абсурд, враньё и бутылка виски.

- Прекращай, - говорит Малфой, и голос у него хрипит. Кожа (мягкая, белая) вот-вот будто треснет под её пальцами, сотрётся в порошок от неосторожных прикосновений. Бойся меня, мальчик-статуя, думает она, но руку убирает. Неправильно это всё. - Неправильно? - он делает очередной глоток, едва морщится, придвигается ближе, зачем? Его свитер ужасно колется, её дурацкие кудри лезут ему в лицо. - Мы налакались огневиски в выручай-комнате, Грейнджер. Это не неправильно. Это пиздец. У него радужка выцветшего серого цвета, и лицо такое же выцветшее, бледное, как у скульптуры, высеченное из холодного мрамора. А кожа горячая, раскалённый металл, дотронешься - плоть облезет до голой кости. - Ты читаешь мои мысли? - Ты говоришь их вслух, - отвечает так просто, так безмятежно, будто не было всех этих тягучих лет ненависти, не было выплюнутых в выпрямленную до хруста спину: ”грязнокровка”, зло брошенных под носки его начищенных чёрных туфель: ”придурок”. Будто они сразу оказались здесь, на одном из старых подвесных гамаков, коленями к коленям, и янтарная жидкость лижет стенки зажатой в его ладони бутылки. - Сколько ты выпила, Грейнджер? Она смотрит ему в глаза (под ними тёмные пятна - синяки, въевшиеся в кружево кожи; тонкие грифели светлых ресниц чуть загнуты кверху). Она смотрит ему в глаза (лоб спрятан под белыми прядями, небрежно взлохмаченными её рукой; там, над левой бровью, у него тонкая ниточка молочного шрама, почти как узор). Она смотрит ему в глаза. Сколько ты выпила, Гермиона? - Не знаю, - говорит несмело, тянется вперёд, упирается подбородком в его колено. Её шея затекла, его сердце ноет. Все спят, пьяные, разбитые, раскинутые в полумраке выручай-комнаты по разным углам без права на очередную войну - слизерин, гриффиндор, никакого флага. Только отблеск пустых бутылок и мягкая тишина. - Я не знаю, Малфой. Он чуть приподнимает уголки губ. - Какая ирония. - Что? - Всё это, Грейнджер. И ты, впервые не знающая ответ на самый бестолковый вопрос в своей жизни - тоже. Она заснёт на его колене. Он спрячет её от прохлады древнего замка под колючим свитером. Всё это - хрупкое, глупое, бессмысленное - совсем не имеет значения. - … как узловатый пень. Но не дайте себя обмануть, стоит вам протянуть руку и попытаться дотронуться, мгновенно возникнет защитная реакция в виде… Перо в белых пальцах трескается, ломается на два куска с громким хрустом, и Гарри (отвернись не смотри пожалуйста ничего не случилось я в полном порядке) хмурит тёмные брови. - Всё в порядке? - конечно. - Гермиона, тебе дать новое перо или?... Или: стрельнуть обливэйтом ей в голову, вынуть и закупорить весь тот субботний вечер во флаконе, подправить память. Делов на пару минут, Гарри, не ломайся, помоги своей лучшей подруге. Она гнёт губы в улыбке. - Всё хорошо, - говорит, почти не разжимая рта. В теплицах тепло и душно, и солнце бьётся в окна, и блузка липнет к телу, и осень там, снаружи, ужасно щедра на целых плюс двадцать. Где была эта глупая аномалия тем зябким вечером? - У меня вроде бы есть перо, спасибо. Гарри отворачивается, Гермиона больно кусает губу. Пыль вальсирует в жёлтых лучах, кружится-кружится-кружится. И сердце, глупое, ноет. Нет у неё ни пера, ни здравого смысла. Закончились, приходите через месяц и оставьте свой номер телефона, мы вам сообщим, когда появятся в наличии! Такие дела. Гермиона ворошит сумку для вида, шаг за шагом отходит в конец теплицы, ведь так лучше видно, да, нет, спасибо, Невилл, я просто хочу посмотреть на тот вид цапеня, да, это растение выглядит чудесно, я пойду? А потом натыкается спиной на чью-то грудь и- Спотыкается о стальной взгляд, вот же чёртова нелепость. У нелепости глаза выцветшего серого цвета, изломанные в ухмылке губы; нелепость лениво поднимает левую бровь (она не думает не думает про этот дурацкий шрамик нет) и что-то ей говорит. - …первого раза. Гермиона моргает. - Что? - Не знал, что это твой любимый вопрос, Грейнджер. - Он не… - её хлипкого терпения хватает на возмущённый вдох и вздёрнутый подбородок. - Что ты тут вообще забыл? Это урок травологии. - Удивительная наблюдательность, - Малфой фыркает. - А я всё думаю, почему здесь такое количество растений и стены такие странно-стеклянные. Ты открыла мне глаза, Грейнджер. - Ты не ответил на вопрос. - Потому что он охренительно тупой. Они смотрят друг на друга, и что-то не так. Гермиона чувствует это вместе с сердцем, тяжко толкнувшимся в рёбра сильнее обычного, но - да, конечно, всё это не более чем нормальная реакция организма на выплюнутый в кровь адреналин, ведь она злится, она же злится на него, да? Подумаешь, глупый вопрос, подумаешь, выпалила первое, что пришло в голову. И не забыла она, конечно, что в понедельник у них сдвоенная травология со слизерином. Нет. Глупости. Полный абсурд. Малфой делает шаг в сторону, уводит взгляд ей за спину, поджимает губы. Всё по сценарию. Настоящий актёр. Гермиона ему даже немного завидует, потому что не может так, актриса из неё хуже некуда и между рёбер у неё дрожит, когда она пальцами цепляется за его острый локоть. - Малфой, твой… Твой свитер. Я его отдам. Он кивает. Танцующие пылинки путаются у него в волосах.