через которого Хана старшего можно было бы достать. Джисон не дурак и, судя по его крайне уверенному виду, об этом он догадывается. На первую драку Минхо смотрит с открытым ртом. Он сидит в душном салоне автомобиля, когда Джисон, не раздумывая, набрасывается на сверкающего лысиной мужчину, который показательно снимает ствол с предохранителя. Невероятно хрупкий и слабый с виду парень вдруг, не мешкая ни секунды, выбивает из чужих рук пистолет ловким движением и, пользуясь замешательством мужчины, наносит удар в солнечное сплетение. Тот корчится от боли и сгибается пополам, а через секунду к его голове приставляется курок его же пистолета. Джисон с презрением смотрит сверху вниз и сжимает до побелевших костяшек рукоять оружия, отводит на мгновение ствол в сторону и нажимает на курок. Выстрела не следует — не заряжен, а предохранитель был снят лишь для запугивания. Мужчина усмехается и резко подается вперед, головой чуть не заезжая Джисону в живот. Тот вовремя отскакивает в сторону, чтобы в эту же секунду уклониться от массивного кулака, метко летящего прямо в его лицо, и приложить рукоять пистолета о чужой затылок. Мужчина с глухим стуком валится на асфальт, а Джисон, пользуясь его временной обездвиженностью, убегает прочь. Минхо провожает его взглядом, сверкающим искренним восхищением и уважением. С виду не способный постоять за себя Джисон — это диснеевская принцесса, — действительно удивляет своей способностью остервенело, с каким-то флегматичным спокойствием драться, умело уворачиваясь от ударов. Но все становится куда сложнее, когда на Джисона идет двое, трое, а порой — целая толпа, на которую тот волком смотрит, но страха не показывает. Если Феликс рядом, они умудряются отделаться несерьезными травмами, синяками и царапинами; когда Феликс далеко, а полдюжины головорезов готовы прижать Джисона в подворотне, тот благоразумно делает ноги. И, нужно признать, бегает Джисон даже лучше, чем дерется. Тот факт, что на Джисона буквально ведется какая-то нездоровая охота, с каждым днем заставляет комочек беспокойства внутри Минхо расти в диаметре, царапать внутренности колкими шипами новых тревог, сомнений и опасений, и обрастать слоями иррационального, ранее незнакомого желания защитить, хотя бы попытаться, наконец, пойти против Пака и собственного страха последствий за столь опрометчивые действия. И если ранее Минхо смел допускать где-то далеко в мыслях то, что Джисон из заварушки с Паком может выбраться живым, то теперь, когда он увидел, что за жизнь тот борется практически каждый день, надежда начала таять, подобно льду под горячими лучами солнца. Медленно, но неизбежно, капля за каплей после превращаясь в пар. Тесный салон автомобиля практически заменяет ему дом, а компанию в нем составляют собственные противоречивые мысли, внутренние споры с самим собой и заряженный револьвер, рукояткой упирающийся в спину. А также неукротимое желание покончить с этим как можно быстрее и по возможности без жертв. Без одной конкретной жертвы, если быть точнее, но Минхо понимает, что подобный исход событий — из ряда фантастики, и реальность не станет экранизацией столь дешевого сюжета с сопливым счастливым концом. Минхо обреченно ловит себя на мысли, что, стань он режиссером-постановщиком, обязательно переписал бы этот чертов сценарий на свой лад.

***

Очередная драка сильно подкашивает Джисона и терпение Минхо, которому наблюдать за этим, ничего не предпринимая, до ужаса тошно. Двое достаточно грузных мужчин откровенно непривлекательной внешности и с ржавой арматурой наперевес, хищно скалясь, зажимают Джисона в темном переулке, когда тот возвращается домой с ночной смены. Выглядит Хан ужасно уставшим и выжатым, он еле волочит ноги и смотрит на них несколько неосознанно, явно с трудом стоя на ногах. Минхо знает, что тот из-за подработок не спит вторые сутки, и сейчас вляпывается действительно серьезно — в таком состоянии дать достойный отпор двум громилам откровенно невозможно. Минхо наблюдает за ними с другого конца улицы, неизменно сидя в машине и сжимая несчастный руль, еле сдерживая себя, чтобы не выпрыгнуть и не запихнуть эту арматуру сукиным детям в прямую кишку через задний проход. Все нутро горит от злости и беспомощности, и он готов молиться, лишь бы Джисон пережил эту ночь и не остался инвалидом третьей степени. Не удивительно, но даже смертельно уставший Джисон умудряется напустить на себя маску спокойствия и смотреть на двух недоброжелателей с изрядной долей похуизма. Минхо бы поаплодировал достойной игре и выдержке парня, да вот только руки намертво прицепились к рулю и кожу ладоней уже жжет от напряжения. От первого удара Джисон привычным движением уклоняется, и арматура рассекает воздух в считанных сантиметрах от его лица. Второй удар приходится на предплечье, когда Хан пытается обогнуть обоих громил в узком пространстве, и лицо его искажает гримаса боли. Он отвечает метким пинком в пах одному из них, из-за чего второй, озверев от гнева, налетает на Джисона сзади и с силой прикладывает ржавую палку тому на бедро. Минхо слышит крик боли, прежде чем Джисон падает на грязный асфальт, пачкая белые джинсы. Следующий удар приходится ногой в живот, буквально выбивая из Хана весь воздух. И прежде чем мужчина, размахнувшись арматурой, не опускает ее на хрупкие ребра, Джисона спасает чудо — вдалеке раздается сигнал полицейской машины, стремительно приближающейся в их сторону. Сплюнув, оба поспешно сбегают, оставив Джисона, который судорожно хватает ртом воздух и сплевывает кровь, стараясь подняться. Минхо стоит огромных усилий не выпрыгнуть из машины и не броситься к достаточно побитому Джисону, не подставить ему плечо и не погрузить после в свой Хендай, чтобы увезти. И чем дальше, тем лучше и безопаснее для них обоих. Но он лишь морщится от железной хватки невидимых оков, которые болезненно впиваются в кожу и ограничивают свободу действий, позволяя только тяжелым взглядом провожать прихрамывающего Джисона до самого дома.

