Вдохновение

Скрежет перьевой ручки нарушает мертвую тишину, скрипом разносится по небольшой гримерной комнате. Пьеро сидит прямо на полу, вокруг него – куча смятых бумажных листков, уже больше двух десятков, его лицо сосредоточено до невозможного, очень странно для такого вечно несерьезного клоуна. Вдохновение – штука непредсказуемая, способная застать тебя абсолютно везде и никуда ты от этого не денешься. Например, сейчас Пьеро уже битый час исписывал тонким неаккуратным почерком лист за листом разбитыми четверостишьями, которые приходили ему на ум. А всего-то зашел за оставленным платком. Гримерная комната в ночное время выглядела весьма антуражно для современного мира, наверное, все дело в этих старых маслянистых лампах, которые, не смотря на век электричества, являлись обязательным атрибутом почти каждой комнаты в театре «Золотой ключик». Масло в лампе периодически трещало, а свет, который она давала, был до невозможного тусклым, так что застигнутому врасплох грустному поэту пришлось значительно напрягать собственные глаза в попытках что-то увидеть в собственных листах. Пьеро держал в зубах сигарету, а на полу в импровизированной пепельнице уже были накиданы около десятка использованных бычков. Он выдохнул горький дым, задумчиво вчитываясь в написанные строчки. Через секунду – нахмурил нос, недовольно смял в руках листок и в душах кинул его в сторону двери. Он откинулся назад, прижимаясь к стоящему сзади дивану спиной. Как же раздражало это чувство, когда не может подобрать одну единственную блядскую строчку для того, чтобы паззл в твоей голове защелкнулся. Стремнее, пожалуй, было то, что Пьеро понимал, что всю сегодняшнюю ночь, очевидно, придется проторчать в гримерной комнате. Когда наступали такие «творческие порывы», он ничем другим заниматься не мог, пока на свет не рождалось что-то более менее, удовлетворяющее его требованиям к собственному творчеству. Творчество Пьеро в театре никто не понимал, но никто не мог поспорить с тем, что то, что создается в его черепной коробке, иногда действительно было гениальным. Его постановки чем-то напоминали артхаусные мьюзиклы, именно поэтому Карабас почти никогда не присутствовал на них – главному боссу по душе был классический театр. Однако, даже он не мог поспорить с тем, что спектакли его сына собирали неплохую кассу. Пусть не столь из-за сюжетных поворотов, сколько из-за игры выкладывающихся на полную актеров, но сути дела это не меняло. Пьеро, несмотря на все его недостатки характера, был невозможно талантлив, по-особенному, и как бы не кусали локти критики и некоторые из кукол, это никто не мог изменить. За кулисами театра Пьеро угасал и стремительно умирал, на сцене же – расцветал и жил. Ему нравился театр с детства, в отличии от Шарлотты, он посещал каждый спектакль, зачастую вместе с отцом. И до сих пор из него вряд ли что выбьет этот щенячий восторг при виде сцены, даже несмотря на то, что он знает каждую пробоину и царапину на ней. Сцена помогает Пьеро выплескивать эмоции, которых у него очень много, помогает грустить, плакать по-настоящему, не наигранно, делать то, что он не может позволить себе за кулисами, на сцене он может искренне любить, страдать, умирать от каждого сказанного слова, испытывать настоящую радость и счастье, тогда как жизни все эмоции его крутятся между болью, ненавистью и отчаяньем, затаскивающим его зыбучими песками все глубже и глубже в пучину клинической депрессии, из которой его все еще пытается вытащить за шиворот Л’Ивси. Пьеро подносит сигарету ко рту, обиженно сводит брови. Он не знает, кто его муза, но было бы интересно спросить хоть раз, какого хрена процесс всегда стопорится на одном и том же месте. Сейчас Пьеро писал стихи, которые, возможно, даже нигде ему не пригодятся. Репертуар песен, которые он писал специально для казино, до сих пор нравятся слушателю, поэтому необходимости в новых треках не возникало. Карабасу было все равно, о чем поет его сын, лишь бы это не мешало людям щедро спускать деньги на его столах для покера. Пьеро схватился за собственные волосы. После – потянулся за новым листом. Очередной цикл – неаккуратный почерком на бумаге проявляются его тягучие, как горчичный мед, мысли. Он проводит в полной тишине, нарушаемой скрипом пера еще минут пятьдесят. Снова недовольно смотрит на результат. - Что же за дерьмо ебанное, - очередной лист сминается в его руках и летит в сторону двери. Пьеро закуривает новую, устало потирает глаза, размазывая и так уже несвежий грим. Пальцы покрывают остатки цветной краски. Плюнуть бы на все, но молодой человек знает себя, эта стучащая в его голове строчка не отпустит его ни сейчас, ни завтра, ни через неделю, пока он не выплюнет ее чернилами на бумагу. Замкнутый круг, цикличность, его проклятие как создающего автора. Строчки плавают в голове, но не хотят становится целой картиной. Как давно он не писал стихов? Наверное, с тех пор, как их стало некому посвящать. «Ты можешь уходить, когда тебе захочется, У меня же никогда не бывает выбора.» Треск лампы успокаивает. Пьеро делает очередную попытку, прекрасно зная, что и она будет провальной. За окнами наверняка уже светает, а, значит, что сюда скоро начнут стекаться актеры, работники сцены и еще куча народа. Снова скрип ручки по идеальному листку. У него была своя гримерка, так какого хуя его накрыло именно в общей? Пьеро пишет, хмурит брови. Мир в такие моменты перестает существовать, укрывает каким-то меланхоличным