Альбом Ван Гога

30 октября 2000 года Буэнос-Айрес, школа Св. Петра — Альбом А3 и Faber-Castell двенадцать цветов. Гунтрам сморщил свой аккуратный нос и решительно заявил: — Два альбома и тридцать шесть цветов. — Это обдираловка! — заныл Карлос Киршнер дель Кампо. — Вовсе нет, — отрезал Гунтрам. — Я сделал тебе скидку. Ты задолжал грымзе целых шесть работ, причем одна из них — «аллегория свободы». Знаешь, сколько я уже нарисовал этих аллегорий? Девять штук. И все в разном стиле. Поэтому каждая следующая стоит дороже. Карлос тяжело вздохнул и кивнул, словно смиряясь с необходимостью отдать однокласснику последнюю рубашку. Гунтрам прикинул, что один альбом он оставит для своих нужд, а второй возьмет в воскресенье в трущобы, чтобы рисовать картинки для малышей. — Брал бы ты с них сразу деньгами, что ли… — сказал Федерико, когда Киршнер ушел. — Сам знаешь, что это запрещено правилами школы под угрозой исключения, — вздохнул Гунтрам. Сколько всего нужного можно было бы купить… Фефо пожал плечами: — Правила! Кого они волнуют? Через месяц уже выпускные. — Вот именно. Мне еще в университет поступать. Это ты пойдешь на платный, а мне нужна отличная характеристика от Кисляка. — Слушай, тыковка, может, пропустим год и махнем в Европу? — мечтательно протянул Федерико. — Маман оплатит. — Твою поездку она, может, и оплатит, но с чего бы ей платить за меня? Она меня ненавидит. Да и я не хочу от нее ничего принимать. — Я сумею ее убедить, вот увидишь. Разве ты не мечтаешь увидеть всю эту рухл… все эти шедевры, которыми завешаны стены музеев в Париже, Риме и Мадриде? — Мечтаю, но не хочу кататься по Европе за счет твоей матери, Фефо, — улыбнулся Гунтрам, смягчая отказ. Федерико хорошо знал это упрямое выражение лица. Он вздохнул и спросил: — А залезть в фонд? — Не вариант, — ответил Гунтрам, не вдаваясь в подробности. В сентябре его пригласил к себе Лучано Эстрада и ознакомил с положением вещей: трастовый фонд, учрежденный для Гунтрама его покойным отцом, практически пуст. С мечтой о хорошем образовании пришлось расстаться. Чано извинялся и говорил, что, наверное, ему стоило бы инвестировать активы фонда, но федеральному судье, увы, запрещено заниматься коммерческой деятельностью. — Тогда ты должен заработать на поездку сам, — резюмировал Федерико. — Угу. На зарплату официанта я смогу съездить разве что в Комодоро, — невесело усмехнулся Гунтрам. — Дивное местечко… — пробормотал Федерико. — Кстати, я так и не понял, почему ты не хочешь пойти работать в банк к мистеру Бронштейну. — Офисным мальчикам не дают чаевых, — пожал плечами Гунтрам. 12 ноября 2001 года, Буэнос-Айрес Гунтрам оглядел свою гостиную (она же столовая, она же спальня). Как он не старался убедить себя, что его жилище — далеко не худший вариант, расположено вблизи от университета и, главное, дешево, убогость обстановки сегодня как-то особенно бросалась в глаза. Он хорошо помнил слова отца Патрисио, что уныние — это грех, но иногда у него просто опускались руки. Оказалось, что составляя план на ближайшие десять лет жизни (подрабатывать официантом, учиться на двух специальностях, чтобы потом найти хорошую работу, жениться на славной девушке и завести семью), Гунтрам не учел некоторые нюансы. Работа в кафе изматывала, хотя он бодрился и делал перед знакомыми вид, что очень ею доволен. В конце смены ему часто хотелось прилечь, а не бежать на лекции, и он ругал себя за слабость и изнеженность. Учеба… В школе он наивно считал, что уж в университете-то люди учатся, а оказалось, что его одногруппников больше интересовали собрания и митинги, чем лекции и семинары. К сожалению, преподавателей тоже. Гунтрам начал задумываться, будет ли его диплом иметь хоть какую-то ценность в глазах будущих работодателей. Ну а с девушками вообще был полный ноль. Нет, они охотно приходили на первое свидание, услышав его французскую фамилию и туманные намеки друзей на некий трастовый фонд, но потом не перезванивали, а если звонил он сам, под разными благовидными предлогами отклоняли предложение повторить. Самое странное, что его это не особо и расстраивало, хотя должно было бы. Тут ему почему-то вспомнился тот иностранец в кафе с пронзительными темными глазами, который пытался заговорить с ним по-французски, когда Гунтрам принимал у него заказ. Он смутился от пристального взгляда незнакомца, забыл все слова, сбежал на кухню и упросил Кристину взять обслуживание темноглазого на себя. Иностранец встретил замену с кислым лицом, но скандалить не стал — он выпил кофе с круассаном и даже оставил чаевые. Да какие — довольная Кристина, радостно подпрыгивая, благодарно чмокнула Гунтрама в щеку. Другая официантка, Марта, проворчала, что Крис могла бы поделиться деньгами с Гунтрамом, но тот был рад, что спихнул ей странного клиента, и нисколько не обиделся. …Гунтрам вздохнул и сел за стол (письменный, он же обеденный). Достал подаренный Чано недавно изданный скетчбук Ван Гога, взял свой эскизник и вслед за мэтром французского постимпрессионизма стал набрасывать на бумаге контуры древнего арлезианского собора, где короновались императоры Священной Римской империи в те далекие времена, когда Прованс еще не был частью Франции. Копирование мастеров всегда успокаивало Гунтрама, настраивая на философский лад: все преходяще, лишь искусство вечно. За этим занятием его и застал Федерико. Фефо последний год вел себя странно: то исчезал на несколько недель, то приходил к нему почти каждый вечер, ворчал, что Гунтрам кормит его одним рисом, и просился на ночлег. Мартиарена прошелся по комнате и подошел к столу. — Что это за почеркушки? — спросил он, рассматривая схематичные изображения женских фигур в чепцах и клетчатых шалях. — Это не почеркушки, а Ван Гог. Федерико подвигал бровями и сказал: — Где-то я слышал эту фамилию… Гунтрам закатил глаза. — Нельзя быть таким дремучим, Фефо! Ван Гог — знаменитый голландский художник. — Да знаю я, кто такой Ван Гог! Тот, который с ухом. Вернее, без уха. Просто совсем недавно кто-то упоминал его в разговоре, не могу вспомнить, кто, — он подвинул к себе раскрытую книгу и поднес к ней эскиз Гунтрама. — Просто один в один. — Наш Фефо завел знакомых, которые говорят об искусстве? — усомнился Гунтрам. — Наверное, медведь в лесу сдох. — Ирония тебе не идет, тыковка, — невозмутимо отозвался Федерико, наморщив лоб. Потом взгляд его прояснился. — А ты бы смог нарисовать что-нибудь свое, но в его стиле? — Да, но зачем? — пожал плечами Гунтрам. — Я вспомнил, от кого недавно слышал о нем. Сын какого-то маминого знакомого; семья разбогатела во время строительного бума в пятидесятых, и с тех пор они считают себя солью земли. Парень ужасный сноб, повернутый на искусстве. Ни дня в своей жизни не работал, проводит много времени в Старом Свете и считает себя знатоком живописи. Весь вечер трещал о какой-то бизонской школе, потом перешел на этого парня, — Фефо кивнул в сторону книги. — Барбизонской. — Что? — не понял Фефо. — Школа не бизонская, а барбизонская. — А. Как скажешь. Так вот, этот чувак, Диего, мечтает отыскать какое-нибудь неизвестное полотно знаменитого художника и стать своим в антикварных тусовках. Ходит по гаражным распродажам и роется в чужой рухляди. Это он мне по пьяни выболтал, в трезвом никто в такой дурости не признается. Кроме того, он — гей. Это то, что нам нужно, Гунтрам! — Что нам нужно? Не понимаю, — недоуменно спросил Гунтрам. — Сейчас поймешь. Итак, ваша семья из Франции. До первой мировой войны несколько поколений твоих предков жили в Арле, а потом жизнь закрутила, и вы оказались в Аргентине. — Федерико, я же говорил тебе, что мы из Пуатье, а до этого, кажется, жили в Тулузе. — Помню. Но я сейчас излагаю тебе твою легенду, так что слушай и не перебивай. По легенде вы из Арля. Я знакомлю тебя с этим Диего, ты как бы между прочим упоминаешь, что у тебя есть семейная реликвия — старые эскизы. Якобы когда-то давно эти рисунки отдал в счет уплаты долга твоему прапрапрадеду некий художник. Диего, разумеется, попросит посмотреть, и ты ему дашь свой альбом. Нарисуй там какие-нибудь узнаваемые завитки и вон тех теток в странных шляпках. Он решит, что это Ван Гог и захочет его у тебя купить. Дальше — моя забота. — Ты с ума сошел, Федерико! — вытаращил глаза Гунтрам. — Я не собираюсь никого обманывать! Подделка предметов искусства — это преступление. Или на твоем юридическом этому не учат? — Я не прошу тебя никого обманывать. Если парень решит, что видит Ван Гога, это его проблемы, а не твои. — Но ты же предлагаешь мне умолчать, что их нарисовал я. Это тоже обман. Федерико глубоко вздохнул. — Хорошо, Гунтрам. Если Диего прямо скажет тебе, что считает автором эскизов Ван Гога, ты признаешься, что это была шутка. Но если он захочет обмануть тебя и купить их по дешевке, умолчав о своих предположениях, ты получишь моральное право продать ему альбом — как любую другую вещь. К примеру, если бы он попросил уступить ему старую поваренную книгу, ты бы продал ее без лишних вопросов, ведь да? Какое тебе дело, зачем она ему нужна и что он о ней думает. Ты бы не стал его предупреждать, что пометки на полях принадлежат не повару Наполеона, а твоей бабушке. Логично? — Логично, но это логика мошенника, Фефо! Я никогда на такое не соглашусь. Давай сделаем вид, что ты этого не говорил, а я не слышал, хорошо? — Ты такой перестраховщик, детка, — отозвался Федерико. — Чтобы чего-то добиться, надо рисковать. А ты так и проживешь жизнь в бедности, женишься на какой-нибудь прыщавой девице из прихода, заведешь кучу детей, а потом и жена сбежит от тебя, не выдержав скуки и нищеты. — Ну спасибо, — буркнул Гунтрам. — Тебе пора. — Ты меня выгоняешь? — не поверил Фефо. — На ночь глядя? Знаешь, как опасно ходить в темноте в этом квартале?! Гунтрам вздохнул. — Ладно, оставайся. Но больше никаких разговоров про подделку Ван Гога. Я отказываюсь принимать участие в твоих аферах. 