***

Ближе к утру Минхо забывается тревожным сном и совершенно не думает о том, что припарковался лишь в опасных паре метрах от джисонового дома. Ему отчего-то совершенно наплевать, насколько он рискует быть наконец-то замеченным; ему настолько все равно, что он был почти готов нагрянуть спать сразу в квартиру Джисона, откинуться на его наверняка мягкую и удобную кровать и укрыться теплым одеялом — сиденье в машине относительно комфортное, но явно не предназначено для недельного беспрерывного пользования. Минхо буквально чувствует, как обивка с каждым днем становится тверже, а его зад навеки отпечатывается на сидении. Минхо не волнует даже разрывающаяся от звонков Пака моторола, небрежно брошенная на заднее сидение. Под тихую мелодию звонка ему снится разгневанный босс, его багровое от ярости лицо и собственные немноголюдные похороны. А еще широкая улыбка отца, смотрящего на него добрыми блестящими глазами и уверяющего, что все у них будет хорошо. Что один дядя поможет ему заработать много денег, что они не будут ни в чем нуждаться и что Минхо обязательно исполнит все свои мечты. Отец звучит убедительно, и маленький, несмышленый Минхо верит ему со всей своей детской наивностью. Минхо не интересуется, чем занимается его папа, пока тот вот так улыбается ему и действительно приносит домой деньги и обещания о счастливом, беззаботном будущем. Он оплачивает Минхо желанный университет, занятия танцами и уроки вождения, а после дарит на двадцатилетие этот самый Хендай. Жизнь практически превращается в сказку — не хватает лишь птиц и диких животных вокруг, поющих какую-нибудь сладкую песню о любви и всепрощении. Минхо верит в типичный для таких сказок хэппи энд ровно до того момента, когда через пару дней после его дня рождения ему говорят, что его отца застрелили. Он не помнит лица человека, который ему об этом рассказал, но его равнодушный, бесцветный голос звучит в голове до сих пор. Пак находит его на похоронах; он взирает на Минхо, который давится горькими слезами, без единой эмоции на лице. В нем нет ни капли сочувствия и учтивости, а на опущенный в землю гроб он даже не смотрит. У тебя больше никого, кроме клана, нет, говорит ему тогда будущий босс, тебе некуда идти, а папаша твой влез в долги. «Расплачивайся, сынок». Будит Минхо пистолетный выстрел, который будто раскатами грома шерстит по всему переулку и отдается в голове пульсирующей болью. Он распахивает глаза и резко поднимает тяжелую после сна голову с руля, тут же жалея об этом — перед глазами пляшут белые мошки, голова нещадно кружится и взгляд сфокусировать не получается добрые десять секунд. — Сука! — чужой надрывный голос, злой и полный боли, будто окатывает ушатом ледяной воды. Минхо просыпается окончательно, как только слышит его, и взглядом наконец находит причину столь резкого пробуждения. Ей оказывается убегающий вдоль улицы мужчина, в спешке засовывающий пистолет за пояс, и сползающий по стенке Джисон. Сердце заходится бешеным ритмом, когда Минхо отчетливо видит тянущуюся за парнем кровавую полосу и его лицо, искаженное болью. В его голове нет ни одной связной мысли, когда он судорожно хватается за ручку внезапно вспотевшими ладонями и открывает дверь, неуклюже вываливаясь наружу. Утренний свежий воздух несколько освежает и проясняет мысли, но Минхо лишь отчетливее понимает, что ему наплевать. Наплевать на Пака, его грязные игры и месть, на клан, с которым Минхо связывает только взаимная неприязнь, и на последствия, которые не заставят себя ждать. Да пусть он хоть трижды будет похоронен где-нибудь на заднем дворе этого больного ублюдка — Минхо с высокой колокольни плевать, потому что сейчас Джисон чуть слышно болезненно стонет, оседая на асфальт, и Ли беспокоит только это. Он быстрым шагом сокращает расстояние между ними и замирает лишь в метре от парня, когда Джисон, заметив чужое приближение, напрягается и вскидывает на него цепкий, какой-то дикий взгляд лихорадочно блестящих глаз. Минхо с секунду мнется, осматривая парня и замечая раненую выше локтя руку — рукав джинсовки пропитывается кровью, которая, струясь по пальцам, растекается лужей по асфальту. Это зрелище заставляет отмереть и подойти вплотную, хватая парня за здоровую руку и пытаясь максимально мягко помочь ему встать. Как только Джисон оказывается на ногах, он выдергивает руку из некрепкого захвата Минхо и цепляется за чужой ворот рубашки, резким движением притягивая к себе и заглядывая прямо в глаза. — Ты еще кто такой? — цедит Джисон сквозь зубы, совершенно, кажется, не стесняясь миллиметрового расстояния между их лицами. Минхо теряется на секунду от этих действий, бегает взглядом по чужому лицу, которое вдалеке видел миллионы раз и лишь сейчас — настолько близко, что чужие черты расплываются перед глазами, и только свежие капли крови на щеке кажутся особенно четкими. — Я просто хочу помочь, — говорит он, как сам думает, весьма убедительным тоном, но встречает лишь прищуренные в подозрении глаза. Ну да, Минхо, так он и побежал за помощью к человеку, которого видит в первый раз, да еще и в разгар охоты за ним всяких нелицеприятных типов. — С чего бы тебе… — начинает Джисон, но его голос, как и тело, вдруг слабеют, и он обмякает в руках Минхо тряпичной куклой. — Блять, только не отключайся, — Минхо откровенно паникует, подхватывая ужасно легкого и не сопротивляющегося сейчас Джисона на руки и поспешно неся в сторону своей машины. Когда он мягко ставит Джисона на землю, придерживая того за талию, чтобы открыть дверь, тот немного приходит в себя и начинает слабо выбиваться из чужого захвата, заезжая Минхо прямо в живот не простреленной рукой. — Отпусти сейчас же, — в голосе Джисона проскальзывают истеричные нотки, когда он понимает, что ситуация выходит из-под его контроля, а сил, чтобы отбиться, попросту нет. — Ты подохнуть от потери крови хочешь, да? — повышает голос Минхо, заталкивая наконец этого ужа на заднее сидение. Тот морщится от боли от явно не мягкого приземления, но Минхо понимает, что иначе с ним не получилось бы. Под чужое покорное молчание он захлопывает дверь и спешит к водительскому сидению. Дверная ручка трясущимся рукам поддается не сразу. — Живой еще? — интересуется Минхо, трогаясь с места и заглядывая в зеркало, чтобы оценить состояние его нового нерадивого знакомого. И не на шутку напрягается, когда не слышит ответ и не улавливает в принципе какое-либо движение сзади. Только не это. — Хан Джисон! Когда Джисон не откликается даже на собственное имя, Минхо вжимает педаль газа в пол, напрочь игнорируя дорожные знаки, ограничивающие скорость движения. Вляпаться в штраф кажется абсолютно маловажной, не имеющей и малейшего значения вещью по сравнению с тем, что происходит сейчас и что ожидает после — это лишь маленькая песчаная крупица в бескрайней пустыне его проблем, которые он наживает себе прямо сейчас, везя Джисона к давно заученному адресу в неумолимой надежде на то, что Чан окажется дома. На очередном резком повороте Джисон слабо мычит, а Минхо даже не замечает собственного облегченного выдоха.

***

Чан открывает сразу и удивляется лишь на секунду, после поспешно помогая Минхо затащить совсем ослабшего Джисона в квартиру. Он выглядит обеспокоенным и кидает на Минхо обескураженный взгляд, но вопросов пока не задает, за что Ли ему безмерно благодарен — на это сейчас совсем нет времени. Путь от порога до потрепанного дивана годов семидесятых тянется за ними мелкими каплями крови — на полпути Минхо сообразил туго перевязать джисонову руку, частично остановив кровотечение. Джисон, совершенно слабый и в полубессознательном состоянии, покорно садится и пачкает обивку дивана, пока Чан убегает за медикаментами, а Минхо устраивается на корточках прямо перед ним, с беспокойством заглядывая в чужое бледное лицо. Джисон тяжело дышит, сжимая здоровой рукой рукав пропитавшейся кровью джинсовки, его высветленные волосы липнут к мокрому лбу, а глаза сквозь пелену боли и слабости смотрят с нескрываемым недоверием. Он сильно напряжен и с трудом держится в сознании, но даже в таком состоянии не даёт увидеть себя уязвленным и слабым. — Чан однажды работал медбратом. Не волнуйся, он тебя мигом подлатает, — слова утешения срываются с губ непроизвольно, а Минхо, повинуясь какой-то внутренней непреодолимой тяге, кладёт ладонь на чужое колено и осторожно, мягко поглаживает, будто стараясь унять боль хоть на малую долю. На секунду во взгляде Джисона проскальзывает что-то отдаленно напоминающее огонек надежды. Он смотрит на Минхо так долго и внимательно, будто пытается забраться в мысли и под кожу, а после в приступе боли зажмуривает глаза и слабо стонет. Неясное наваждение спадает, и Джисон скидывает руку Минхо со своего колена, отворачиваясь. Ровно в этот момент, как по типичному сценарию, в комнату заходит Чан. Он замирает на пороге и оценивающим взглядом скользит по обоим, хмыкает каким-то своим мыслям и устраивается рядом с Джисоном. Они молчат, пока Джисон, стянув джинсовку, позволяет Чану достать пулю и обработать рану. Минхо замечает, что на Бана тот смотрит как-то мягче и с большим доверием, даже приподнимает уголки губ в слабой попытке благодарно улыбнуться, когда Чан заканчивает и перевязывает руку. Странный укол приходится в грудную клетку, и Минхо задумчиво кусает губы, наблюдая за сменяющимися эмоциями на чужом лице. Чан ведет себя с Джисоном, как новоиспеченная мамаша, думает Минхо. Он видит его первый раз в жизни, но заботится как о родном человеке, бережно все обрабатывая и шутливо дуя на рану, когда Хан тихо шипит от боли. Они даже не знакомятся по-человечески: просто обмениваются какими-то им одним понятными взглядами, заставляя Минхо насупиться в стороне, и пару раз о чем-то переговариваются. Чан даже ставит перед младшим разогретую еду, прежде чем увести Минхо на кухню, за что заслуживает еще одну благодарную улыбку Хана, которая все внутри Минхо крошит на мелкие кусочки, царапающие внутренние органы. — Так что же это? — Чан опирается копчиком на подоконник, наклоняя голову в бок. — Ты все-таки решил выписать себе смертный приговор и помочь ему? Нет, меня, конечно, очень даже радует подобный поворот событий, ведь я всегда говорил тебе, что помогу в случае чего. Но… почему, Минхо? Чан смотрит испытывающе, внимательно, он едва хмурит брови, и Минхо вновь тушуется, будто подросток перед матерью во время первого разговора о сексе. Ассоциация на редкость глупая и неподходящая, но в тяжелую голову больше ничего не приходит. Он громко, показательно вздыхает, опускаясь на стул и чувствуя, словно все двадцать шесть лет его жизни всем своим грузным весом опускаются на плечи. — Я просто… Я увидел кровь, Чан, и вдруг так сильно испугался. Мне впервые было так страшно за жизнь малознакомого человека, — говорит Минхо совсем тихо, почти шепотом, — в тот момент я совсем не думал о Паке, мне было похуй абсолютно на все, кроме этого истекающего кровью парня, понимаешь? Чан утвердительно кивает, его взгляд заметно смягчается и морщинка на лбу разглаживается, и он призывает Минхо продолжать. — Я и до этого много думал, знаешь? О том, как я на самом деле от всего устал. О том, что это можно закончить, нужно лишь решиться и сделать навстречу переменам гребаный маленький шажок. Ситуация с Джисоном, можно сказать, подтолкнула меня, потому что я просто продолжал топтаться на месте. Сейчас все еще есть возможность сделать шаг назад и вернуться, не беспокоясь о своей шкуре, но я хочу сделать все, чтобы этого не случилось. — Ты представить себе не можешь, засранец, как долго я ждал от тебя этих слов, — Чан с широкой улыбкой подходит к Минхо и треплет и без того спутанные каштановые волосы. Его лицо почти светится от счастья, и столь искренние эмоции заставляют Минхо расслабиться и окончательно убедиться в том, что он все сделал правильно. — Что ты намерен делать теперь? Я помогу, чем смогу, так что не пытайся справиться в одиночку. Все-таки ты имеешь дело с целой злопамятной и кровожадной группировкой, а ехать на опознание твоего трупа мне не очень хочется. Минхо хмыкает и шутливо заезжает Чану кулаком в живот, но натыкается лишь на вмиг напрягшийся пресс и закатывает глаза. — Я обязательно свяжусь с тобой скоро, качок. Так что будь готов. И… спасибо тебе, Чан, правда. Друг вновь улыбается ему, и эта улыбка греет изнутри возрождающейся надеждой и предчувствием чего-то совершенно нового и неизведанного.