настроением, ведь он всегда пишет только о любви. Строчки скачут, почерк Пьеро нервный, как его хозяин. Он не замечает, что у его маленькой ночной пьесы «прижало написать шедевр» уже как три минуты появился первый зритель. В гримерную комнату зашел Арлекино, все еще недостаточно бодрый после сна, но определенно свежий и уже выглядящий как сошедший с обложки модного журнала. Пусть Пьеро от души и называет его уродом, он прекрасно знает, что его некогда лучший друг весьма привлекателен для других, пусть его привлекательность абсолютно разнится с дерзкой красотой самого Пьеро. Арлекино медно-рыжий, со светлыми глазами, с россыпью веснушек на бледном лице, изящный, недаром плут и акробат. Если бы Пьеро не было плевать на то, какого кто о нем мнения, он бы, может быть, даже завидовал бы его телосложению. Пьеро абсолютно всю свою жизнь был через чур худощавым для парня, в то время как у Арлекино перед ним было огромное преимущество. Именно поэтому амплуа Пьеро почти всегда в классическом театре составляли роли «мальчика для битья», несчастного влюбленного, грустного принца, потому что абсолютно никто в «Золотом Ключике» не мог отыграть печаль так хорошо, как он. А секрет был в том, что он никогда и не отыгрывал печаль. Он в ней жил. Арлекино же нередко исполнял главные роли, или совсем незаметные, но колоритные. Удивительным было то, что Пьеро, хоть и не любил этого мудака, но талант его видел и использовал по всем фронтам. Арлекино, кажется, не знал как поступить. И явно не ожидал увидеть в общей гримерке с самого утра подобный подарок в виде человека, с которым самое безобидное взаимодействие представляло собой отрепетированные драки на сцене. Пьеро не обращал на него внимания до тех пор как рыжеволосому не надоело стоять как истукан. Он тихо кашлянул в сжатый кулак. В повседневной жизни они предпочитали не сталкиваться друг с другом, потому что ни Пьеро, ни тем более Арлекино не были в восторге от общества друг друга. Как-то они даже пытались сохранить сугубо рабочие отношения, но закончилось это тем, что парни настолько увлеклись читкой и репетиционным прогоном драки, что по итогу кубарем полетели со сцены, одаривая друг друга щедрыми импровизированными ударами в челюсть. При этом к импровизации оба подошли с особым усердием. Пьеро поднимает голову и смотрит уничтожающе, от такого взгляда вполне способна появиться ледяная корка на вещах. - Просто умри, - голос Пьеро хоть и холодный, но на удивление спокойный, уставший, хотя обычно в интонации столько яда, что им хватило бы накормить весь театр. Арлекино закатывает глаза, хотя не скрыть, что он слегка удивился относительной приветливости черноволосого клоуна. Обычно он куда более агрессивен и многословен. Шут решает не обращать внимания на Пьеро, спокойно проходит мимо него по направлению к гримерному столику. - Не знаю, чем ты занимаешься, но закругляйся, скоро сюда придут люди. «И они тебе не рады» мелькает у него в голове. Пьеро тоже это знает, только и тут не реагирует. Они давно перешли те границы отношений, где для того, чтобы реально задеть друг друга, можно было использовать шутки про мамок. Он занят, мысли скручиваются в рифмованные строчки. Снова уплывают от него и появляются яркими всполохами. Пьеро не открывает головы от листка. Когда здесь не было никого, думалось куда приятнее. Сейчас фигура Арлекино отстукивалась на границе сознания, становясь нихуевым таким раздражителем. Даже здесь умудряется испортить все. Пьеро психует все-таки, встает с пола, и комкает лист, почти решая выкинуть в очередной раз, но оставляя в кулаке. Ругаться с Арлекино не хотелось, просто хотелось, чтобы он свалил нахуй с гримерной комнаты. Пьеро открыл было рот для того, чтобы сказать очередную колкость в своем репертуаре, но дверь отворилась и в комнату зашел еще один человек – сердце Пьеро пропустило удар – абсолютно очаровательный в своей естественной полусонной красоте. Колкость с губ не слетела, потонула вместе с вязкой слюной в пищеводе, царапая все изнутри. Коломбина остановилась, с непониманием в глазах смотря на Арлекино и, ты серьезно?, с опасением на Пьеро. Черноволосый ухмыляется, проводит языком по сухим губам, но опять не так как обычно. Бросает беглый взгляд на Арлекино, уже принявшего свою пассивно-агрессивную боевую стойку. Какой герой, посмотрите только на него. Коломбина сводит брови в недоумении, будто ждет удара, словесного, и явно не готовая с самого утра его отразить. Пьеро закатывает глаза, улыбается, потом переводит взгляд на пол, поправляет сбившийся за ночной мозговой штурм пиджак. - Да расслабьтесь. – Пьеро поднимает взгляд на парочку, понимая, что на сегодня с него хватит, - Я спать. Он разворачивается на каблуках, встречается взглядом с Коломбиной, в один шаг сокращая расстояние между ними. Ощущает на спине предупреждающий взгляд со стороны рыжеволосого. Коломбина сжимается, (девочка моя, когда ты начала меня бояться?) Пьеро тормозит на секунду, наклоняется чуть вперед, улавливая до сих пор родные ему нотки жасмина и сандалового дерева, исходящие от ее волос; вкладывает в ее руку смятую бумагу, убеждаясь, что она действительно ее принимает, и шепчет, так, чтобы услышала только она. - «… даже на границе пустых миров, ты самое лучшее мое проклятье…» Он втягивает носом запах ее волос, обновляя в памяти притупившиеся воспоминания, улыбается по-настоящему и оставляет комнату, стремительно удаляясь по коридору. Сердце болезненно, но пело.