Деликатное поручение

Кристоф любил свой город: позвякивание трамвая у Оперы, пушистую сирень в Фольксгартен, лужайку перед Хофбургом, зеленоватые воды старого Дуная, визги ребятни в парке Праттера, пасхальную ярмарку на ратушной площади и многое другое, из чего, как мозаика, складывался неповторимый облик Вены, но каждый год с приходом апреля в душе Кристофа просыпался кочевник, и его одолевала мучительная потребность «свернуть шатер» и двинуться в путь. Поэтому получив предложение поработать в имении герцога Виттштока, где уже без малого сорок лет проживал кузен его деда, Фридрих Эльзэссер (как тот предпочитал себя называть), Кристоф сразу же согласился. Он без проблем взял творческий отпуск в Альбертине, где служил штатным реставратором. Директор музея, доктор Рёдер, сквозь пальцы смотрел на периодические отлучки своего сотрудника — он любил «наводить культурные мосты», и его согревала мысль о том, что галерея в лице Кристофа оказывает помощь музеям в других городах Европы. Конечно, замковая часовня Виттштоков это не Старая пинакотека и не Рейксмюсеум, но приглашение от миллиардера, который был в состоянии позволить себе любого специалиста, было своего рода признанием уровня мастерства Кристофа. Кроме профессионального интереса и тяги к перемене мест в Кристофе взыграло еще и любопытство: ему было интересно посмотреть, что представляет собой человек, ради воспитания которого кузен деда отказался от блестящей церковной карьеры. 19 мая 2014 года Через пять минут после начала обеда ему стало ясно, что его пригласили не только ради часовни. Ох, дедушка… Американец довольно бесцеремонно оглядел Кристофа, и на его лице отобразилось нечто, что Кристоф безошибочно интерпретировал как вердикт: «Не вариант». Его это ничуть не задело, а даже позабавило. Как он понял, этот Джон был приятелем мужа герцога, вернувшимся то ли из Рима, то ли из Венеции — Кристоф не особо вникал. Американец не интересовал его совершенно: он был из другой вселенной, вселенной Гранта Вуда, Энди Уорхола и пинап-моделей с рекламы кока-колы. Муж герцога витал где-то в облаках, время от времени подавая вежливые реплики, но Кристоф видел, что ему скучно, хотя он старался как можно подробнее отвечать на вопросы господина Элзэссера, надеясь произвести приятное впечатление на Гунтрама. Он сам не понимал, зачем ему это было нужно. Но почему-то рассуждения о технике росписи по сырой штукатурке француза не увлекали, хотя дед говорил ему, что муж герцога — художник. Кристоф с большим сомнением относился к художникам моложе трехсот лет, хотя для пары-тройки он был готов сделать исключение. Но эти задумчивые, чуть грустные глаза, нервный рот и то, как Гунтрам непроизвольно дотрагивался до пальцев левой руки, словно проверяя, на месте ли они, производило на Кристофа странное воздействие — на Гунтрама хотелось смотреть еще и еще. Средневековые секреты изготовления пигментов тоже его не увлекли, и Кристоф совсем было отчаялся, но тут вспомнил элементарное правило: если хочешь, чтобы человеку было интересно с тобой, для начала расспроси его о нем самом. И эта тактика сработала — Гунтрам сначала отвечал сдержанно, а потом увлекся. В процессе разговора до Кристофа дошло, что этот Гунтрам — тот самый Гунтрам де Лиль, который великолепно, в манере Артура Рэкема, проиллюстрировал детскую книжку сказок. Выяснилось, что одна из его работ висит в Штеделе, а парочка даже находится в собрании Ватикана. Гунтрам мило розовел, когда его муж упоминал о его заслугах. Потом обнаружилось, что они оба, и Гунтрам, и Кристоф, восхищаются Бронзино, и к концу ужина Кристоф почувствовал, что влюблен. Он сам удивился, когда понял природу своего волнения. Давно он не влюблялся с первого взгляда. В человека, а не в картину. С картинами было проще, с людьми — немного сложнее. Кажется, американец что-то заметил, потому что понимающе улыбался, поглядывая то на него, то на Гунтрама. Кристофу было ужасно неловко перед герцогом, но тот сидел с невозмутимым лицом — видимо, привык к ажиотажу вокруг своего мужа. Либо, что скорее, не чувствовал в Кристофе соперника. Это одновременно и радовало, и огорчало. 