***

Джисон закуривает в его машине, когда они проезжают пару кварталов. Салон тут же заполняется удушливым запахом и сизым дымом. Минхо недовольно хмурится, а Джисон как-то садистки улыбается, внимательно наблюдая за его реакцией. — Что, не нравится? — хрипло смеется он, намеренно выпуская очередное густое облако не в открытое окно, а в сторону Минхо, который начинает жалеть, что помог этому наглому и неблагодарному ребенку. — Я выброшу тебя на обочину, если не прекратишь, — цедит сквозь зубы Минхо, на секунду бросая на Хана свой самый, как он думает, злобный взгляд. — Выбрасывай, — пожимает плечами тот, продолжая совершенно бесцветным голосом, — мне не привыкать. Тупой укол вины обжигает грудь, и Минхо кидает на Джисона короткий взгляд. Он выкидывает в окно недокуренную сигарету и глазами отрешенно провожает ее. На бинте, надежно замотанном вокруг раны, уже проступает кровь, но сам Джисон выглядит менее бледным, а его дыхание, сбившееся, пока они шли до машины, выравнивается. Они молчат минуту, прежде чем Джисон, переведя взгляд на руки Минхо, не задает вопрос: — Так ты все-таки из шайки Пака, да? Минхо удивленно вскидывает брови, застигнутый врасплох внезапным вопросом, и резко тормозит у обочины. Время близится к ночи — от Чана они выехали достаточно поздно, — поэтому улицы довольно пустынны, лишь изредка проезжающие машины слепят глаза да редкие прохожие кидают незаинтересованные взгляды, спеша домой. Минхо поворачивается к Джисону, вопросительно заглядывая тому в глаза. Хан смотрит в ответ, и взгляд у него — будто дуло заряженного пистолета. Один неверный шаг — и прозвучит оглушающий выстрел. — Я слышал ваш разговор на кухне, конспирологи-неудачники, — хмыкает Джисон, кивая на татуировку на руке Минхо, — этот скорпион лишь подтвердил то, что вы говорили именно об этом Паке. А то фамилия, знаешь ли, распространенная. Минхо вздыхает сотый раз за день, но понимает, что рассказать об этом пришлось бы в любом случае. — Я не из его шайки, — с отвращением поправляет Минхо, — я работаю на него, но не имею ничего общего с прочими мудаками. — А ты у нас, значит, не мудак? Так, белая овечка в стае волков? Джисон щурится издевательски, а Минхо не находит, что на это ответить. Он лишь смотрит на Хана, ощущая жаркую волну отчаяния и желания как-то оправдаться, чтобы… чтобы что? Чтобы не выглядеть в его глазах последним уебком, таким же, как люди в стае Пака? Откуда это жгучее желание доказать, что он не такой, если Минхо всегда было плевать на чужое мнение? — Я замечал твою машину у дома, но не придавал этому особого значения. Ты следил за мной? — Джисон, сам того не замечая, своими вопросами наносит удар за ударом и заставляет Минхо чувствовать себя пристыжено, и это чувство отвратительно горчит во рту. — Я собирал на тебя личное дело. Где учишься, где работаешь, где живешь и… прочее, — Минхо спотыкается, отводя взгляд. — Пак думает, что через тебя сможет найти и адрес твоего отца. — Интересно, каким же образом? Этот человек не контактировал со мной несколько лет, — Джисон горько усмехается, переводя взгляд на лобовое стекло, — но лишь одним своим поступком смог похерить мою жизнь. От меня ведь не отстанут, пока не выйдут на него, верно? Такими темпами мои мозги рано или поздно размажут по стенке в очередной подворотне. Тень разочарования и тупой внутренней боли ложится на лицо Джисона плотной маской, его глаза как-то совсем потухают и смотрят будто в пустоту, а не на обочину дороги. В этот момент он выглядит невероятно уязвленным и непривычно беззащитным — человеком, который нуждается в посторонней помощи, но никогда в этом не признается даже самому себе. Минхо чувствует, как его вдруг накрывает волной уверенности и решительности, и он говорит, поворачиваясь к Джисону всем корпусом: — Не размажут. — Что? — Джисон выходит из минутного оцепенения, переводя несколько расфокусированный взгляд на Минхо. — Твои мозги, говорю, не размажут по стенке, — вид растерянного Джисона пробуждает в Минхо какие-то совсем неясные чувства, и он пылко продолжает. — Я не позволю, понял? Джисон, совсем обескураженный, моргает быстро и часто, прежде чем разразиться тихим, хриплым смехом. Минхо смущенно хмурит брови, не понимая, что такого забавного он сказал. — Очень благородно со стороны человека, который день назад готов был сдать все мои данные своему неугомонному боссу, — лед дает трещину, и Джисон наконец-то улыбается ему, совершенно беззлобно и даже как-то снисходительно. — Как глубоко под меня ты успел копнуть, м? Ты записывал самую основную и скучную информацию, или подробности моей личной жизни тоже? Какие сигареты люблю, от какого пива тянет блевать, какой жанр аниме предпочитаю и сколько раз в день хожу в толчок? — Еще на какое порно дрочишь по ночам, — парирует Минхо, расслабляясь и снова заводя машину. — Я не смотрю порно, это клевета, — притворно оскорбляется Джисон. — Предпочитаю хентай. — Паку в любом случае не интересны такие подробности, не переживай, — хмыкает Минхо, игнорируя последнюю фразу Хана. Минхо боковым зрением замечает, как Джисон смотрит на него как-то долго и задумчиво, прежде чем озвучить вопрос: — А тебе? Тебе интересны? Неопределенно пожимая плечами, Минхо понимает, что его ответ положителен. Честно говоря, он хочет задать Джисону миллиард незначительных вопросов, чтобы узнать его ближе, он хочет просто попросить младшего рассказать о себе. Говорить это вслух он пока не решается. Они трогаются с места и внезапно замолкают, а Минхо, руля скорее по инерции, действительно серьезно задумывается. Он знает о Джисоне практически все, но в то же время абсолютно ничего существенного и важного. Сухие факты о семье, учебе и работе не представляют особого интереса, который прорастает в Минхо из маленького сорняка во что-то по-настоящему большое и плодородное, и личное общение служит самым лучшим удобрением. Минхо не знает, о чем тот думает бессонными ночами, снятся ли ему кошмары, какого вкуса он предпочитает мороженое, влюблялся ли когда-нибудь, о чем мечтает и пластинки каких исполнителей слушает. Не знает, насколько гладкая у него кожа и какие на ощупь блондинистые волосы, но отчего-то желание выяснить голодной кошкой скребет грудную клетку, и это несколько пугает. Останавливаются они у дома Джисона тогда, когда мысли Минхо несет совсем против течения, и Хану приходится несколько раз пощелкать пальцами перед его глазами, чтобы привлечь внимание. — Завтра ты тоже будешь караулить меня у дома? — Джисон тянется за грязной джинсовкой на заднем сидении и слегка морщится от укола боли в раненую руку. — Мне нужно показаться Паку, — Минхо сжимает губы в тонкую полоску и сводит брови к переносице от перспективы столкнуться с боссом, звонки которого он игнорировал последние сутки. — Я исправлю твой адрес, прежде чем передать ему в руки твое личное дело, и выиграю нам время, чтобы решить, как от них отделаться. Джисон опускает взгляд на джинсовку, которую комкает в руках, и кивает. — Наверное, я должен сказать спасибо? Как тебя там… — Минхо. — Спасибо, Минхо. Я все еще не совсем понимаю твои мотивы и можно ли тебе доверять, но если это поможет нам обоим, то я совсем не против. Мне уже, вроде как, терять все равно нечего. Джисон поднимает на него блестящий в ночи взгляд, полный невысказанной отчаянной надежды и живого интереса к его, Минхо, персоне, кусает задумчиво губу и вдруг лукаво улыбается. — К тому же, ты самый красивый мафиози, которого я видел. Приятный такой бонус, знаешь. Он выходит из машины и хлопает дверью, быстро исчезая в своей квартире. Абсолютно растерянный и ошеломленный, Минхо застывает на месте на добрые три минуты, бездумно смотря на закрывшуюся дверь джисонового дома. К его щекам приливает жар, и Минхо чертыхается, чувствуя себя неопытным школьником после первого волнительного свидания. Этой ночью Хан оставляет после себя в салоне пепел на испачканном кровью сиденье, шлейф его дешевых сигарет, фруктового шампуня и что-то еще, нематериальное и абстрактное, но такое ощутимое каждой клеточкой тела. Что-то такое, до безумия банально и тривиально заставляющее сердце отбивать гулкий ритм, вколачиваясь в ребра.

