oh shit sorry

— Ой, прости, пожалуйста, — говорит Хёнджин, когда случайно влетает в него в Макдональдсе, запнувшись о собственные длиннющие ноги. Любимая толстовка Чанбина насквозь пропитана колой без сахара, его обед остался на грязном полу, а до конца перерыва — сорок минут. Хёнджин смотрит виноватыми глазами побитого щеночка, пытается одновременно промокнуть ему кофту салфеткой, собрать с пола останки погибшего маккомбо и в пятидесятый раз извиниться. Чанбин вздыхает. Послезавтра он бы отметил полтора года с тех пор, как в последний раз был влюблен. Он берет у Хёнджина номер телефона, хотя тот тормозит и удивленно хлопает ресницами, но внезапно пробудившаяся смелость толкает на решительные поступки, и на следующий день они уже идут гулять в парк, где как раз недавно впервые открыли новые аттракционы. Хёнджин визгливо смеется, спускает ноги через решетку ограждения колеса обозрения и теряет кроссовок — он падает в полуметре от смотрителя. Ноги спешно втягиваются обратно, а темные, миндалевидной формы глаза смотрят укоризненно, когда Чанбин не сдержавшись, хихикает. — Смешно тебе? Вот как я теперь к нему за кроссовком попрыгаю? По завершению их круга за кроссовком топает Чанбин и даже вежливо слушает лекцию о поведении на аттракционах, пока ему не надоедает. Хёнджин, обуваясь, цепляется за его руку и все равно его качает — чем ты выше, тем связь с землей хуже, что ли? — и чуть ли не сваливает Чанбина с ног, грохнувшись прямо в подставленные руки. — Ой, прости, пожалуйста, — виновато тянет он, отряхивая носок от пыли. Чанбин еще никогда не был так влюблен. Хёнджин впервые остается на ночь спустя месяц отношений. Он такой милый и нежный, кажется, что Чанбин сам себе его придумал, от кончиков светлых волос до вечно сползающих цветных носочков. Они целуются в темноте, пока на фоне играет Дивергент, и Чанбин так боится все испортить, что пятьдесят раз спрашивает: «Ты точно этого хочешь?», пока стягивает с него толстовку, целует в шею и в острые ключицы, расстегивает ширинку узких джинсов. Хёнджин улыбается и кивает смущенно, помогая себя раздеть, а наутро просыпается первым, крадется на кухню, чтобы сварить кофе, но с грохотом роняет кружку. — Ой, прости, пожалуйста, — бормочет он прибежавшему на шум, лохматому Чанбину, и тут же шипит, порезав палец осколком. Они вместе заклеивают палец пластырем с машинками, а потом прибирают это поле битвы. Чанбин думает, что готов покупать новую кружку каждый день, если это значит, что просыпаться он будет с Хёнджином. Чанбин признается в любви на их юбилей в два месяца — не чтобы сделать широкий жест, а просто потому что чувств как-то слишком много для такого короткого времени, но Хёнджин слишком красивый, слишком звеняще смеется, слишком мило шлепает губами, когда спит. Чанбин просто слишком влюблен, и его не особо волнует, что на его признание отвечают только смущенным «спасибо». Пока Хёнджин рядом с ним, он в принципе счастлив достаточно, потому что может целовать его в щеку, а потом в другую, и покупать ему сладости, которыми тот каждый раз пытается поделиться, а когда Чанбин отказывается, смотрит на него, как на лучшего человека на свете. Чанбин сомневается, что еще когда-нибудь в жизни будет так влюблен. Хёнджин приходит к нему утром без предупреждения и лицо у него… напряженное. И не то чтобы непонятно сразу, что разговор пойдет не из приятных, но сейчас хочется услышать что угодно — что он на самом деле нелегальный иммигрант, или что их дом горит. Чанбину все-ра-вно. Но Хёнджин говорит: — Прости, пожалуйста. И объясняет, что старался почувствовать то же самое, что очевидно чувствует Чанбин, потому что Чанбин замечательный, очень хороший, и никогда в жизни никак его не обидел, и- — И я чувствую себя ужасно виноватым перед тобой, что не сказал все сразу, но я правда думал, что то, что я к тебе чувствую, и есть влюбленность. — А теперь ты действительно влюбился, — говорит Чанбин тихо, скорее сам себе. — Ага, — тоже тихо, практически шепотом отзывается Хёнджин. — Мне очень жаль, что у нас не получилось. Наверное, в другой ситуации мы могли бы стать хорошими друзьями, но… — Но не станем, — практически идеально спокойный тон предают дрожащие руки. После того, как Хёнджин уходит, Чанбин встает попить воды, потому что где-то в груди сжимается тугим узлом что-то, перехватывающее дыхание, будто комок из слез ревности и тупого разочарования в себе. Он смотрит на чашку свою — по дурацкой иронии точную копию той, чьи осколки они тогда вместе собирали, поджимает губы в полуулыбке и молча, аккуратно, ставит ее на дно мусорного ведра. Иногда просто любить кого-то — недостаточно. Даже если ты любишь так сильно, как только можешь. Даже тогда.