13 декабря 2001 года Буэнос-Айрес Диего уже был сам не рад, что поехал с этим мутным Мартиареной, а не вызвал такси. Парень предложил подвезти его из бара, уверяя, что сам ни в одном глазу. Диего уж решил, что это такой подкат, но когда он, уже сидя в машине, положил Федерико ладонь на коленку, тот нехорошо хохотнул и довольно грубо сбросил ее. Они долго петляли по темным улицам, а потом машина и вовсе заглохла. Мартиарена с досадой саданул кулаком по торпедо. — Чертова жестянка! — бросил он. — Ладно, у меня тут одноклассник недалеко живет, зайдем к нему, вызовем такси. — Уже второй час ночи. Этот твой одноклассник нас не пошлет? — Гунтрам? Да что ты! Он нормальный парень. — Чудное имя. Никогда такого не слышал. — Французское. Его предки откуда-то с юга Франции эмигрировали… Ну так что, идем? Диего пожал плечами: — Ну если ты говоришь, что это удобно… — Неудобно только сам знаешь что, — ухмыльнулся Мартиарена, хлопнув его по плечу. *** После третьего звонка дверь открылась. На пороге стоял потрясающий голубоглазый блондин и грозно хмурился. — Фефо, сколько раз я просил тебя не трезвонить после десяти вечера?! У меня потом из-за тебя проблемы с соседями. Тут красавчик увидел Диего и приветливо улыбнулся. — Простите, не заметил вас, сэр. Гунтрам де Лиль, — он протянул изящную руку. «Сэр?» — поразился Диего, жадно изучая лицо и фигуру нового знакомого. Федерико слегка пнул его, и Диего вспомнил, что надо бы назвать свое имя и пожать руку. — Диего Моралес Пенья. Прошу прощения за поздний визит, но у нас, вернее, у Федерико заглохла машина, и он предложил зайти к вам, вызвать такси. Но если мы вас побеспокоили, то... — И правильно сделали, что зашли. На улицах в эту пору опасно, — доброжелательно сказал Гунтрам, и Диего выдохнул. — Проходите. Он посторонился и впустил их в прихожую. До этого дня Диего не подозревал, что бывают настолько маленькие и неудобные квартиры. «Вот конура!» — невольно поморщился он. Хозяин конуры бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал. Прихожая заканчивалась, не успев начаться. К единственной комнате без балкона примыкала микроскопическая кухонька. Слышно было, как за дверью санузла жалобно воют старые трубы. Диего и под дулом автомата не пошел бы туда отлить. Странно, что одноклассник сенаторского сынка живет в таком жалком месте — насколько Диего слышал, обучение в школе Святого Петра было далеко не всем по карману. Но сам хозяин… Одна его улыбка заставляла напрочь забыть об убогой обстановке. Диего, как кролик за удавом, пошел за Гунтрамом в гостиную: спальное место, шкаф с книгами, стол и старинное пианино у стены. — Вы играете? — спросил Диего, чтобы как-то начать разговор: Мартиарена словно в рот воды набрал. — Практически нет, — улыбнулся Гунтрам. — Оно досталось мне от бабушки в наследство. Впрочем, «наследство» это громко сказано. Хотите чего-нибудь выпить? — Нет, спасибо, — поспешно отказался Диего. Его и так слегка мутило. — Красивый инструмент. — К сожалению, я его использую только как подставку для фотографий. Диего подошел к пианино. На одной из фотографий он увидел красивого мужчину с высокомерным лицом и хорошенькую женщину с веселыми глазами, одетых по моде семидесятых. — Старые фотографии это так трогательно, — сказал он. — Тоже наследство? — Да, пианино, фотографии и альбом — все, что осталось от некогда зажиточной семьи, — вздохнул Гунтрам. — А ведь мой прапрадедушка был известным врачом в Арле. — Альбом? — подал голос Мартиарена. — Что за альбом? С марками? Слышал, что есть марки, которые стоят по несколько тысяч долларов. — Увы, не с моим везением, — усмехнулся Гунтрам. — В нем какие-то наброски — деревья, крестьяне с мешками, перевернутые лодки, комнаты, уличные кафе. Ничего интересного. По-моему, прапрадедушка заключил плохую сделку… — Сделку? — непонимающе переспросил Диего. — Да. Как я уже говорил, он был врачом. Однажды его пациент вместо денег расплатился этим альбомом. Парень считал себя великим художником, — усмехнулся Гунтрам. — Видимо, мой предок его просто пожалел. — Странно, что ваше семейство привезло альбом в Аргентину, — заметил Федерико. Гунтрам пожал плечами: — Думаю, просто из сентиментальности. Старая вещь, и всё такое... История показалась Диего занимательной и заставила насторожиться: кто знает, возможно, прапрадедушка де Лиль лучше разбирался в искусстве, чем его праправнук. — Если не трудно, не могли бы вы мне показать этот альбом, Гунтрам? — сказал он. — Вы так интересно рассказываете… Мне стало любопытно. Гунтрам бросил быстрый взгляд на Федерико и улыбнулся Диего. — Да, конечно. Но вы сами увидите, ничего особенного там нет, — немного недоуменно сказал он. — Федерико, ты не мог бы достать вон ту коробку со шкафа? — попросил он друга. Это была обычная подарочная коробка в красно-зеленую клетку, с потертыми углами. Внутри лежали фотографии, пачка писем, перевязанная красной капроновой ленточкой, и альбом. Гунтрам вынул его и положил на стол: коленкоровая обложка в ладонь шириной, в полторы ладони длиной, бумага хоть и пожелтела, но хорошо сохранилась. Видимо, его редко открывали… Диего медленно перевернул несколько страниц и сглотнул: эта манера рисования явно была ему знакома. Схематично набросанная фигура человека, удаляющегося от зрителя по сельской дороге, вдали черные дома и мельница. Заштрихованная клеточкой нива и черная лошадка с согнутой ногой, рядом квадратноголовый мужчина с лопатой и женщина, что-то подбирающая на земле... Барашки облаков, занимающие чуть ли не весь лист, и под ними крыши деревенских домов. Арль. Бедный художник. Врач. Болезнь. — В каком году ваш дедушка получил этот альбом? — хрипло спросил он. — Трудно сказать… Если не ошибаюсь, он практиковал в Арле в восьмидесятых годах девятнадцатого века. «А вдруг? Ну нет, не может быть!» — пронеслось в голове у Диего. Он перевернул еще две страницы и, увидев набросок женщины в характерном арлезианском чепце, откусывающей от большой вареной картофелины, вздрогнул. «Неужели все-таки Ван Гог?» — Интересно, что за болезнь была у этого парня, — сказал он. — Кажется, истерические припадки или что-то в этом роде. Он был приезжим, и местные его не любили. Диего еще раз оглядел скромную обстановку, бросил взгляд на Гунтрама: одежда дешевая, явно из сетевого магазина. «Наверняка каждый раз едва дотягивает до следующей зарплаты. Нужно назвать такую сумму, которая не вызовет подозрений». — Я бы хотел купить у вас этот альбом, — сказал он. — Вы считаете, парень действительно был художником? И его эскизы представляют какую-то ценность? — ровным голосом спросил Гунтрам, слегка наклонив голову. — Кое-какие навыки у него имелись. Смотрите, как четко он выстраивает перспективу, — уклончиво сказал Диего. — Для вас этот альбом не имеет особой ценности, а я люблю вещи с историей. Почему бы вам не продать его мне? — Да тут и истории никакой нет, — пожал плечами Гунтрам. — Достаточно того, что этому альбому больше ста лет, — сказал Диего. — Поэтому я готов заплатить за него четыреста песо. У вас он все равно пылится на шкафу. Гунтрам поморщился. — Мало? — уточнил Диего. — Извините, господин Моралес, — сухо сказал Гунтрам. — Я не намерен продавать семейные вещи. Ни за четыреста, ни за четыре тысячи. Диего мысленно застонал. Что он такого сказал, что этот французик так осерчал? Мало предложил? Но еще неизвестно, Ван Гог ли это вообще. — Я не хотел оскорбить вас, Гунтрам, — осторожно сказал он. — Простите, если какие-то мои слова прозвучали обидно. — Я вызову вам такси, — ледяным тоном проговорил Гунтрам и ушел в прихожую к телефону. Диего вопросительно посмотрел на Федерико. Тот пожал плечами. *** Федерико взглянул в окно на отъезжающее такси и сказал: — Ловушка захлопнулась. — Вряд ли. Завтра он протрезвеет и поймет, что чуть не свалял дурака. Признайся, ты специально споил его в баре? Фефо сделал невинное лицо, и Гунтрам понял, что угадал. — Парень у нас на крючке, гарантирую. Я видел, как загорелись у него