***

Разъяренный Пак встречает Минхо ударом кулака в осунувшееся от недосыпа лицо, и от его малахитового перстня на безымянном пальце слегка рассекается левая скула. Минхо покорно молчит и сглатывает образовавшуюся во рту кровь, морщась от неприятного металлического привкуса. Пак отходит, презрительно фыркая, и кивает стоящим в углу грузным мужчинам, которые еще с прихода Минхо начали разминать кулаки. Дождавшись команды, они, как самые настоящие псы, спущенные с цепи, бросаются на Минхо и сыплют на него шквал ударов. Минхо знает, что все в стае Пака давно ждали такой первоклассной возможности, поэтому сейчас он чувствует, как эти двое нещадно наносят удар за ударом. На теле расцветают синяки, концентрируются в области ребер и не доходят лишь до лица, которое Ли пытается прикрывать. Но это не те удары, которыми можно было бы сломать достаточно хрупкие ребра — похоже, Пак приказал лишь проучить тупой болью, но калечить до необходимости похода к хирургу он явно не намерен. Это заставляет Минхо смиренно сносить удары и ждать, когда его боссу наскучит за этим наблюдать. — Хватит с него, — спустя какое-то время говорит Пак, и мужчины с явным недовольством прекращают и отходят, смотря на Минхо глазами, полными дикого желания продолжить. Он отвечает на их взгляды своим надменным и презрительным и вскидывает средний палец, давая понять, что это его никак морально не задело и пресмыкаться он перед ними не собирается. На этот вызывающий жест один из них скалится, сжимая кулаки, и вновь делает шаг к Минхо. — Проваливайте! Гортанный крик Пака заставляет их подчиниться и уйти, толкнув напоследок Минхо в плечо. Тупая боль растекается по телу жаркими волнами, и Минхо стоит огромных усилий, чтобы не согнуться пополам и позорно не заскулить; он твердым взглядом смотрит на Пака, который не сводит с него свой, испытывающий. — Я не буду спрашивать тебя, почему ты не отвечал на мои звонки, как какая-нибудь назойливая и истеричная подружка, — начинает он медленно, вновь отстукивая раздражающий ритм пальцами по столешнице, начищенной до блеска. Минхо брезгливо морщится от неуместного сравнения, но Пак, видимо, списывает это на укол боли в побитые ребра. — Я надеюсь, что моего предупреждения было достаточно для того, чтобы подобное больше не повторялось? Мне очень не хотелось избивать тебя до полусмерти, Минхо, потому что ты все-таки принес мне его личное дело. А еще потому, что тебе придется снова кое-что для меня сделать. Минхо напрягается, чувствуя, как комок беспокойства внутри него почти взрывается. Он кивает, показывая, что готов слушать дальше. — Мы изучим его личное дело и проверим все, что ты успел на него найти. Если это никак не поможет нам выйти на Хана, ты лично доставишь Джисона ко мне, и уж тогда я позабочусь о том, чтобы вытрясти из него все, что он знает о своем нерадивом папаше. Хоть Минхо и готовил себя к чему-то подобному, все внутри него с глухим грохотом обрушивается, и он едва сдерживает себя, чтобы не закричать ублюдку в лицо то, что Джисон не должен быть причастен к его грязным играм и идиотской мести, что даже собственному отцу на него наплевать, и никакой информацией о нем он не обладает. Что Пак, ничего не добившись, лишь разрушит еще одну невинную, абсолютно непричастную ко всему происходящему жизнь. Багровое облако ярости накрывает Минхо с головой, и он прилагает невероятно много усилий, чтобы не сорваться. Он слышит в голове голос и узнает его. Тонкий, дрожащий — это его голос, тот голос, которым он говорил семь лет назад. Голос девятнадцатилетнего Минхо, молящий закончить это безумие. — И помни, Минхо, — Пак расплывается в уродливой улыбке, а его крысиные глаза сужаются, поблескивая недобрым огнем, — что тебя ждет за еще один промах.

***

Минхо вжимает педаль газа в пол, едет так быстро, что кажется, будто под колесами плавится асфальт. Он пытается игнорировать боль в теле и чувствует упирающуюся в спину рукоять револьвера особенно четко. Барабан наполовину полон, но Минхо искренне надеется, что использовать его сегодня не придется. Очень скоро Пак со своими приближенными поймут, что адрес Джисона в его личном деле принадлежит сгоревшему дому на окраине города, и тогда охота начнется уже на самого Минхо. До этого времени нужно обязательно найти Джисона и вместе с ним залечь на дно, до которого никто не сможет добраться.

***

Вот только Джисон не оказывается ни дома, ни на работе, ни в университете. Минхо чертыхается, кусает губы от волнения и бессмысленно колесит по городу, стараясь вспомнить все адреса, записанные в папку за время слежки. Ноющие от любого движения ребра не помогают, как и быстро истекающее время, имеющееся у них в запасе, пока до шайки Пака не дойдет, что Минхо самым наглым образом слился, прихватив с собой единственного человека, через которого они могли бы выйти на Хана. Они найдут его быстро, в этом Минхо не сомневается. Нужно лишь самому найти Джисона хоть чуточку раньше — без него бежать Минхо не собирается. Объездив все забегаловки, в которых Джисон побывал за последнюю неделю, Минхо вспоминает о невзрачном клубе где-то на окраине Итэвона. Это последний адрес, который помнит Минхо, и надежда, соответственно, тоже последняя: Минхо старается не думать о том отчаянии, которое захлестнет его, если Джисона там не окажется. Вновь нарушая все возможные ПДД, он мысленно прокладывает кратчайший путь и до побеления костяшек стискивает руль, прокручивая в голове, будто мантру, только одну навязчивую мысль: только бы успеть, только бы успеть, только бы…

***

Минхо врывается в клуб двенадцатибальным по Бофоту ураганом, грубо расталкивая охрану. Помещение оказывается от центра танцплощадки до стен забитым людьми, поэтому затеряться здесь, прячась от охранников, не составляет большого труда. Проблема заключается в том, что поиск Джисона в подобном месте сродни поиску иголки в стоге сена, а их фора в виде стремительно заканчивающегося времени уже заметно наступает на пятки. Минхо ненавидит это чувство, которое люди назвали отчаянием, но оно накрывает его катастрофическим цунами. Взгляд, который еще не потерял крохотную надежду, всматривается в беспечные лица людей, блуждает по виднеющимся макушкам, выискивая желтовато-блондинистую, и виляет сквозь двигающиеся в такт музыке тела. Джисона не видно, и уже после пяти минут поисков, которые одновременно тянутся словно резина, и пролетают будто миг, в эмоциональный коктейль внутри Минхо наливается желчью гнев. Он злится на легкомысленного Джисона, потому что тот за каким-то чертом шатается непонятно где в разгар охоты за ним всяких головорезов; на себя, потому что оставил его одного, прекрасно догадываясь о непредсказуемости парня. Но чтобы тот поступил настолько глупо и опрометчиво — увольте. Когда злость вперемешку с чувством глубокой безысходности уже почти находят себе выход, Минхо слышит со стороны барной стойки звук разбившегося стекла. Накатывает знакомое, четкое ощущение, как в ту ночь, когда он увидел во мраке еле различимый силуэт и понял почти сразу — это он. Облегчение наступает раньше, чем он поворачивает голову в сторону звука и действительно видит там Джисона, окруженного охранниками, которые ранее пытались поймать Минхо. Настроены они явно недоброжелательно. Минхо успевает закатить глаза, прикидывая, чем это недоразумение успело насолить окружающим, прежде чем двинуться в их сторону. — Мы уже уходим, — кидает Минхо персоналу и, не давая им опомниться, хватает Джисона за локоть здоровой руки, сразу же быстрым шагом направляясь к выходу. Их провожают до самой двери и следят цепким взглядом до тех пор, пока они не отходят от клуба на несколько десятков метров. Джисон позади неожиданно послушно плетется, молчит, будто набрал за свои щеки пол литра воды, но ноги переставляет несколько неуклюже, в один момент спотыкаясь и влетая лбом в спину Минхо. — Ой, — он тихо смеется, останавливаясь вместе с Минхо, и поднимает на него чуть мутный взгляд, — прости. Минхо, не веря своим глазам, наклоняется к лицу парня, едва касаясь носом его щеки, и вдыхает запах его фруктового шампуня, на этот раз чуть разбавленного горьковатым запахом алкоголя. — Ты что, пил? — Минхо вновь закипает, отодвигаясь от чужого лица. Джисон отводит взгляд и виновато закусывает губу. — Ты, блять, головой своей думаешь вообще? Я тут жизнью рискую, пытаясь тебя спасти, а ты отвечаешь мне побегом и таким вот состоянием? Голос неконтролируемо повышается, но улица, на которую они свернули, слишком пустынна, чтобы кто-то обратил на них внимание. Джисон упрямо молчит, кусая губы, держится за рукав мятого и испачканного после побоев пиджака Минхо, а взгляд его, какой-то неверящий, осторожный и будто заново изучающий, бегает по лицу. — Скажи хоть что-нибудь, Хан Джисон. У нас мало времени. Он глубоко вдыхает и выдыхает, прежде чем начать говорить, перемещает холодные пальцы с рукава на чужую ладонь, поглаживает, опуская взгляд. — Я не верил, что ты придешь, — начинает он осторожно, — у меня не было веских причин тебе верить, понимаешь? Что бы ты делал на моем месте? Ждал в доме, адрес которого, возможно, сейчас сдают опаснейшему преступнику в городе, или пошел бы веселиться в свой, вероятно, последний день жизни в богом забытый клуб, где тебя искать и не подумают? Слова Джисона и тон, с которым они были сказаны, заставляют Минхо смягчиться. Он сжимает в руке чужие пальцы, уже успевшие чуть согреться от жара его ладони, и ловит взгляд, полный невысказанной надежды. — Глупый ты, Хан Джисон, будешь мне за это нервные клетки восстанавливать, — Минхо улыбается, и Джисон отвечает тем же. Он заметно расслабляется, переплетая их пальцы, и жест этот кажется Минхо самым что ни на есть уместным и необходимым. Джисон наконец доверяется ему, льнет ближе, словно кот. — Но они не восстанавливаются, хен, тебе придется просто смириться с этой утратой, — к Джисону возвращается его уверенность и ехидство, он сокращает между ними расстояние, обжигает пересохшие губы Минхо горячим дыханием. — Как насчет того, чтобы я компенсировал это другим способом? Минхо красноречиво переводит взгляд с чужих блестящих глаз на губы и обратно, Джисон медленно наклоняет голову вбок. В момент, когда их губы едва успевают соприкоснуться, по улице раскатом грома звучит выстрел, и предплечье Минхо тут же прошивает острой болью.