20 мая 2014 года Кристоф аккуратно напросился посмотреть мастерскую Гунтрама, и на следующий день ровно в половине первого явился в его городскую квартиру. Квартира была чудесной, а ее хозяин еще лучше, но когда Кристоф увидел портрет обнаженной натурщицы, азиатской красотки с наглыми сучьими глазами, откровенный китч — если можно назвать китчем вещь, выполненную с таким мастерством — ему стало неловко. Он как можно осторожнее попытался донести свое мнение до Гунтрама и, вытянув у автора признание, что портрет с соколом нравится ему больше, немного успокоился. У Кристофа создалось впечатление, что Гунтрама вынудили написать эту работу, и он, как истинный художник, вышел из положения, нарисовав два варианта. 23 мая 2014 года Хозяева замка жили какой-то загадочной, деятельной жизнью. В замке суетился огромный штат прислуги, к герцогу приезжали люди в строгих костюмах на дорогих машинах, часто оставаясь на ужин. Даже в часовню время от времени кто-нибудь заглядывал: обычно Фридрих или Гунтрам, иногда сам герцог, падре Бруно, даже один раз тот неприятный американец. Вчера, довольно рано, герцог с мужем уехали в город, а когда вернулись, то было заметно, что они поссорились. Ближе к вечеру Гунтрам и господин Элзэссер пришли в часовню с какой-то коробкой и крутились у табернакля, но Кристоф был занят приготовлением состава и не обращал на них внимания. А сегодня утром к нему в часовню подошел дворецкий, кажется, Дитер, и со словесными реверансами сообщил, что герцог хотел бы с ним побеседовать, и если «принц найдет время...» Кристоф поморщился и буркнул: “Да”, оборвав цветистые извинения. От всего этого церемониала. который был принят здесь, казалось, что ты чудом перенесся на сто пятьдесят лет назад, во времена царствования пра-пра-прадеда Кристофа. Конрад фон Линторфф принял его в библиотеке, предложил коньяку, но Кристоф отказался, сославшись на то, что хотел еще сегодня поработать. Герцог понимающе кивнул и сам пить тоже не стал. — Я всегда считал господина Элзэссера членом своей семьи, а, стало быть, мы с вами почти что родственники. Поэтому я подумал, что могу рассчитывать на вас в одном деликатном деле. Он сделал паузу и вопросительно посмотрел на Кристофа. Тот медленно кивнул, побуждая герцога продолжать. — В моем банке много лет хранился один весьма ценный предмет — потир для причастия, изготовленный, согласно оценкам специалистов, примерно в XI веке. Две ониксовые чаши, из которых сделано его основание, еще древней: они относятся к I-II веку от Рождества Христова. Я бы предпочел, чтобы он так и хранился в изолированном помещении, где поддерживается необходимая температура и влажность, но Гунтрам настоял, чтобы чашу перенесли в освященное место — нашу часовню. Посчитав, что его просьба имеет под собой определенные основания, я удовлетворил его пожелание. Потир со вчерашнего дня помещен в наш табернакль. — А, вот что они там делали, — пробормотал Кристоф. — Но я не совсем улавливаю… — Мне больно об этом говорить, но поскольку вы — не чужой человек в этом доме, скажу вам все как есть, — вздохнул герцог и поглядел куда-то поверх головы Кристофа. В этот момент Кристоф поразился, насколько он, несмотря на свой возраст, красив. — Несколько лет назад мой муж пережил травмирующий опыт, который не прошел бесследно для его психики. Скажем прямо, иногда его действия трудно предсказать. Он посещал психиатра, но у него до сих пор случаются некие состояния, во время которых он не отдает себе отчет, что делает. Кристофу показалось, что в глазах герцога блеснуло что-то, подозрительно напоминающее слезы. На него накатила острая волна сочувствия. — Так вы хотите, чтобы я… — он оставил фразу повисшей в воздухе. — Да. Чтобы вы присмотрели за чашей и не дали Гунтраму наделать глупостей, о которых потом он может пожалеть, — тихо и проникновенно сказал герцог. — Мне показалось, что вы с Гунтрамом подружились и что вы желаете ему добра. Он рассказывал мне о вашей беседе в мастерской. Вы не побоялись высказать свое искреннее мнение о его работе, и, поверьте, он это оценил. Как и я. Поэтому я счел возможным обратиться к вам, решив, что вы не истолкуете мою просьбу превратно. — Да, я понимаю, — выдохнул Кристоф. Он словно прикоснулся сейчас к чему-то сокровенному и был польщен, что перед ним, в общем-то чужим человеком, приоткрыли завесу, сочтя его достойным. — Вы