глаза. Голову даю на отсечение, что завтра он позвонит мне и попросит уговорить тебя продать альбом. Возможно, даже предложит комиссионные. У него самомнение величиной с Эмпайр Стейт Билдинг, а ума-то кот наплакал. Кстати, тыковка, ты очень натурально на него рассердился. В тебе пропадает актер. — А я действительно на него рассердился. Ты заметил, с какой брезгливой миной он тут все рассматривал? «Для вас это альбом не имеет особой ценности, а я люблю вещи с историей», — передразнил он Диего. — Сноб! — Вижу, твоя совесть уже не так яростно сопротивляется моей задумке, — ухмыльнулся Федерико. — Я дал ему шанс признаться, но он им не воспользовался. Четыреста песо! Наверняка он в ресторане за один обед больше платит, чем предложил мне за эскизы! — Ты совершенно прав — я за один этот альбом отвалил почти сотню! Но не волнуйся, я буду не я, если в конце концов он не заплатит гораздо больше. *** Через четыре дня Федерико притащился к Гунтраму в кафе, брякнулся за свободный столик в его зоне обслуживания, вызвав осуждающие взгляды пожилых леди, которые всегда были очень взыскательны, но чаевых никогда не оставляли. Когда Гунтрам подошел принять у него заказ, Фефо дернул его за фартук. — Снимай это немедленно. Ты здесь больше не работаешь! — провозгласил он. — Что это всё значит, Федерико? — строго спросил Гунтрам, выдернув ткань фартука из пальцев друга. — Я продал Моралесу твоего Ван Гога за десять штук зелени! — Десять тысяч долларов? Но как? Он же давал всего четыреста песо, — поразился Гунтрам. — Намекнул, что ты подумываешь показать альбом экспертам. Поэтому надо делать ноги, пока он не разглядел марку изготовителя на обратной стороне обложки альбома: «Картонажная фабрика Санта-Фе, 1949 год». — Ты же говорил, что альбом старинный! — возмутился Гунтрам. — А что, разве нет? Полвека это тебе не шутка. Я нашел его на развалах блошиного рынка в Чакарите. Самый старый, что там был, — пожал плечами Фефо. — Чем ты недоволен, тыковка? Он же поверил. — А если он обратится в полицию? — С какой стати? Ты не говорил ему, что это Ван Гог, он сам так решил. Бумажек мы никаких не подписывали. Он купил непонятно что на свой страх и риск. Ну что делать, в этот парню раз не повезло. — Если все так замечательно, зачем нам делать ноги? — проворчал Гунтрам. — Кстати, закажи что-нибудь, а то у меня будут неприятности с администратором. — Притарань-ка мне текилы, кариньо, и что-нибудь пожевать, — громко объявил Фефо, и старушки за соседним столиком возмущенно зажужжали. — Найдется в этом богоугодном месте текила? — Увы, мы не продаем спиртного, — сказал Гунтрам, едва сдерживая смех. — Тогда двойной эспрессо, — уныло протянул Фефо. — И клаб-сэндвич с маринованным огурцом. — Ваш заказ: двойной эспрессо и клаб-сэндвич, — заученно проговорил Гунтрам и пошел на кухню. Десять тысяч! Он сможет купить для благотворительной кухни новый бойлер взамен сгоревшего. И на Европу останется. Слова Федерико о том, что он сможет попробовать разыскать в Европе родственников, прочно засела у него в голове. Засела и даже пустила корни. Да, Чано говорил ему, что пробовал их найти, но безрезультатно, однако после разговора о пустом трастовом фонде Гунтрам начал думать, что, возможно, его опекун, федеральный судья, был слишком занят, чтобы плотно заниматься поисками. Некоторые из тех фотографий, что лежали в клетчатой коробке на шкафу, могли бы дать дополнительные зацепки, например изображение довольно красивого, если бы не слегка капризное выражение лица, молодого человека, стоящего у ворот старинного здания из светлого песчаника; слева фотограф захватил несколько веток ярко-розовой бугенвиллии. На обороте имелась надпись: Рим, 12 сентября 1983 года. Человек на снимке был неуловимо похож на него самого, и Гунтрам привык думать, что это какой-то его родственник. Но почему Рим? Насколько ему было известно, их семья никогда не жила в Италии. Жаль, что в детстве он не спросил у отца, кто это. Впрочем, в шесть лет это не казалось особо важным — отец был для него всем миром… *** Через два дня Гунтрама вызвал к себе управляющий кафе и сказал, что в связи с кризисом весь персонал ожидает тридцатипроцентое понижение зарплаты. Это обстоятельство поставило точку в колебаниях Гунтрама. — Молодец! Я всегда считал, что общепит это не твое призвание; официант из тебя фиговый, — одобрил его увольнение Федерико. — Предлагаю вылететь в Европу за несколько дней до Рождества. Бери теплую одежду — там у них зима. — А что потом? Десять тысяч быстро закончатся. — Потом будет потом. Что-нибудь придумаем, — отмахнулся Федерико. — Сюда ты всегда сможешь вернуться. — В общем-то да, — пробормотал Гунтрам. И правда: что он теряет? Тяжелую работу в кафе и коробку из-под обуви, которую по недоразумению называют квартирой? — Куда махнем? Париж? Амстердам? Мадрид? Венеция? — Сначала Париж. Я хочу послушать праздничную службу в Нотр-Дам. Федерико вздохнул и закатил глаза. Гунтрам бросил на него сердитый взгляд. — Как скажешь, тыковка. Только на мою компанию не рассчитывай. Я собираюсь изучать Париж в антропологическом аспекте, если ты понимаешь, о чем я, — и он подмигнул Гунтраму. Гунтрам пожал плечами. Фефо это Фефо. Чано тоже ерничал по этому поводу, и Гунтрам чуть с ним не поругался. — Колливадино или Фадер? — меж тем спросил Федерико. — Фадер, — автоматически ответил Гунтрам, а потом, очнувшись, спросил: — В каком смысле? — Если здесь ты у нас сошел за Ван Гога, то в Европе лучше косить под аргентинских художников. — Ну нет. Моя карьера мошенника на этом закончена, — твердо сказал Гунтрам. — Ладно. В крайнем случае ты сможешь рисовать портреты туристов, а рядом буду стоять я со шляпой и наигрывать на аккордеоне «Por Una Cabeza». — Очень смешно, — буркнул Гунтрам. Ему было не по себе от осознания, что скоро жизнь его резко изменится. 22 декабря 2001 года Буэнос-Айрес Голубоглазый француз не выходил у Диего из головы. Ему хотелось продолжить знакомство, хотя расстались они не совсем по-дружески. Но Гунтрам все-таки продал ему альбом. Интересно, какую часть из тех десяти тысяч прикарманил жулик Мартиарена? Что прикарманил, Диего не сомневался. Жаль, что он куда-то подевался. Впрочем, его содействие больше не требуется — адрес Гунтрама Диего запомнил. Что ему мешает навестить его? Гунтрам де Лиль. Имя настолько театральное, что Диего вдруг засомневался, настоящее ли оно. Он включил компьютер и набрал в поисковой строке «Школа Святого Петра». Сайт школы выскочил первым. Всю ширину страницы занимало здание, построенное по образцу средневекового португальского монастыря. В школе имелись два теннисных корта, три бассейна, бухта для яхтинга, дорожка для верховой езды… «Нехило!» — присвистнул Диего. «Гунтрам де Лиль Гуттенберг Заксен, виконт де Мариньяк. Выпуск 2000 года», рядом фотография смущенно улыбающегося Гунтрама. «Да, это он», — выдохнул Диего и начал читать. «… Занимался благотворительной работой в Ретиро. Увлекался стендовой стрельбой и рисованием». Рисованием? Парень не обмолвился об этом ни словом. Нехорошее предчувствие холодком закралось в душу Диего. Он перешел по ссылке на другую страницу, где были помещены несколько работ де Лиля, и открыл рот. Такая уверенная техника в таком возрасте?! Но парень всем своим видом показывал, что не интересуется искусством… Диего вскочил со стула, сбегал в другую комнату, где у него в сейфе хранился альбом предполагаемого Ван Гога. Достав лупу, он стал придирчиво изучать рисунки. Потом перевернул обложку, присмотрелся к заднему форзацу и заметил выцветший фиолетовый оттиск, которого раньше не замечал из-за пестрого рисунка бумаги. Он поднес увеличительно стекло и наклонил альбом. «Карто….ая фа...ка Санта-Фе, 1949 г.», — издевательски сообщила ему надпись производителя. Диего отшвырнул альбом и обхватил руками голову. Двадцатый век! Его развели, как девочку! Десять тысяч за рисунки вчерашнего школьника! Прощай репутация знатока. Нет, надо молчать. «Но каков ангелочек! Никогда бы не подумал. Эти невинные голубые глаза и смущенная улыбка…» 22 декабря 2001 года Где-то над Атлантическим океаном Самолет тряхнуло, и Гунтрам проснулся. Он посмотрел на пустое место рядом со своим креслом. Видимо, Фефо опять пошел охмурять стюардесс. На него сегодня опять что-то нашло. В «Хорхе Ньюбери», перед отлетом, он был чрезвычайно оживлен, шутил, поздравлял Гунтрама с началом новой жизни, интересовался, не тяжелый ли у Гунтрама рюкзак — короче, вел себя странно. В салоне самолета он заказал шампанское, а потом, после пары бокалов накрыл его руку, лежавшую на подлокотнике, своей ладонью и заглянул в глаза с каким-то особенным выражением, от которого Гунтраму сделалось неловко и тревожно. Гунтрам аккуратно высвободил руку и строго спросил: — Ты что-то принял, Федерико? Кроме шампанского? Фефо изменился в лице и с горечью посмотрел на него. — Ты совсем не хочешь меня понимать, тыковка, — вздохнул он и рывком поднялся. — Пойду, разомнусь. Его некоторое время не было, потом он вернулся, упал в кресло и закрыл глаза. Гунтрам пытался узнать у него, что он имел в виду, но в ответ получил лишь: «Не мешай, я сплю». С час он действительно сопел, потом проснулся, бросил на Гунтрама нечитаемый взгляд и сунул в уши наушники. Гунтрам решил больше не ломать голову: захочет — сам скажет. У него и так было, о чем подумать: о том, что скоро он окажется в стране, где должен был бы родиться, но не родился, о смутно знакомом молодом человеке, горделиво позирующим на фоне старинного особняка, о розовой бугенвиллии, карабкающейся по мраморной колонне, о бабушкином пианино, оставленном под присмотр соседа-парикмахера, о нежном лице Мадонны Бронзино, висевшей в детстве у него над кроватью, о яблочном пироге с корицей и об улыбающихся зеленых глазах отца, которых он не видел уже двенадцать лет и по которым все еще скучал... Гунтрам снова заснул. 