***

Бегает Минхо откровенно дерьмово, а учитывая его состояние — избиение тремя часами ранее и раненную руку, — абсолютно никак. Джисон практически тащит его, моментально протрезвев, крепко сжимает ладонь и умоляет поторопиться; сзади слышится погоня. Они стреляют еще два раза — Джисон отборно матерится, когда пули чудом пролетают мимо, отскакивают от стен и со звоном падают под ноги. Минхо из последних сил старается не споткнуться о собственные ноги, когда они заворачивают в очередной переулок. Его мышцы буквально молят о пощаде, тело готово сдаться, рухнуть прямо в руки преследователям, но разум настойчиво твердит, что нужно потерпеть еще немного. Минхо сжимает ладонь Джисона сильнее, вяло думая о том, что недельные круглосуточные посиделки в машине явно не пошли на пользу его и без того слабому организму, который взбунтовался из-за резкой непривычной нагрузки. Минхо вспоминает о револьвере за поясом, когда его рукоять начинает грубо натирать кожу спины. Его барабан не полный — около трех камор из шести заполнены патронами. Он оглядывается, оценивая обстановку: двое. Один чуть ближе, второй отстает. Оба с огнестрельным наперевес, но пока не стреляют. По всей видимости, не хотят поднимать во дворах еще больший шум — полиция, вероятно, уже направляется в этот район по чьему-нибудь вызову. Минхо усмехается, обхватывая больной рукой рукоять своего револьвера, взводит курок и медлит лишь секунду, прикидывая, куда лучше целиться. Пачкать руки и убивать кого-то в его жизненные планы не входит, поэтому выбор падает на ноги. Нажимая на спусковой крючок, Минхо чувствует невероятное облегчение. Будто тяжелая дверца его импровизированной камеры заключения с тягучим скрипом открывается, пуская в душное, пропахшее гнилью и сгоревшими надеждами помещение воздух, такой свежий и насыщенный кислородом, что при первых вдохах кружится голова. Джисон от испуга сжимает его пальцы до боли, но не останавливается, доверяясь вновь. Минхо надеется, что первой пулей прострелил ублюдку коленную чашечку, потому что тот падает, смачно прикладываясь головой об асфальт. Второй тушуется, прячется за первым подвернувшимся фонарным столбом, и Минхо не дает ему даже шагу ступить, стреляя по столбу, как только видит движение. Как славно, что пули в барабане идут подряд. Осталась одна. — Пак найдет тебя, крыса, и ты за это дорого поплатишься! — кричит трусливо за столбом, боясь даже высунуться, чтобы выстрелить в ответ. Минхо хочет разразиться громким, истеричным смехом, но вместо этого он выпускает последнюю пулю и брезгливо избавляется от револьвера, забрасывая его в подвернувшийся на пути мусорный бак. — Пусть отсосет у своего босса, — Джисон подает голос, выплевывая эти слова и вновь куда-то поворачивая. — Скоро будем на месте, Минхо, потерпи. Мы выберемся отсюда. Что это за место и как скоро, Минхо благоразумно решает не спрашивать. Он, как и Джисон ранее, просто безмолвно доверяется и в ответ проводит большим пальцем по тыльной стороне чужой ладони.

***

— Ты рехнулся, Хан? — Минхо тяжело дышит, привалившись к шершавой стене, холод которой пробирается к лопаткам через одежду, и недоуменно, с ноткой неодобрения смотрит на взъерошенного после пробежки Джисона. — Зачем мы вернулись? В тот самый клуб, из которого они сбежали, Джисон провел Минхо через открытый задний ход. Остановившись у легкой тканевой занавески, отделяющей основной зал от служебного помещения, в котором они находятся, Джисон осторожно выглядывает, отодвигая край ткани, и чего-то ждет. Соображает Минхо сейчас откровенно плохо, а боль в предплечье не дает сосредоточиться на продумывании дальнейших шагов, поэтому он просто решает закидать вопросами Хана. — Джисон? — Он сейчас придет, — бросает через плечо Джисон и машет кому-то в зале из-за занавески, заставляя сердце Минхо отчаянно сжаться от неизвестности. — Кто сейчас придет? Ты можешь нормально… Договорить не дает влетевший в занавеску блондин. В нем Минхо с легким удивлением узнает того самого Феликса — друга Джисона, которому тот дарил свои солнечные улыбки по выходным. Пока Минхо изучающе осматривает взволнованное лицо Феликса, Джисон, интенсивно жестикулируя, вкратце рассказывает ему, что произошло. — Одну секунду, — Феликс взбудоражен не меньше их с Джисоном, его глаза блестят и лихорадочно осматривают их с секунду после рассказа, а потом парень скрывается за дверью, которая все это время находилась справа от Минхо. — Это мой друг, он работает здесь, — поясняет Джисон, самодовольно улыбаясь. Минхо расслабленно выдыхает. Чертов засранец только что, вероятно, спас их. — За мной, — Феликс все также хаотично спешит, выбегая из помещения с двумя пакетами, и кивком головы указывает на выход в зал. Минхо с Джисоном беспрекословно следуют за ним, с опаской вглядываясь в толпу, ютящуюся на танцполе. Феликс ведет их на второй этаж и заводит в одну из комнат, над которой неоновым желтым красноречиво светится короткое «V.I.P». Дверь за ними закрывается с громким хлопком, и только тогда Феликс переводит дыхание и перестает суетиться, на этот раз внимательно осматривая их и останавливая особо пытливый взгляд на Минхо. — Ему можно доверять, Джисон? Джисон кидает на Минхо шутливый оценивающий взгляд, сканирует с головы до ног, вытянув губы уточкой и поглаживая подбородок указательным пальцем, и только после этого удовлетворенно кивает в знак согласия. В голове проскальзывает мысль, что он невероятный, ведь в отличие от самого Минхо, напряженного донельзя, Джисону удается в такой ситуации сохранять некую непосредственность. — Fine, — брови Минхо ползут вверх, когда он внезапно слышит английскую речь. И только сейчас он понимает, что до этого Феликс говорил с легким акцентом, но в силу отходняка от погони Минхо не придал этому значения. Сам Феликс тем временем протягивает им пакеты. — Тогда переодевайтесь. Они все еще ошиваются вокруг клуба. Думаю, в этом вас узнать не должны, и вы спокойно пройдете мимо них, смешавшись с толпой. До закрытия минут сорок, к этому времени будьте готовы. Когда Феликс уходит, раздав все указания, Джисон поясняет, видимо замечая чуть растерянный вид Минхо: — Он из Австралии. Учится здесь по обмену, — Джисон снова тянет губы в улыбке. — Под моих друзей не копал, значит, раз не в курсе? — В этом не было необходимости, — отвечает Минхо, чувствуя, что дышать становится легче. Настроение Джисона передается ему, стоит только взглянуть на его улыбку. — Чан, кстати, тоже из Австралии. Может, их познакомить, как думаешь? — Ого, серьезно? — Джисон искренне удивляется, — Как тесен мир. Думаю, это хорошая идея, они могли бы поладить. Обсуждение подобных тем в сложившейся ситуации кажется нелепым и неуместным, ведь нет никакой гарантий, что они выйдут отсюда незамеченными, что доберутся до безопасного места и уж тем более что смогут познакомить своих друзей. Но именно такие непринужденные разговоры отвлекают от назойливых невеселых мыслей, и Минхо хватается за это, как за спасательный круг, пока вываливает содержимое пакета на кожаный диван. — Слушай, — начинает Минхо неуверенно, все еще сомневаясь, что сейчас подходящий момент для этого разговора. Он неспешно снимает верх, морщась от легкого укола боли в поцарапанной пулей руке, находит в кучке новой одежды рубашку — почему-то гавайскую, — и мнет ее в руках. Мысль о неуместности он тут же выкидывает, ведь действительно «подходящего» момента может не наступить никогда, а уж для них сейчас любой момент — драгоценность, ведь он может стать последним, как бы слащаво это ни звучало. — Тогда у клуба, перед выстрелом… Что ты пытался сделать? Вообще-то это очевидно, как ясный день — Джисон пытался его поцеловать, но почему-то хочется услышать это от него лично. Молчание затягивается, и Минхо оборачивается. Джисон стоит с крайне тупым выражением лица и сканирует его голую спину тяжелым взглядом. — Зачем ты спрашиваешь, если уже знаешь ответ? — Хочу услышать это от тебя. Джисон складывает губы в полоску и отводит взгляд. Минхо кажется, или его щеки правда покраснели? — Я не люблю говорить такое вслух. Минхо не выдерживает и тихо смеется, ведь это же такой абсурд: тот самый Джисон, та диснеевская с виду принцесса, но на деле — достаточно бесстрашный и боевой парень, отбирающий у тупых качков их пистолеты, — и вдруг боится сказать вслух такое обычное и обыденное слово, как «поцелуй». Этот парень создает впечатление андэграундного рэпера под каким-нибудь пафосным псевдонимом, на досуге пишущего матерный дисс на преподавателя по философии, но никак не тушующегося от подобных вещей подростка. Джисон демонстративно обижается на его смех и отворачивается, вываливая содержимое своего пакета на противоположный от Минхо конец дивана. На нем его излюбленная джинсовка с нашивками, а под ней легкая белая рубашка. Джисон расстегивает на ней пуговицы с явным усердием и стягивает вместе с джинсовкой. План Минхо отвлечься на разговоры с треском проваливается, потому что атмосфера вокруг неуловимо меняется, воздух густеет, свет будто приглушается, а узор на стене кажется самой интересной вещью в этом помещении. Он кидает на обнаженный торс Джисона лишь короткий взгляд, но даже этого хватает, чтобы смутиться. Такой детской неловкости он не ощущал, вероятно, с первого поцелуя в старшей школе, но то можно списать на неопытность и страх разочаровать девушку, которая ему очень нравилась, а сейчас? Почему сейчас кончики его ушей предательски заливаются краской? — Знаешь, что в моем пакете? — хмыкает Джисон, выуживая из своей кучки что-то черное в мелкую складку. — Ебучая юбка. Минхо старается скрыть издевательскую улыбку, которая предательски растягивается по его лицу, но получается у него совершенно никак, и Джисон хмуро смотрит на него, готовый, судя по сжатой в кулак ткани, придушить Минхо ей же. — Да ладно, принцесса, яви свои волосатые щиколотки этому миру. — А ты видимо в полном порядке, раз есть силы смеяться надо мной, — Джисон щурится, осматривая его, и Минхо опускает взгляд, чтобы с удивлением обнаружить рассыпанные по телу синяки, оставшиеся после избиения в кабинете Пака. Похоже, выброс адреналина несколько притупил боль, и пока что его не беспокоят ни гематомы, ни легкое пулевое ранение. — Это он тебя так? — Его прихвостни постарались, — небрежно бросает Минхо, отворачиваясь и накидывая цветастую рубашку. Ловит себя на мысли, что перед Джисоном выглядеть так жалко и побито совершенно не хочется. — Мне жаль, что из-за меня тебе так достается сейчас, — тихо говорит Джисон. Судя по звону бляшки ремня и шуршанию, тот переодевается, и Минхо шумно сглатывает, подавляя в себе иррациональное желание обернуться. — Ты не виноват. Это мое личное решение, и только я несу за него ответственность, — Минхо напяливает широкие черные штаны и такого же цвета пиджак, а кепку с нечитаемой надписью откладывает на столик. Наверняка он сейчас выглядит как ужаснейшая ошибка моды. Очень жаль, что в помещении не предусмотрено зеркало, чтобы оценить весь масштаб этой трагедии. Джисон сзади совсем затихает, и Минхо распирает любопытством, но оборачиваться он не спешит. — Ты все? — учтиво интересуется он у Джисона, с деланным интересом рассматривая трещины на потолке. — Я… блять, обещай, что не будешь смеяться. — Обещать не буду, но постараться могу, — с этими словами Минхо, затаив дыхание, оборачивается и взглядом натыкается на спину младшего. Смеяться отчего-то не хочется: юбка оказывается чуть ниже колен и прекрасно открывает вид на стройные ноги. Сверху на нем надета рубинового цвета свободная кофта, заправленная в юбку, и это неожиданно хорошо подчеркивает талию Джисона. Закрученные блестящие локоны парика (серьезно, там был еще и парик?) струятся по его плечам до лопаток, а передние пряди заправлены за уши, из-за чего отчетливо видно, какие они красные на кончиках. Джисон мнет в руках несчастную юбку и оборачивается, кидая на Минхо одновременно вопросительный и осуждающий взгляд. — Лучше бы тебе хоть как-то это прокомментировать, молчание смущает еще сильнее. Вместо ответа Минхо медленно подходит к нему и за плечи разворачивает к себе всем корпусом. Джисон упрямо смотрит в его глаза, пытается выглядеть уверенно и не уязвлено, но во взгляде отчетливо читается желание прорыть себе яму до самого земного ядра и спрыгнуть туда, зарывшись на ближайшую вечность. — Это… — Минхо не знает, какие слова подобрать, чтобы описать этот образ и не задеть хрустальное эго Джисона, поэтому выдает самую банальную вещь на этой планете. — очень мило. Джисон выгибает бровь, мол, ты серьезно? Минхо пожимает плечами и, повинуясь внутреннему порыву, заправляет выбившуюся прядь парика младшему за ухо. Руку не убирает, напротив: большим пальцем проводит вдоль ушной раковины, останавливается на проколотой мочке и чуть теребит серьгу-гвоздик, отмечая появившиеся на чужой шее мурашки. Взгляд Джисона плывет, а веки чуть опускаются. Он касается рукой рассеченной скулы Минхо, мягко, почти невесомо поглаживает. — Болит? — спрашивает так тихо, будто их подслушивают. — Если я скажу да, поцелуешь? Говорят, так боль утихает, — Минхо не знает, что им руководит, когда он откровенно флиртует с парнем, да еще и младше него на семь лет. Не то чтобы у него были предрассудки по поводу пола партнера или возраста, но до этого Минхо не испытывал настолько сильное влечение к какому-либо человеку своего пола, не испытывал влечения и к людям, младше него более чем года на три. Но это все ерунда, все это не имеет абсолютно никакого значения, поэтому самокопанием он займется как-нибудь в другой раз. — Поцелую, — Джисон игриво улыбается и сокращает между ними оставшееся расстояние. — Тогда бол… За дверью слышатся громкие грубые голоса, и Минхо замолкает, вслушиваясь. — Чтобы каждую комнату проверили, не упустите их! — сердце Минхо пропускает удар, а Джисон испуганно сжимает его плечо, отходя. — Блять. План в голове возникает моментально, и Минхо со сверхзвуковой скоростью скидывает их вещи за диван, подходит к замеревшему Джисону и тянет его на себя. — Подыграй мне. Минхо валится спиной на кожаную обивку дивана и утягивает младшего следом. Тот падает на него, подбитые ребра отзываются болью, и Минхо тихо шипит. Джисон моментально привстает, опираясь на колени по обе стороны от бедер Минхо и локти — от головы, бесконечно долгую секунду осознает происходящее и, кажется, понимает, что задумал Минхо, потому что во взгляде будто проскальзывает яркая искра. За пару секунд до того, как дверь в их комнату распахивается, Джисон опускается к его лицу, прикрывая волосами их обоих, и целует. Минхо запускает руки под плиссированную юбку, сжимая чужие бедра, а Джисон гнет спину и наверняка по-порнушному выпячивает зад. Со стороны они, вероятно, выглядят как обыкновенная пара, заплатившая за уединение в вип-комнате, и Минхо очень сильно надеется, что их маленькое представление выглядит естественно и ничем не выдает их настоящие личности. Пока они увлеченно делают вид, что за своими плотскими утехами не заметили ворвавшегося в комнату человека, последний что-то сконфуженно бормочет и уходит, деликатно прикрывая за собой дверь. — Чисто! — слышится по ту сторону, и Минхо облегченно выдыхает в непрерывающийся поцелуй. — Джисон, они ушли, — отрываясь и тяжело дыша, говорит Минхо. Джисон над ним весь раскрасневшийся, его взгляд мутный, как после алкоголя, а губы блестят от слюны. И вставать с Минхо тот как-то не особо торопится. — Мы больше не должны… — Можешь заткнуться, а? Мне два раза не дали тебя поцеловать, я хочу отыграться, — с этими словами он вновь накрывает губы Минхо своими, в этот раз не церемонясь и врываясь в рот горячим мокрым языком. Минхо чуть стонет от чужого напора, отвечает сразу и с полной отдачей. Адреналин вновь выбрасывается в кровь, и это полностью срывает тормоза: одну руку Минхо кладет на затылок Джисона и надавливает, перехватывая инициативу и терзая чужие губы зубами, а вторую руку ведет по бедру выше, чувствуя мелкую дрожь под пальцами. Доходит до края боксеров и большим пальцем цепляет его, забираясь под ткань. Джисон скулит в его губы что-то нечленораздельное, его колени расползаются, он мягко садится на пах Минхо и будто специально елозит вверх, проезжаясь по твердому члену. — Блять, Хан Джисон, — шипит Минхо, запрокидывая голову и тут же чувствуя, как чужой язык чертит на его шее мокрую дорожку. — ты бессовестный, в курсе? — Остатки своей совести я похоронил вместе с твоей гетеросексуальностью, — хмыкает Джисон ему в ухо, цепляя мочку зубами. — Ты ведь никогда раньше не был с парнями? — Это так очевидно? — тихо смеется Минхо, поглаживая чужую задницу через ткань боксеров. — Слышал, что геи обладают гей-радаром? — А ты гей? — А ты об этом не узнал, копаясь в моей подноготной? — театрально удивляется Джисон, приподнимаясь и удобненько устраиваясь задницей на члене Минхо. Его парик растрепался, а кофта съехала с одного плеча, обнажая острую ключицу. Минхо переводит взгляд на заметно оттянувшуюся в районе паха юбку и громко сглатывает. Почему-то это зрелище завораживает, как та картина курящего у порога своего дома Джисона — тогда он также не мог оторвать взгляд. — И твой радар сказал тебе, что я никогда не был с парнем? — Именно, — кивает Джисон, а затем чуть откидывает корпус назад, опираясь ладонями на бедра Минхо, и медленно, словно пытая, двигается вверх-вниз по болезненно возбужденному члену, — но он добавил, что ты никогда не был против того, чтобы попробовать. А еще, что я тебе нравлюсь. Отрицать очевидное нет смысла, тем более, когда твое тело выдает тебя с потрохами. Это правда — Минхо действительно никогда не был против однополой связи, просто как-то так сложилось в его жизни, что попробовать было не с кем. Как-то не особо располагала подпольная мафиозная жизнь к подобному. Все, чем он ограничивался, была короткая связь с женщинами его кругов, чуть реже — с обычными, никак не связанными с криминалом женщинами. Ни с кем он не был близок эмоционально, исключение, вероятно, составляет та первая влюбленность в старшей школе. И он никогда не задумывался, было ли это как-то связано с его ориентацией. Не о таких вещах он беспокоился. — Сколько у нас осталось времени? — спрашивает Джисон, не прекращая свою ужасную пытку. Минхо чувствует, что еще немного, и его член просто взорвется, поэтому он хватается за чужие бедра, останавливая движение, и сам толкается вверх в своем темпе, имитируя толчки. Становится чуточку легче, а вид Джисона с заломленными бровями и сбившимся дыханием сводит с ума. — Минут двадцать, я думаю, — прерываясь на выдохи, отвечает Минхо. — Замечательно, — Джисон облизывает губы. — Позволь мне кое-что сделать. Минхо кивает, и Джисон неуклюже, путаясь в юбке, сползает на пол. Его щеки огненно-красные, но взгляд уверенный и упрямо-напористый. — Сядь и раздвинь ноги, — Минхо хмыкает с чужого приказного тона, но послушно выполняет то, что сказал Джисон. Чувство нетерпеливого ожидания заполняет его, а Джисон с его подростковым рвением совсем не к месту вызывает умиление, и Минхо не может сдержать мягкой улыбки. Джисон смотрит на него снизу вверх и отвечает зеркальной улыбкой, а после устраивается между его ног и тянется к ширинке. Его руки трясутся от нетерпения, и собачка два раза выскальзывает из пальцев, но на третий раз Джисон с успехом расстегивает молнию и пуговицу. Хлопает Минхо по бедру, намекая привстать, затем стягивает штаны сразу вместе с бельем. Минхо облегченно выдыхает, когда его член оказывается вне одежды, но не успевает насладиться моментом, потому что Джисон сразу широко лижет вдоль ствола, поднимается к головке и обнимает ее губами. Из Минхо вместо стона от неожиданности вырывается какой-то хриплый выдох, он откидывает голову на спинку, но взгляд от Джисона не отрывает. Тот выпускает его член изо рта, собирает слюну и выпускает ее на головку; она медленно, заколдовывая, стекает по стволу, и Джисон рукой распределяет ее, надрачивая. Сцена какая-то порнушная, но Джисон не выглядит пошло и дешево — он выглядит невероятно сексуально и завораживающе. А еще у Минхо давно не было секса, и продержится он вряд ли долго. Впрочем, сейчас им как раз нужно поторопиться. Минхо запускает пальцы в жестковатый парик и ласково поглаживает, смотря из-под полуопущенных век. Не медля больше ни секунды, Джисон снова опускает горячий рот на головку и начинает двигаться в такт руке на стволе. Из-за обилия слюны по помещению разносятся хлюпающие звуки и ужасно пошлые причмокивания, но ни одного из них это не смущает, напротив — лишь сильнее заводит. Джисон явно не обделен опытом, потому что сосет он без тени стеснения, не зажимается, как бывало с бывшими Минхо, и отдает процессу всего себя. Кажется даже, будто он наслаждается этим сильнее самого Минхо: он постанывает, гортанно и коротко, посылает вибрации по члену, умело скручивает запястье и не обделяет вниманием даже мошонку, используя свободную руку. Его язык обводит каждую венку, кончиком трет уздечку и сводит с ума одним своим видом. Минхо хорошо до пресловутых звездочек перед глазами, и, чувствуя разрядку, он начинает подмахивать бедрами. Джисон послушно принимает его член, поднимая взгляд и наблюдая за сменяющимися на лице Минхо эмоциями. Кончая в чужой рот, Минхо издает нечто среднее между стоном и рычанием. Он беззастенчиво следит за тем, как джисонов кадык дергается, когда он глотает все до последней капли. Щемящее чувство нежности — это не то, что Минхо привык ощущать после оргазма, но сейчас случается именно это. Он притягивает младшего к себе, сажает на колени и почти целомудренно целует, сразу переходя на шею. — У нас еще есть время, — шепчет Минхо, забираясь рукой под юбку и поглаживая чужой член, жар которого ощущается даже через ткань. Что-то подобное делать непривычно, но нисколько не противно и не отталкивающе, поэтому Минхо оттягивает резинку и обхватывает ствол в кольцо. Джисон всхлипывает и кусает его за шею, цепляет пальцами плечи и в отчаянном жесте приникает ближе, выгибается, касаясь своей грудью груди Минхо. Бешеный ритм его сердца отдается в ушах. — Су-у-ука, — тянет Джисон, когда Минхо выбирает быстрый и рваный темп. Он подставляет шею под влажные поцелуи, не сдерживает стонов, всхлипов, и в целом ведет себя достаточно громко. Минхо это до чертиков нравится: он обводит пальцами каждую венку, каждый чувствительный участок, большим пальцем собирает сочащуюся смазку, чтобы услышать больше. Джисон награждает Минхо своим голосом, когда изливается в его руку и обмякает, тяжело дыша. Они сидят так буквально две минуты — больше форы у них нет. — Нам пора, — Минхо приподнимает чужое лицо ладонью и коротко целует Джисона в губы. — Это было потрясающе, Джисон, и я надеюсь повторить, когда все это закончится. Джисон смотрит на него бесконечно долгие секунды, в его взгляде тень многолетнего одиночества потухает, а радужка будто играет новыми цветами. Его глаза блестят надеждой и лучатся неподдельным счастьем, слезятся немного под влиянием момента, и сердце Минхо сжимается в беззащитный комочек. — Обязательно повторим и еще много чего сможем сделать, — одинокая слеза все же скатывается по щеке Джисона, когда он подмигивает, сползая с чужих колен. Минхо верит, что это действительно так: что в ближайшем будущем им удастся восполнить все пробелы в неудачном знакомстве, что их взаимное «я ничего о тебе не знаю» медленно и постепенно перейдет в «я знаю о тебе каждую незначительную мелочь», и совершенно неважно, сколько у них уйдет на это времени. Не спеша, шаг за шагом они будут становиться ближе — Минхо действительно хочет этого и видит идентичное желание в чужих глазах. Они приводят себя в порядок и дополняют свои образы последними штрихами: Минхо кепкой, а Джисон солнцезащитными очками. Вместе с Феликсом они покидают клуб и растворяются в толпе, оставаясь незамеченными.