23 декабря 2001 года Париж, Орли В аэропорту было шумно и людно, и Гунтрам слегка растерявшийся от толкотни, тащился в фарватере Федерико, который уверенно продвигался вперед, рассекая толпу, словно флагманский крейсер. Гунтрам вертел головой и прислушивался к голосу диктора, объявляющего рейсы по-французски. Только теперь он до конца поверил, что они во Франции. Федерико резко остановился, и Гунтрам едва не врезался в него. — Простите, месье, засмотрелась на витрину, не заметила вас, — сказал грудной женский голос, принадлежавший умопомрачительной блондинке с бесконечными, как показалось Гунтраму, ногами. — Я вовсе не в обиде, — усмехнулся Федерико. — Не каждый день меня пытается сбить с ног такое очаровательное создание. — Что вы после этого подумаете о парижанах! Я должна как-то загладить свою вину, — блондинка послала Федерико томный взгляд, и Гунтрам отчего-то напрягся. Это была молодая женщина лет 25-30 с обалденной фигурой и длинными волосами, свободно струящимися по спине. Увидев ее, Клаудия Шиффер умерла бы от зависти. — Тут, в баре, меня ждет подруга, не хотите к нам присоединится? — С удовольствием, — сказал Мартиарена. — Меня зовут Федерико, а этого малыша — Гунтрам. Гунтрам поморщился, он терпеть не мог, когда Фефо начинал строить из себя умудренного жизнью старшего брата. *** Выяснилось, что Шанталь и ее подруга, Анн-Мари, студентки-художницы и жаждут показать новым аргентинским знакомым «наш Париж». У Федерико загорелись глаза, и это очень не понравилось Гунтраму. Художницы? С такими камушками в ушах? Ну да, ну да... Чем яростнее Федерико флиртовал сразу с двумя девицами, тем больше портилось настроение у Гунтрама. Сославшись на усталость и головную боль, он отказался от экскурсии и сказал, что поедет сразу в хостел. Шанталь и Анн-Мари для вида посокрушались — Гунтрам прекрасно видел, что на нем сразу поставили крест, что его слегка раздосадовало, — и помогли вызвать такси. А Федерико… Федерико небрежно бросил по-испански «как знаешь, Гути» и больше на него не смотрел. Гунтрам очередной раз удивился перепадам его настроения. *** Хостел был переполнен — похоже, многие студенты в этом году решили встретить Рождество и Новый год в Париже. Подойдя к стойке регистрации, Гунтрам назвал фамилию Федерико, и ему выдали код доступа к номеру, даже не проверив документы. У автомата с сендвичами, который никак не хотел отдавать Гунтраму сдачу, он познакомился с двумя аргентинскими девушками — проходя мимо, они услышали, как он обругал проклятую машину по-испански. Новые знакомые сразу посвятили его в здешние порядки и сообщили, что по вечерам в баре хостела собирается отличная компания. 23 декабря 2001 года Париж Гунтрам посвятил этот день музею Клюни и Дому Инвалидов. А где все это время был Федерико, история умалчивает. Он явился под вечер, усталый, но довольный, как кот, объевшийся сметаны, и сообщил Гунтраму, что уезжает с Шанталь и Анн-Мари в Милан. От обиды Гунтрам не сразу нашелся, что сказать. Он думал, что это будет их с Фефо Большое Приключение на двоих, а теперь друг, забыв обо всем на свете, бросает его одного в незнакомом городе. — Чем ты недоволен, Гунтрам? Сходишь завтра в Нотр-Дам, как хотел. Зачем тебе там я? — Федерико посмотрел на часы, подхватил рюкзак и сказал: — Ну, бывай. Встретимся двадцать восьмого в Венеции. Гунтрам в прострации смотрел, как за ним закрывается дверь. Его только что задвинули ради двух мутных блондинок. Он устало сел на постель — другой мебели в скромном номере не было — и достал из внутреннего кармана купленный им еще в Буэнос-Айресе путеводитель по Италии. Меж его страниц была вложена та самая фотография, с загадочным молодым человеком. Как бы то ни было, у него есть цель — отыскать родственников, хотя бы дальних. Лучано говорил, что вюртембургские Гуттенберги-Заксены на его неоднократные письма не ответили, поэтому обращать к ним смысла не было — меньше всего Гунтраму хотелось навязываться незнакомым людям, которые не пожелали вступить с ним в контакт. Возможно, в Италии ему повезет больше, он сможет отыскать виллу с фотографии и поговорить с ее хозяевами. Решено: послезавтра он поедет в Рим, а не в Венецию. Чтобы Фефо не волновался о нем (хотя вряд ли он будет волноваться), Гунтрам отправит из Рима в Венецию письмо на адрес хостела, где они планировали остановиться. Или позвонит. 24 декабря 2001 года Нотр-Дам де Пари Конрад фон Линторфф, герцог Виттшток, от досады был готов рвать на себе волосы. Когда служба закончилась, мальчик, так похожий на Роже, встал и направился к выходу. Конрад рванулся за ним, но тут на пути его появилось неожиданное препятствие: группа японских туристов преклонного возраста. Как ни горело у него все внутри от отчаяния, он не мог заставить себя растолкать пожилых женщин. Когда же ему наконец удалось миновать препятствие, мальчик уже пропал из поля зрения. Конрад вышел из собора и заозирался в надежде увидеть его, но, увы, незнакомец исчез, как сквозь землю провалился. Не обращая внимания на следовавших за ним сербов, герцог прошел к реке, сел на скамейку под деревьями и уставился под ноги. Наверное, он сделал в своей жизни что-то не так, если Господь дает ему надежду и сразу отбирает… 30 декабря 2001 года Рим В Риме Гунтрам поселился в районе вокзала Термини — он решил экономить, чтобы денег хватило хотя бы на три-четыре месяца. В первый день он обежал центр: пьяцца Навона, Испанская лестница, фонтан Треви, Пантеон, Колизей, Палатинский холм — и у него кружилась голова от впечатлений, а в альбоме с эскизами закончились чистые страницы. Ватикану и Собору Святого Петра он решил посвятить отдельный день. На второе утро Гунтрам подошел к рецепционисту, бойкому итальянцу лет тридцати пяти с мелкими чертами лица, и смущенно спросил, местный ли он. Рецепционист поцокал языком, пощелкал пальцами, изобразил какой-то жест — Гунтрам не понял, что это должно означать, — вздохнул, глядя на недоумевающее лицо иностранца, и сказал: — Naturale! Тогда Гунтрам достал заветную фотографию. — Вы не знаете, где это может быть снято? — робея, спросил он. Итальянец бросил взгляд на фотографию и презрительно сунул ее Гунтраму обратно. — Ничего интересного. Лучше посетите виллу д'Эсте. Вы можете заказать экскурсию прямо здесь, у меня, — он вытащил из-за стойки альбом с рекламными фотографиями и плюхнул его на стойку перед Гунтрамом. — Дело в том, что мне надо разыскать именно этот дом, — стал терпеливо объяснять Гунтрам. — Если бы вы подсказали, в каком районе может быть такая застройка... Рецепционист еще раз посмотрел на снимок. — Скорее всего, это вилла в пригороде. И тут на арке ворот герб, — от ткнул пальцем в фотографию. — Я бы на вашем месте искал по гербу. — По гербу? Но как? — расстроился Гунтрам. — Тут недалеко есть национальный музей, в Палаццо Массимо. Если кто-нибудь и может вам помочь, то это они. *** Кассир никак не ожидал увидеть сегодня посетителей. Ну кто в своем уме станет проводить предпоследний день года в музее? Только ненормальные ученые, вроде их директора, который здесь днюет и ночует. Но этот мальчик, похоже, еще школьник. Иностранец, конечно. Гунтрам растерялся. И где тут искать специалистов? Он прошел уже три зала — ни единой живой души. А музей, кажется, очень интересный. Стоило здесь побывать в любом случае. Гунтрам углубился в путеводитель. Фрески с виллы Ливия он решил оставить «на сладкое», а для начала посмотреть коллекцию средневековых монет. В нумизматическом зале Гунтрам сразу прилип носом к витринам и вскорости забыл, зачем сюда пришел, поэтому не обратил внимания на шаги у себя за спиной и вздрогнул, услышав легкое покашливание рядом. Он обернулся. На него с мягкой улыбкой смотрел мужчина лет пятидесяти, в рыжих волосах поблескивала седина, но глаза смотрели молодо и задорно. — Когда-то давно я близко знал одного человека. Он был чем-то похож на вас — когда его друзья шли развлекаться, он отправлялся в музей и был готов часами рассматривать монеты, — сказал он, не сводя глаз с Гунтрама. — И он тоже был красив. Очень красив. Гунтрам молчал, не зная, как на это реагировать, и посматривал на выход из зала. Незнакомец заметил, что Гунтраму не по себе, и сказал, протягивая руку: — Кажется, я напугал вас. Прошу прощения. Доктор Фабрицио дель Монако, директор этого музея. — Гунтрам де Лиль. Пока еще не доктор и не директор, — натянуто улыбнулся Гунтрам, пожимая ему руку. — Какие ваши годы! Будете еще, — добродушно рассмеялся дель Монако, и Гунтрама немного отпустило. — Надолго в Рим? — Пока не сделаю одно дело, — вздохнул Гунтрам. Помолчав, он сказал: — Сеньор дель Монако, мне неловко вас просить об одолжении, но… — он замялся, не зная как сказать. — Вы заинтриговали меня, Гунтрам. Говорите, — мягко велел ему итальянец. — Мне нужно узнать, какой семье принадлежит герб. Возможно, среди ваших богатств есть что-то вроде геральдического справочника… — Да я сам ходячий справочник! — ухмыльнулся дель Монако. — Вы позволите называть вас на «ты»? — Гунтрам кивнул. — Тебе надо атрибутировать герб по изображению или по описанию? — По фотографии. Он вынул из бумажника снимок и протянул его директору музея. — Ну-ка, ну-ка, — дель Монако достал из кармана лупу и нацелил ее на фотографию. — Твой отец? Вы с ним очень похожи. — Нет, не отец. Видимо, родственник, я точно не знаю. Дело в том, что я хочу разыскать эту виллу, и мне посоветовали обратить внимание на герб. Тут не очень хорошо видно, но вдруг вы сможете… атрибутировать. — Три розетки на червленом поле, шлем с крыльями, щитодержатели — единороги, красный намет с крестом… Это дом Молинари. Среди них было много служителей церкви. Однако Молинари происходили из моих краев, Венето. — Но на обороте фотокарточки написано «Рим», — робко заметил Гунтрам. — Мне надо уточнить. Возможно, у них были владения и в Лацио. Давай пройдем в мой кабинет, мне надо посмотреть в базе данных. Именно так Гунтрам и представлял кабинет ученого — творческий беспорядок, стопки книг, на стенах географические карты и фотографии. Один несчастный цветок на подоконнике явно нуждался в поливе. — Я тоже люблю Карпаччо, — сказал он, увидев репродукцию на стене. — Приезжай к нам Венецию и сходи в Галерею Академии, там есть целый зал, посвященный его «Истории Святой Урсулы», — сказал дель Монако, включая компьютер. — Забавно, я уже больше тридцати лет живу в Риме, но до сих пор говорю «к нам в Венецию». А ты сам откуда? Из Франции? — Родители из Франции, но я родился в Нью-Йорке и в возрасте двух лет переехал в Буэнос-Айрес. Я первый раз в Европе, — признался Гунтрам. — И наверняка начал с Парижа, — пробормотал дель Монако, читая строки на экране. — Вот оно. Сан-Капистрано, Лацио. Монастырь, с XIII века частное владение семьи Молинари. В XVII веке передано в собственность герцогов Виттштоков, немецких католиков, скрывавшихся в Италии от протестантских гонений. Боже! — ахнул дель Монако. — А я ведь знаком с теперешним герцогом Виттштоком, он входит в попечительский совет нашего музея, — он задумчиво посмотрел на Гунтрама. — Если мне позволено дать тебе совет, лучше не обращайся к нему, Гунтрам. Герцог довольно тяжелый человек, его неудовольствие вызвать очень легко. А ведь когда-то… Ладно, неважно. Гунтрам пожал плечами. Перспектива общения с грозным герцогом его слегка пугала, но не отказываться же из-за этого от своих планов. — Если мой предполагаемый родственник гостил у него на вилле, герцог должен его помнить. Вряд ли его разозлят вопросы о нем. Я не собираюсь злоупотреблять его временем, но и отступать тоже не хочу. Мои родители умерли, когда я был маленьким, и мне хочется найти свою семью. Дель Монако некоторое время смотрел на Гунтрама. — Понимаю. Тогда чем искренней ты будешь с ним, тем лучше. Он не терпит обмана. — Вы хорошо его знаете? — Когда-то мне казалось, что хорошо, но с тех пор много воды утекло. Сейчас мы общаемся с ним только по вопросам, касающимся администрирования музея. — Жаль, что вы не можете представить меня ему. — Боюсь, это произвело бы обратный эффект, — пробормотал дель Монако. Гунтрам непонимающе наморщил лоб. — Не обращай внимания. Если ты твердо решил, дерзай. Сан-Капистрано находится не в самом Риме, а в пригороде. Лучше добираться на машине. Ты водишь? — Практически нет. — Я бы отвез тебя, но… — Ну что вы! Я прекрасно доберусь туда на автобусе. Дель Монако кивнул и переложил что-то у себя на столе. — Знаешь что, Гунтрам? Если решишь остаться в Европе, думаю, я смогу устроить тебя к нам на работу хранителем фондов. Конечно, золотых гор не жди, но надо же с чего-то начинать. Гунтрам как наяву услышал насмешливый голос Федерико: «Хранитель фондов! Малыш, тебя всегда тянуло ковыряться в старом хламе». Сам Гунтрам счел бы за счастье каждый день бесплатно любоваться произведениями искусства. Возможно, когда деньги за «альбом Ван Гога» закончатся, он примет это предложение — если к тому времени не решит вернуться в Аргентину. — Спасибо, доктор дель Монако. Вы мне очень помогли. Честно говоря, я пока не знаю, что буду делать дальше. — Понимаю, — вздохнул дель Монако. — Удачи тебе в поисках, Гунтрам. 31 декабря 2001 года Сан-Капистрано Сойдя с автобуса в маленьком городке, Гунтрам огляделся по сторонам. Наверное, весной тут красиво, но сейчас голые ветви деревьев, полосующие свинцовые небеса, выглядели мрачно. В Риме это было не так заметно, а здесь бросалось в глаза. Водитель что-то крикнул ему вслед, но Гунтрам не разобрал. Он всегда считал, что итальянский должен быть похож на испанский, но здесь говорили как-то уж очень странно, и Гунтрам понимал лишь отдельные слова. Сверяясь с картой, он побрел по безлюдной улице — жители, должно быть, готовились к встрече нового года, да и погода не располагала к прогулкам. Только сейчас до него дошло, что он незваным гостем заявится в Сан-Капистрано в праздничный вечер, и Гунтрам едва не застонал с досады. День сегодня не задался: сначала он никак не мог найти остановку нужного автобуса, потом долго ждал его, а когда наконец дождался, оказалось, что этот маршрут проходит не по трассе, а петляет через два десятка деревень и городков, наверное, поэтому билет стоил недорого. Так что в нужное место он попал только к обеду. Тут он спохватился, что забыл посмотреть, когда отходит обратный автобус, и ему в голову закралось подозрение, что водитель хотел сообщить ему что-то важное на этот счет. «Ладно, в крайнем случае сниму номер в гостинице. Должна же тут быть хоть какая-нибудь гостиница». «Главное, что ты нашел дом с фотографии», — сказал он себе и пошагал дальше. Увидев виллу, он слегка оробел. На фотографии виднелся лишь ее фрагмент, и Гунтрам не ожидал, что на деле она окажется настоящим дворцом, хотя дель Монако и говорил ему, что в Сан-Капистрано хранится коллекция картин, которая сделала бы честь самому Лувру, но герцог показывает ее только избранным. По тому, каким обиженным тоном это было сказано, Гунтрам понял, что сам дель Монако в число избранных не входил. Ограда виллы была буквально усеяна видеокамерами, и это не прибавило Гунтраму оптимизма. Он встал напротив ворот, достал фотографию и стал сравнивать изображение и то, что видел перед собой. Арка, определенно, была та же самая – герб с единорогами не оставлял сомнений, а сами ворота явно заменили и повесили видеодомофон, которого в 1983 году здесь не было. Слева по стенке ограды ползли какие-то прутья, и Гунтрам решил, что это, должно быть, та самая бугенвиллия. Пока он набирался духу позвонить в домофон, в воротах открылась калитка, и оттуда вышел поджарый человек в темном костюме с намотанным на шею по-итальянски ярким шарфом. Правая пола пиджака немного оттопыривалась, и Гунтрам понял, что там у него кобура. — Что, заблудился, парень? — беззлобно, но с намеком спросил охранник. — Если это Сан-Капистрано, то нет, сэр, не заблудился, — твердо сказал Гунтрам. — Вот как… Насколько мне известно, мы не ждем гостей, — тон мужчины стал суше, и он ощутимо напрягся, сверля Гунтрама глазами. — Да, меня не приглашали, но мне необходимо переговорить с герцогом Виттштоком по личному делу. — Ну нет, парень, это так не работает, — неприятно хохотнул охранник. — Его светлость сам решает, с кем и когда ему говорить. Так что иди-ка ты лучше, не порть себе праздник. — Сэр, я вынужден настаивать, чтобы вы доложили обо мне его светлости, — Гунтрам сам не знал, откуда у него взялось это упрямство. — Вы только подумайте — он вынужден настаивать! – пробормотал себе под нос мужчина. — Слушай, мальчик. У меня сын почти твой ровесник, только поэтому я с тобой всё еще разговариваю. Ступай, откуда пришел, не создавай проблем себе и людям. — Сообщите, пожалуйста, герцогу, что Гунтрам де Лиль Гуттенберг Заксен, виконт де Мариньяк, просит принять его, — Гунтрам никогда не пользовался перешедшим ему от отца титулом, но в данной ситуации упоминание виконтства показалось ему последней надеждой. — Хорошо, но я вас предупредил, виконт, — ухмыльнулся