***

— Я купил два билета в Сидней, вылет завтра утром. Они сидят на кухне в квартире Чана вчетвером — Феликса взяли с собой, чтобы познакомить со старшим, как и хотели. Эти двое нашли общий язык буквально с порога, и теперь Джисон с Минхо многозначительно переглядывались, не понимая локальных австралийских шуток и чужого акцента. Минхо вообще никогда не видел Чана настолько улыбчивым — еще бы, не каждый день он говорит на родном языке, и не каждый день к нему заходят такие солнечные люди, как Феликс. Чаще это бывал хмурого и заебанного вида Минхо с проблемами наперевес, которые Чан помогал улаживать, за что Ли ему невероятно благодарен. Если бы не Чан, кто знает, где бы сейчас оказался Минхо. Он выручает и сейчас: решает все нюансы с перелетом, возможно, подключает для этого не самые законные методы, но сейчас не время для белой морали — им нужно уехать из страны как можно скорее. — Я договорился с нужными людьми, поэтому особо не переживайте, вас встретят и заселят в мою квартиру. Можете находиться там столько, сколько потребуется. — Я не знаю, как тебя отблагодарить, Чан, — Минхо вымученно улыбается другу, на что Чан, как всегда, отмахивается. — Отблагодари меня своей свободой, Минхо, — улыбка Чана теплая, как летний воздух, а еще отцовская такая, родная и необходимая, что внутри Минхо все будто склеивается, заново реставрируется из пыльных руин. Джисон мягко касается его ладони, рисует на ней пальцем что-то отдаленно напоминающее сердце и тоже улыбается. Опустевший внутри Минхо будто по-весеннему цветет, а в самом центре распускается цветок, и дышать как будто и правда становится легче. Он прикрывает глаза, окунаясь в это чувство, и переплетает с Джисоном пальцы. Так хорошо.