охранник и достал рацию. — Горан, это Ратко. Тут какой-то парнишка просится на аудиенцию к его светлости… Да, говорил, но он не уходит. Утверждает, что его зовут де Лиль Гуттенберг Заксен… Горан? Не слышу тебя, прием! Что? — он покосился на Гунтрама. — Хорошо, — и выключил рацию. — Заходи, — охранник отошел от ворот, пропуская Гунтрама, и как только тот поравнялся с ним, схватил его за руку выше локтя. Гунтрам инстинктивно дернулся, чтобы высвободиться, но ничего не вышло. — Почему? — только и смог проблеять он, непонимающе глядя на охранника. — Думаю, сейчас все узнаешь, парень, — усмехнулся мужчина, но его глаза смотрели настороженно. — Пойдем. Миновав ворота, они пошли по дорожке мимо мрачных темно-зеленых кипарисов к трехэтажной вилле. Гравий под ногами неприятно хрустел, начал моросить дождь. У входа в дом их ждал невысокий темноволосый человек. Гунтрам взглянул ему в лицо, и его словно ошпарило пронзительным взглядом темных глаз. Ни слова не говоря, он схватил Гунтрама за другой локоть, и вдвоем они практически затащили его в дом. Они миновали фойе с притушенным светом, и Гунтрама затолкали в боковую комнату, оборудованную экранами, куда выводились изображения с видеокамер, и, отобрав сумку и обыскав, уронили на стул. — Тебя зовут Гунтрам де Лиль? Отвечай! – потребовал темноволосый, угрожающе нависая над ним. — Да. Это преступление? — спросил Гунтрам, стараясь не показать, как ему страшно. — Зачем ты здесь? — Хотел увидеться с герцогом. — Зачем? — Прошу прощения, сэр, но вас это не касается, — бросил Гунтрам и тут же пожалел: темноволосый резко наклонился к нему, и в руке у него сверкнуло тонкое лезвие, похожее на скальпель. Гунтрам онемел и зажмурился — в груди неприятно заныло. — Эй, Горан, ты полегче с ним, — обеспокоенно сказал тот, который назвал себя Ратко. — Парнишка сейчас в обморок свалится. Ты сам видел — у него не было оружия. Горан внимательно посмотрел на Гунтрама и отодвинулся от него, но скальпель не убрал. — Ты не выйдешь из этой комнаты, пока не ответишь на мои вопросы. Сейчас я просто спрашиваю, но когда потеряю терпение, то… — он выразительно кивнул на скальпель. — Тебе не понравится, что тогда случится. Итак, зачем тебе герцог? Гунтрам нервно сглотнул: это человек явно был не в себе. Лучше уж всё рассказать. — Я француз, но практически с самого рождения живу в Буэнос-Айресе. Когда умер отец, у меня никого не осталось. В прошлом году я закончил школу и решил попробовать найти в Европе родственников. Среди фотографий, доставшихся мне от отца, есть одна с молодым человеком, сфотографированным в 1983 году на фоне Сан-Капистрано. Предполагаю, что это мой родственник — мы с ним немного похожи. Я хотел бы поговорить с герцогом Виттштоком, возможно, он подскажет мне, кто это и где его найти. Чем дальше Гунтрам говорил, тем глупее ему казались собственные слова. Это впечатление подтверждало и скептическое выражение лиц его слушателей. — И где же эта фотография? — спросил Горан. — В рюкзаке, в альбоме. — Ратко, проверь. Ратко порылся в недрах рюкзака, вытащил альбом и отдал его Горану. Тот начал его листать — сначала небрежно, затем медленнее, рассматривая изображения. Он поднял голову и посмотрел на Гунтрама: — Ты художник? — чуть мягче спросил он. — Нет, это просто хобби. Вообще-то я учусь в университете на экономическом и подрабатываю официантом. — Виконт — официантом? — ухмыльнувшись, переспросил Ратко. — Аргентинский кризис, слышали про такой? Надо же мне на что-то жить, — сказал Гунтрам, не понимая, что такого странного в его словах: студенты часто подрабатывают в кафе и ресторанах, это обычное дело. — Там… — он хотел объяснить, что там дают чаевые, но заметил, что его уже не слушают. Горан наконец нашел между эскизами фотографию и теперь мрачно ее разглядывал. Потом он поднял взгляд, перевернул снимок, показывая его Гунтраму. — Ты утверждаешь, что не знаешь этого человека? — ледяным тоном спросил он. — Да. Эта фотографию я впервые увидел совсем недавно, когда мне отдали вещи из парижской квартиры отца, до того хранившиеся у моего опекуна. Лучано (это мой юрист) тоже не знает, кто здесь изображен. Отец никогда не упоминал о каких-либо родственниках, а я тогда был слишком маленький, чтобы специально этим интересоваться. А вы, вы, кажется, его знаете, да? — со вспыхнувшей вдруг надеждой спросил он. — Кто он? — Это Роже де Лиль, младший сын покойного Луи де Лиля, — сказал Горан. — Сын дедушки? — ошеломленно переспросил Гунтрам. — Значит, у меня есть дядя? Но папа никогда не упоминал его. Горан и Ратко переглянулись. — Во всяком случает двенадцать лет назад был. С тех пор мы потеряли его из виду, — туманно объяснил Горан. — Так я могу увидеть герцога? Он здесь? — Пока мы не проверим все твои слова, ты не будешь допущен до герцога, — отрезал Горан. — Павичевич, может, позволишь мне самому решать, с кем и когда разговаривать? Гунтрам обернулся. На пороге стоял высокий, атлетически сложенный человек лет сорока пяти с красивым, но холодным лицом, и пристально смотрел на него. — Ваша светлость, мы.... — начал Горан, но человек взмахом руки остановил его, не отрывая глаз от лица Гунтрама. Тот чувствовал себя очень неловко: явился без приглашения, чем-то рассердил охранников. — Гунтрам де Лиль, если не ошибаюсь? — мягко спросил герцог Гунтрама. Тот молча кивнул, вдруг проглотив язык. — Конрад фон Линторфф. Кстати, уже почти одиннадцать. Не желаешь ли разделить со мной праздничный ужин, Гунтрам? — Мой герцог, — подал голос Горан, — мы ничего не знаем о нем, и... — Неважно, — отрезал Линторфф, неотрывно глядя на Гунтрама. — Идем со мной, — скомандовал он. — Но мои вещи... — проблеял Гунтрам, слегка опешив: пять минут назад ему угрожали скальпелем и вот уже зовут ужинать. Герцог взглянул на Ратко; тот быстро сунул эскизник в рюкзак и вручил его Гунтраму. — И фотографию отдайте, — сказал Гунтрам Горану, немного осмелев. — Я здесь из-за нее. Горан нехотя протянул ему фотокарточку. Гунтрам снял куртку, сунул ее под мышку и потрусил за герцогом. Они пошли по галерее, опоясывающей крытый дворик; Гунтраму приходилось почти бежать, чтобы успевать за Линторффом. Из столовой залы им навстречу вышел пожилой человек в черном и застыл, увидев Гунтрама. — Фридрих, сегодня со мной ужинает Гунтрам де Лиль. Распорядись, чтобы ему подали приборы, — сказал ему герцог. Старик медленно кивнул. — Die frappierende Ahnlichkeit, — пробормотал он себе под нос. Они прошли в парадную столовую, где стояла живая ель и был накрыт стол. Стоявший у двери дворецкий бросился наполнять им бокалы. — Давно ли ты в Европе, Гунтрам? — начал разговор герцог, пригубив вина. — Всего несколько дней. Мы с другом прилетели в Париж из Буэнос-Айреса. — Ты первый раз был во Франции? — Линторфф смотрел на него очень внимательно, и Гунтраму показалось, что вопрос задан не только из вежливости. Он замялся, подбирая слова. — И да, и нет. Отец говорил, что привозил меня к родным, но сам я этого не помню. Так что в сознательном возрасте первый раз. — Тебе понравилось в Париже? Где ты успел побывать? — Да, конечно! Там все иначе, чем у нас дома, хотя Буэнос-Айрес и называют латиноамериканским Парижем. Я ходил в музей Орсе, в Дом Инвалидов, а двадцать четвертого был в Нотр-Даме на службе. — Довольно необычно для человека твоего возраста, — заметил герцог. — Мне это говорили, — кисло сказал Гунтрам, вспомнив насмешки Федерико. — Но я считаю себя католиком и не вижу в посещении службы ничего необычного. — Почему именно в тот день? — спросил герцог, и Гунтрам непонимающе взглянул на него. — Почему ты пошел туда двадцать четвертого? Разговор начал казаться Гунтраму странным. — Канун Рождества... — пожал он плечами. — Праздник. — То есть это целиком твоя идея? — не унимался герцог. — Моя. Хотя… — он задумался. А ведь правда, если быть точным, эту мысль подал ему Лучано. — Хотя что? — быстро переспросил герцог. — Мой опекун в разговоре упомянул про рождественскую службу в Нотр-Дам, и я подумал, почему бы и нет. Много лет назад он какое-то время жил во Франции и, кажется, знает французский лучше, чем показывает, — улыбнулся Гунтрам, решив не упоминать, в каком саркастическом тоне все это говорилось. — Вот как? У тебя есть опекун? — Есть. Лучано Горацио Эстрада. Он юрист, судья по уголовным делам. Лучано заботится обо мне с тех пор, как… отца не стало. Тот ваш человек, — Гунтрам поморщился, вспомнив скальпель, — знал моего отца. Он сказал, что на фотографии изображен мой дядя… Он вопросительно посмотрел на Линторффа. — Могу я на нее взглянуть? — сухо спросил тот. Гунтрам наклонился, выудил из рюкзака, стоявшего у ножки стула, фотографию и через стол передал ее Линторффу. Тот лишь мельком взглянул на нее, дернул уголком рта и небрежно бросил на скатерть изображением вниз. — Да, это Роже де Лиль, младший брат твоего отца. Как так получилось, что ты о нем ничего не знаешь? — спросил герцог, пристально