***

— Минхо, спаси! — Джисон истошно вопит с кухни, и Минхо подрывается с дивана, а его сердце замирает в ужасе. — Что случилось?! — он влетает на кухню, как в жопу ужаленный, и лихорадочно осматривает помещение. Джисон обнаруживается на подоконнике, причем залез он на него с ногами, а в руках крепко сжимает грязную после яичницы сковородку. — Т-там… — он тычет куда-то в направлении холодильника, и Минхо переводит на него обеспокоенный взгляд, но ничего не видит. — Что? — Минхо хмурится, не понимая, что, черт возьми, заставило Джисона так орать. — Ебаный тарантул! — восклицает Джисон, и все его тело передергивает. — Он уполз за холодильник. Все, теперь это его квартира, мы съедем отсюда немедленно. Джисон на грани истерики, но Минхо облегченно выдыхает, ведь это всего лишь паук. Он подходит к Джисону и осторожно забирает у него еще не остывшую сковородку. — Я уверен, что это был не тарантул, а обычный не ядовитый паук, солнце, — сковородка отправляется в раковину, а напуганный Джисон — в крепкие объятия. — Не все в Австралии пытается тебя убить, ты же помнишь? — Да, это просто глупый стереотип, — вздыхает младший, расслабляясь и обвивая шею Минхо руками, а ноги скрещивает за его спиной, притягивая ближе. — Но этот реально какой-то аномально огромный, может, вызовем кого-нибудь, чтобы убрать его отсюда к черту? — Я сам позже с этим разберусь, — уверяет его Минхо, — а сейчас… Он невесомо целует Джисона за ухом, чтобы услышать его смех и задорное «щекотно, Минхо», а после и губы со вкусом утреннего кофе. Джисон улыбается в поцелуй и послушно раздвигает губы, чтобы пустить в рот чужой язык. Руки Минхо оперативно ползут под растянутую домашнюю футболку, гладят подтянутый живот, очерчивают ребра и как бы невзначай задевают соски, когда он задирает футболку Джисона до подбородка и спускается поцелуями к груди. Дыхание и сердечный ритм Джисона тут же сбиваются — он всегда был очень чувствительным и отзывчивым. Минхо думает, что ему досталось настоящее сокровище. — Минхо… — тихо скулит Джисон, ерзая на явно неудобном и маленьком подоконнике. — Чан с Феликсом придут с минуты на минуту, остановись. Я не хочу встречать их в таком виде. Вопреки своим словам Джисон сам тянется за лаской, выгибается, когда Минхо лижет его сосок, а после дует, охлаждая и сводя с ума. — В каком виде? — спрашивает Минхо, невинно хлопая ресницами. — В таком? — его рука опускается к вставшему и требующему внимания члену, он пальцами очерчивает его контур сквозь слой ткани боксеров. Шорты Джисон не особо жалует, по крайней мере дома. — Какой же ты невыносимый. — Разве это не та причина, по которой ты меня любишь? — Ты сам по себе и есть причина, по которой я тебя люблю. Они оба замирают в неудобной позе и просто глупо улыбаются друг другу, пока идиллию не нарушает дверной звонок. — Ну вот, я же говорил тебе перестать! Минхо звонко смеется и напоследок целует Джисона в нос. — Иди в ванну и приведи себя в порядок, я их встречу. И, кстати, надень шорты хотя бы при гостях, я тебя умоляю. — Что, не в силах спокойно смотреть на мои аппетитные ножки? — издевательски тянет Джисон, спрыгивая с подоконника. — Именно, — подмигивает Минхо, и они выходят в коридор. Джисон, нарочно виляя бедрами, идет в сторону ванной и, показав язык, закрывается там. Минхо, улыбаясь, качает головой и открывает дверь. — Что-то ты долго, — щурится в подозрении Феликс и осматривает его изучающим взглядом с ног до головы. — О, мы вам помешали? — Они и правда трахались прямо перед нашим приходом? — Чан заходит в квартиру вслед за Феликсом и в шутливой форме осуждающе качает головой. — Надеюсь, это был не кухонный стол, иначе я больше не смогу там есть. — К вашему сведению, мы не успели, — Минхо закатывает глаза и складывает на груди руки. О том, что кухонный стол оприходован уже давно, он тактично молчит. — Нам не жаль, — хмыкает Феликс и по-хозяйски проходит в гостиную, Чан семенит следом, а Минхо остается в коридоре, смотря на дверь ванной комнаты. Со дня приезда в Австралию прошло около года. Феликс закончил свою программу обмена и приехал обратно, а Чан разобрался со своими деловыми делами в Корее и тоже вернулся на родину. Минхо с Джисоном первое время жили на квартире Чана, а после сняли свою собственную. Они долго притирались друг к другу в бытовом плане: Джисон, живший в своей сиротской однушке, и Минхо, закостенелый холостяк. Искать компромиссы было сложно, но не невозможно, поэтому со временем бытовуха была побеждена, а они стали на грамм счастливее друг с другом. Минхо, как кинопленку, прокручивает в голове события с того момента, как к нему в руки попала черная матовая папка с одним единственным листом и фотографией семнадцатилетнего школьника, и думает о том, как скоротечно время. Сейчас Джисону двадцать, и его день рождения стал одним из самых важных воспоминаний — в тот день Джисон, сменив на лице все оттенки красного, впервые сказал слово «люблю». Он тогда вообще в сантименты ударился: бесконечно благодарил за спасение, за то, что не оставил на произвол судьбы, за эмоции и яркие чувства. Долго извинялся за свою нелепость, за то, что не поверил сразу и за то, что из-за этого они чуть не погибли под пулями. Минхо вспоминает это, как далекий-предалекий сон, разбудивший его посреди ночи. Он все еще яркий, но постепенно, под светом его новой жизни, затухает, уходит в тень. Чан рассказывал, что Пак перевернул весь город, пока искал их, и из-за своей несдержанности и импульсивности совершил роковую ошибку, благодаря которой загремел в тюрьму. Разговор об этом человеке будил в Минхо не самые приятные ассоциации, и он по инерции потянулся расчесать татуировку, но с удивлением обнаружил, что больше не зудит. Да и прежней татуировки больше нет, свое клеймо, ядовитого скорпиона, он перекрыл новой, эскиз которой они с Джисоном выбирали вместе. Умелые руки мастера сделали чудо, и вместо скорпиона тыльная сторона ладони, запястье и предплечье теперь украшал дракон. Об отце Джисона они ничего не знали. Тот и правда будто сквозь землю провалился, неизвестно даже, жив он или уже давно сгнил в канаве. Но его судьба Джисона совершенно не интересовала, поэтому и каких-либо попыток что-то разузнать они не предпринимали. Минхо полностью поддерживал его в этом решении. Сейчас их жизнь похожа на то сказочное будущее, которое себе представлял когда-то Минхо. Вот только вместо принцессы у него — принц с солнечной улыбкой, которую он дарит Минхо каждый день. Минхо даже позволяет себе обзавестись новыми мечтами и стремлениями, он действительно горит желанием покорять неизведанные высоты, ведь крылья-то — вот они, теперь на месте, а вместе с ними и свобода, вольность, а кандалы давно сброшены. И эта легкость ощущается каждой клеточкой тела. — Ты чего тут стоишь и улыбаешься? Жуть, — Джисон выходит из ванной, и на Минхо лавиной обрушивается всепоглощающая нежность. — Да так, думал кое о чем, — Минхо улыбается и притягивает Джисона к себе для крепких объятий. — Ты чего? — смеется младший, обнимая в ответ и утыкаясь носом в шею. — Просто хочу сказать тебе спасибо. — За что? — Джисон поднимает на него удивленный взгляд. — За то, что вытащил тогда меня оттуда. — Что? Но это же ты меня… — Нет, Джисон, — Минхо утыкается носом в его макушку и вдыхает уже ставший родным запах фруктового шампуня. Из гостиной слышится заливистый смех Феликса и Чана. Джисон крепче прижимает его к себе. — Это все ты.