глядя на Гунтрама. — Отец всегда говорил, что его родители умерли и у нас с ним больше нет родственников. Видимо, они серьезно поссорились... Я ехал сюда, чтобы узнать у вас про этого человека, предположив, что он сфотографирован у ворот Сан-Капистрано, потому что гостил здесь тогда, в 1983 году. Но ваш начальник охраны сказал, что ему неизвестно, где находится сейчас этот человек, и требовал ответа с меня, — Гунтрам невольно поежился. — Значит, вы тоже его ищете? — Горан иногда бывает резок, но ты должен простить его, — сказал герцог, проигнорировав вопрос. — Он из Сербии, воевал на Балканах, потерял на этой войне близких людей — невесту и младшего брата, и в смерти брата винит себя. Гнев — очень сильное чувство, а гнев, направленный на себя — еще сильнее и разрушительнее, — герцог замолчал, думая о чем-то своем, затем продолжил. — После войны он переехал в Цюрих и с тех пор работает у меня, как когда-то его отец и дядя — у моего отца. Гунтрам не знал, что на всё это сказать, и решил перевести разговор на нейтральную тему. — Вы живете в Швейцарии, сэр? — В основном да. В Цюрихе штаб-квартира моего банка. А здесь я бываю, чтобы проведать мое собрание живописи. — Директор Национального музея с восторгом отзывался о нем, сэр. — Раз уж так случилось, что мы с тобой вместе встречаем Новый год, называй меня по имени — «Конрад». Мне будет приятно, — мягко добавил герцог в ответ на недоуменный взгляд Гунтрама. — Удобно ли это? Мы друг друга едва знаем. — Это поправимо, — улыбнулся Линторфф, и словно солнце разогнало грозовой сумрак в его глазах. Гунтрам невольно залюбовался. — Мы можем рассказать друг другу о себе. Начнем с тебя. Рассказывая об учебе в школе, о благотворительной работе, об университете, Гунтрам сознавал, что сам герцог о себе почти ничего не говорит и уклоняется от вопросов, связанных с Роже де Лилем, но Гунтрам так давно не разговаривал с кем-нибудь, кого действительно интересовал он сам, его надежды и стремления, что готов был простить эту однобокую откровенность. Потом его повели смотреть коллекцию живописи, и хотя Гунтрам имел некоторое представление об истории средневекового искусства и искусства Ренессанса, эрудиция Конрада его поразила. Герцог преображался, когда говорил об очередном полотне, холодная сдержанность исчезала, обращенные на Гунтрама глаза мягко мерцали, голос словно обволакивал душу. Гунтрам слушал его, раскрыв рот, и не сразу заметил, что Конрад уже какое-то время держит его за руку. Он покраснел, опустил глаза и отступил на шаг назад. — Гунтрам, — окликнул его Конрад. Он поднял глаза и утонул в ласковом взгляде. — Я смущаю тебя? — Немного, — буркнул Гунтрам, чувствуя, как горят уши. Герцог вздохнул. — Уже поздно. Фридрих покажет тебе твою спальню. — Но я не планировал оставаться на ночь, сэр. — Не сэр, а Конрад. Боюсь, я не смогу уговорить своего водителя отвезти тебя в Рим в три часа ночи — я стараюсь не нарушать нормы трудового законодательства, — улыбнулся герцог. — Как, уже три? — поразился Гунтрам. — Да. Кстати, с Новым годом! Можно? Гунтрам еще не успел сообразить, о чем его спрашивают, как Конрад наклонился и целомудренно коснулся его губ своими. Гунтрам моргнул и недоверчиво дотронулся до собственных губ. — Я не… — Приятных снов, Гунтрам, — сказал Конрад и, не дожидаясь ответа, развернулся и пошел прочь по коридору. Гунтрам остался один. Он поднял голову и посмотрел на портрет молодого вельможи в белоснежном «слоеном» воротнике елизаветинской эпохи. Тот смотрел на него свысока и слегка насмешливо. — Уж ты-то точно знал бы, как вести себя в такой ситуации, — вслух сказал ему Гунтрам. — Виконт, не изволите ли пройти со мной, я отведу вас в вашу комнату. Гунтрам обернулся и увидел давешнего строгого старика в черном. «Даже слуги в этом доме похожи на аристократов», — мимолетно подумал он. — Я никогда не пользуюсь титулом. Пожалуйста, называйте меня по имени, сэр. — Герцог придерживается старых правил и не приветствует нарушение этикета, — ответил на это старик. Гунтрам покорно кивнул. 1 января 2002 года Сан-Капистрано — Ваша Светлость, все подтвердилось. На открытом сайте школы Св. Петра имеется фотография Гунтрама, он действительно увлекается рисованием и во время учебы работал в трущобах под присмотром школьного священника, Патрисио Сьерры Кастродесы. В настоящее время учится в народном университете Буэнос-Айреса, чему тоже есть железное подтверждение. Место работы пока не успели проверить, но в ближайшие часы ожидаем информации от наших людей из Аргентины. Ребята Михаэля покопались в школьной базе и нашли закрытые сведения о родственниках Гунтрама. В школу его записал еще Жером де Лиль, есть данные о денежном переводе на счет школы вступительного взноса, далее следует отметка о смерти отца и сведения о законном представителе мальчика. Его опекуна действительно зовут Лучано Горацио Эстрада, и он федеральный судья. В прошлом сочувствовал перонистам и, похоже, у него до сих пор остались связи в самых верхах. Плата за обучение в школе перечислялась из трастового фонда, которым управлял этот самый Эстрада. Кстати, судя по данным реестра Сейшельских островов, в чьей юрисдикции был создан этот фонд, он уже год, как закрыт. — Отличная работа, Павичевич. Как можно тщательней проверьте этого опекуна. У меня подозрение, что он имеет какое-то отношение к нашим «друзьям»: Гунтрам упомянул, что именно Эстрада подал ему идею отправиться в Нотр-Дам в тот день, когда там проходит годовое собрание Ордена. Видимо, чтобы он попался мне на глаза… — А не он ли отдал ему эту фотографию? — Гунтрам говорит, что она досталась ему со всеми прочими документами от отца. Я склонен ему верить. — Если Эстрада действительно связан с масонами, появление Гунтрама открывает для нас перспективы. — Еще рано говорить об этом. Сначала убедись, что мое предположение верно. В любом случае отныне я беру мальчика под свое покровительство, и мне не хотелось бы никаких неожиданностей. Считаю, что ему совершенно ни к чему рыться в прошлом своей семьи, это понятно? — герцог выразительно посмотрел на Горана. — Да, Ваша Светлость, — покаянно кивнул тот. *** — … Сомневаюсь, что ты звонишь в восемь часов утра первого января, чтобы поздравить меня с Новым годом, Фердинанд. Уже успел поболтать с Фридрихом? — Просто я беспокоюсь за тебя. Подумай сам, Конрад, какова вероятность, что этот мальчик случайно появился сначала в Нотр-Дам, а затем в Сан-Капистрано? — Гунтрам ничего не знает о прошлом его семьи. — Либо он прекрасный актер. — Не думаю. Он сам сказал мне, что заглянуть в Нотр-Дам ему посоветовал его опекун, некто Лучано Горацио Эстрада. Я уже распорядился, чтобы этого человека проверили. В любом случае я сделаю все возможное, чтобы Гунтрам остался со мной — в том или ином качестве. — В том или ином качестве?! Да ты с ума сошел, Конрад! — Я дал обещание его отцу позаботиться о нем. — И не вспоминал об этом обещании восемнадцать лет! — Что ж, лучше позже, чем никогда. Фердинанд, можешь говорить, что хочешь, но я всё решил. Он остается. Гунтрам словно создан специально для меня: хорошо воспитан, умен, талантлив и мягок. — Вот именно — словно специально создан. Тебя это не настораживает, дружище? — Я уже заходил на сайт аргентинской частной школы, где он учился. Все его слова подтвердились. — И всё равно его появление очень подозрительно. Он слишком хорош, чтобы быть настоящим. — Господь дал мне второй шанс, и я его не упущу, будь уверен, Фердинанд. *** Гунтрам проснулся от звука раздвигаемых штор и не сразу понял, где находится, но увидев вчерашнего старика, вспомнил все, что произошло накануне. — Вставайте, сэр. Уже деcять утра. Герцог ждет вас завтракать, — сказал Фридрих. — А ждать он не любит. В будни он завтракает в семь, после того, как потренируется, а в восемь уезжает на работу. В редкие выходные расписание немного сдвигается. Хотя я не помню, когда он в последний раз отдыхал… — вздохнул старик. «Детали быта европейских аристократов. Очень познавательно. Но мне-то это зачем знать? Я здесь не задержусь, — с легким сожалением подумал Гунтрам. — Хотя было бы неплохо еще раз посмотреть на коллекцию герцога. Наверняка я еще не все видел». Гунтрам поздоровался, бодро вскочил с кровати, замотавшись в простыню, и сбежал в ванную, надеясь, что пока он умывается, дворецкий уйдет: он не привык ходить полуодетым перед незнакомыми людьми. Завтрак был накрыт в другом помещении, более скромном по размеру, чем вчерашняя столовая, но оттого не менее впечатляющем. Цветочные мотивы орнамента на стенах повторялись на потолке, который, будучи на самом деле плоским, за счет росписи казался наблюдателю куполообразным. Когда Гунтрам вошел в комнату, герцог сидел во главе стола и читал Süddeutsche Zeitung. Гунтрам пригляделся — газета была от первого января 2002 года! — Мне доставляют газеты рано утром, самолетом, — пояснил Конрад, без труда догадавшись о причине удивления Гунтрама. — Доброе утро. Извините за опоздание, сэр, — робко сказал Гунтрам, опускаясь на отодвинутый молодым дворецким стул. От строгого церемониала, с каким все делалось в этом доме, он чувствовал себя не в своей тарелке; хотя в школе их натаскивали на уроках по этикету, как вести себя в любой ситуации, но в «полевых условиях» всё это оказалось более смущающим. — Не сэр, а Конрад, — мягко поправил его герцог. — Нам предстоит тесно общаться, так что будет удобнее, если ты станешь называть меня по имени, когда мы с тобой вдвоем. Гунтрам недоуменно уставился на него. — Конрад, я благодарен, что вчера вы не выставили меня, явившегося к вам без приглашения, за дверь, а, напротив, проявили понимание и даже позволили взглянуть на ваши картины. Но, думаю, мне пора возвращаться в Рим. Раз вы ничего не знаете о местонахождении моего дяди и эта ниточка оборвалась, думаю, я до возвращения в Аргентину все-таки попытаюсь найти моих родственников со стороны бабушки, Гуттенбегов Заксенов. — Поскольку у тебя есть французское гражданство, ты вправе законно оставаться в Европе сколь угодно долго, Гунтрам. — Возможно, я задержусь здесь на некоторое время. У меня есть некоторая сумма денег, кроме того, господин дель Монако предлагал мне работу в своем музее. «Ну уж нет, Фабрицио, мальчик — мой, и тебе он не достанется», — подумал Конрад. — Именно об этом я и хотел поговорить, Гунтрам. Я был бы очень рад, если бы ты согласился работать моим ассистентом. В банке у меня есть секретарь, но по выходным я работаю дома, и было бы прекрасно, если бы мне помогал кто-нибудь вроде тебя — трудолюбивый и умный молодой человек с приятным характером. Тебе понравится в Цюрихе — это красивый старинный город на берегу большого озера, тихий и зеленый. Кроме того, у нас есть университет, чей факультет экономики считается одним из лучших. Подучив немецкий, ты сможешь туда поступить — если не решишь совершенствоваться в области живописи. Впрочем, это можно совместить — мой арт-консультант наверняка будет не против поспособствовать развитию твоего таланта. Гунтрам молча слушал его, и с каждой секундой у него крепло подозрение, что он чего-то не понимает. Еще вчера днем герцог и понятия не имел о его существовании, и вот уже готов чуть ли не усыновить его. Работать у Конрада? Переехать в Цюрих? Учить немецкий, который казался Гунтраму ничуть не проще китайского? Цюрихский университет? Талант? У него голова шла кругом. Увидев растерянное лицо Гунтрама, Конрад улыбнулся. — Поверь мне, я разбираюсь в людях и вижу, что ты мне подходишь. Ты порядочный молодой человек, целеустремленный, открытый, неконфликтный, и именно такого, как ты, я хотел бы видеть подле себя каждый день. — П-п-подхожу вам? — краснея, пробормотал Гунтрам, некстати вспомнив ощущение губ Конрада на своих, его дыхание, чуть тронутое коньяком, его мягкий взгляд и свои пальцы в его большой теплой ладони. — Ты всё правильно понял, Гунтрам. Я заинтересован в тебе не только как в ассистенте, но и лично. Но пусть тебя это не пугает — я дам тебе время привыкнуть ко мне. Я стану о тебе заботиться и помогу найти родственников, от тебя же в ответ жду уважения и послушания. Ты должен пообещать мне, что с любыми сомнениями ты будешь приходить ко мне и не позволишь никому встать между нами. Я занимаю определенное положение в обществе, и мне требуется твое безоговорочное доверие и преданность. Что же касается интимных отношений между нами — обещаю, что они случатся не раньше, чем ты сам захочешь. — Но я не гей и не собираюсь им становиться! Мне всегда нравились девушки! — Девушки? И много у тебя их было? — невозмутимо поинтересовался Конрад. Гунтрам замялся. — Только правду, Гунтрам. — Ну я один раз целовался с кузиной Федерико. Но она почему-то потом не перезвонила. Фефо сказал, что я должен быть решительнее, что женщины любят напор. — А с мужчиной ты пробовал? — Нет! Говорю же, я не гей. — Да, я слышал. Герцог отбросил салфетку, поднялся и обошел стол, Гунтрам завороженно следил за ним. Приблизившись к нему, Конрад дернул его за локоть, заставив подняться, прижал к себе и решительно накрыл его рот губами. Гунтрам попытался возмутиться, но в этот момент язык Конрада проник внутрь, и это было настолько невероятно, что у Гунтрама подкосились ноги, руки сами по себе обвили герцогскую шею, а глаза закрылись. Он недовольно застонал, когда чужой язык исчез, а хватка ослабла, и пришел в себя, только услышав довольный смешок. — Думаю, нам стоит еще потренироваться, но для первого раза вполне сносно, — сказал Конрад и как ни в чем не бывало вернулся на свое место. Гунтрам не знал, как теперь будет смотреть ему в глаза — он вспомнил, как только что льнул к Конраду, словно распоследняя шлюха, и это после того, как громогласно заявил, что не гей. Не в силах справиться со смущением, он стиснул кулаки и опрометью бросился из комнаты. Он вбежал в свою комнату, схватил рюкзак и кинулся к выходу. В фойе он едва не врезался в Горана. — Гунтрам, — позвал его тот. — Погоди. Гунтрам остановился и опасливо посмотрел на серба. — Слушай, извини за вчерашнее. Я погорячился, — сказал Горан. — Ты уходишь? — нахмурился он, заметив рюкзак. — А его светлость знает об этом? — Я у него не работаю и не обязан спрашивать разрешения! — Вот здесь ты ошибаешься, братишка. Лучше бы герцогу не знать, что ты собирался сбежать, не попрощавшись. Пойдем, отнесем твои вещи в комнату, пока он не увидел, — Горан крепко взял Гунтрама за плечо и повел обратно. — Хорошо, я попрощаюсь. Но после этого уйду, — твердо сказал Гунтрам. — Он ждет от меня того, чего я не могу ему дать. — Скажи мне, Гунтрам, что можно подумать о юноше, который летит через океан ради того, чтобы по всей Европе искать по старой фотографии незнакомого человека? — Что он хочет найти своего родственника! — бросил Гунтрам. — А я думаю, что его жизнь не устраивает его настолько, что он готов все бросить и уехать в погоне за пустотой. — Пустотой?! — Не обижайся, братишка. Похоже, твой дядя никогда тебя не искал, а, значит, не заинтересован в контактах с тобой. Он тебе все равно что чужой, хотя формально вы и родственники. Сейчас же ты нашел человека, который действительно в тебе нуждается, и собираешься сбежать от него? — Вы преувеличиваете, — уже не так уверенно сказал Гунтрам. — Нет. Я работаю на герцога много лет и знаю, о чем говорю. Не пори горячку, останься с нами еще на некоторое время. Возможно, ты передумаешь. И вот ещё что — больше не вспоминай при герцоге Роже де Лиля. Герцог, мягко говоря, не любит о нем говорить. Вчера он сделал для тебя исключение, но впредь не советую поднимать эту тему. — Почему? — Я не в курсе всех обстоятельств. Если герцог сочтет нужным, он сам тебе все объяснит. Просто прими это к сведению. — Спасибо, Горан. Я подумаю над вашими словами. — Можешь называть меня на «ты». И я очень хочу, чтобы ты забыл о вчерашнем инциденте. Наше знакомство началось неудачно, но, возможно, все еще поправимо. Гунтрам вспомнил, что ему говорил о Горане Конрад, и кивнул. — Я уже забыл, — искренне улыбнулся он. 2 января 2002 года Венеция Федерико задрал голову и улыбнулся крылатому льву, венчавшему знаменитую колонну на площади Сан-Марко. — Надеюсь, у тебя все хорошо там наверху, приятель, — пробормотал он. — У меня тоже неплохо: я сполна познал тонкости французской любви — еле ноги унес. Шучу. Гунтрам самостоятельно нашел себе защитника, и если я хоть что-нибудь понимаю в этой жизни, Обломову этот немецкий герцог не по зубам. Надеюсь, теперь он оставит меня в покое. Все-таки подделать Ван Гога было гениальной идеей. Иначе бы я никогда не уговорил Гунтрама уехать из Аргентины. Он сунул руки в карманы и неспешно пошел в противоположную от лагуны сторону. На площади валялись бутылки из-под шампанского, пластиковые стаканчики, конфетти — муниципальные службы еще не успели ликвидировать последствия празднования Нового года. Проходя мимо Собора, он обратил внимание на одинокую фигуру молодого человека, который неподвижно стоял перед входом в храм и с благоговением смотрел на надвратную мозаику. Одет он был во все черное, красивое лицо покраснело от холода. Повинуясь внутреннему импульсу, Федерико подошел к нему и тронул за плечо. — Эй, дружище, сегодня тут всё закрыто. Праздники, такие дела... А тебе надо согреться, а то заболеешь. Молодой человек дернул плечом, сбрасывая его руку, и с грацией дикого кота резко повернулся на каблуках. — Я вас не знаю, — с легким славянским акцентом строго сказал он. Видимо, это означало: «... и знать не желаю». Но Фефо не привык отступать. — Тогда позвольте представиться: Федерико Мартиарена Альвеар к вашим услугам, — с широкой улыбкой сказал он и отвесил незнакомцу шутовской поклон, описав в воздухе дугу воображаемой шляпой. Губы молодого человека дрогнули в подобии улыбки. — Мирко Брегович, — ответил он, протягивая руку. «Прекрасное начало нового года», — подумал Федерико, глядя в его темные глаза.