можете на меня рассчитывать, сэр. — Вот и прекрасно. Я рад, что нашел в вас понимание, — мягко сказал герцог, усаживаясь за огромный письменный стол, и Кристоф понял, что отведенное ему время в насыщенном расписании герцога истекло. *** Когда Зондербург-Габсбург ушел, Конрад уставился в окно, вертя в пальцах ручку. Он, конечно, не сильно надеялся на этого Кристофа, но лучше что-то предпринять, чем сидеть сложа руки и просто ждать, когда Жером де Лиль перейдет к второму акту своей интриги. Знать бы, что он задумал... Совершенно очевидно, что ему не понравится, что чаша хранится в замковой часовне Линторффов, и рано или поздно он спровоцирует Гунтрама на опрометчивый поступок. Раздался легкий стук в дверь, и не дожидаясь ответа, на пороге появился Фридрих. Конрад вопросительно поднял бровь, пододвигая к себе пачку документов. Сейчас он был не в настроении для бесед со своим старым учителем. Но Фридрих, когда не хотел, не понимал его намеков. Он сел на стул и спросил: — Конрад, что ты такого наговорил моему внучатому племяннику? Он вышел от тебя с таким странным выражением лица... — Мы просто немного поговорили о его работе в часовне, — невинно сказал Конрад. — А теперь правду, Конрад, — потребовал старый иезуит, и Конраду в очередной раз пришлось признать, что Фридрих видит его насквозь. — Я попросил его приглядывать за чашей, — вздохнул он. — То есть за Гунтрамом, — констатировал старик. — А что ты предлагаешь делать?! Спокойно смотреть, как старый змей морочит Гунтраму голову?! — взорвался Конрад. — Я чувствую, что он что-то задумал. Мы ошиблись, понадеявшись, что Жером де Лиль на старости лет унялся и удовлетворится должностью в Фонде и виллой в Цолликоне. Нет, куда там! Он снова плетет какую-то интригу и втягивает туда мало что сына, но еще и Курта! — Черного кобеля не отмоешь до бела, — изрек Фридрих, и Конрад удивленно посмотрел на него. — Я с самого начала был против, чтобы ты жил с сыном Жерома де Лиля, — он поднял руку, пресекая возражения Конрада. — Но вы через многое прошли вместе, у вас трое прекрасных детей, и мне не нравится, что господин Лакруа пытается вбить между вами клин. Возможно, поручить Кристофу присматривать за чашей — не такая уж плохая идея. У меня сложилось впечатление, что Гунтрам, хотя и всячески открещивается от фантастических предположений насчет происхождения этого предмета, в глубине души готов поверить в них. И меня это очень тревожит. *** А через два дня, в воскресенье 25 мая, герцога арестовали. Кристоф подошел к господину Эльзессеру с вопросом, продолжать ли ему реставрационные работы, и Фридрих, поджав губы, сухо сказал: — Разумеется, продолжать. То, что произошло сегодня, нелепое недоразумение. Через день-два все выяснится, и Его Светлость вернется домой. Но ни через день, ни через два Линторффа не выпустили. Гунтрам больше не заходил в часовню поболтать с Кристофом. С утра он уезжал в город, а после обеда работал в замке; ему помогла миссис Делер, секретарша из банка. Кристоф иногда обедал вместе с Гунтрамом и Фридрихом, и на одном из обедов ему был представлен благообразный пожилой человек, который оказался крестным Гунтрама, бельгийцем по имени Мишель Лакруа. Это Лакруа входил в команду юристов, которые разрабатывали стратегию защиты герцога, как объяснил Кристофу Фридрих. Несмотря на это, Кристофу показалось, что двоюродный дед относится к бельгийцу слегка настороженно, и это заинтриговало его. Лакруа разговаривал с Фридрихом подчеркнуто вежливо и держался немного отстраненно, но вся отстраненность исчезала, едва в комнате появлялся младший сын Гунтрама, Курт. При виде малыша холодный Лакруа таял, словно снег под мартовским солнцем. *** Как-то ближе к вечеру выходя из своего кабинета, устроенного в одном из служебных помещений часовни, бывшей ризнице, Кристоф увидел у табернакля Гунтрама с Лакруа. Гунтрам что-то резко сказал своему крестному (Кристоф не расслышал), на что бельгиец выразительно поднял брови и покачал головой. Резкость была не свойственна мягкому Гунтраму, и что-то в том, как эти двое смотрели на дарохранительницу, настораживало. Увидев Кристофа, бельгиец вежливо кивнул ему, а потом развернулся и пошел к выходу. В этот момент Кристофу вдруг вспомнилась странная просьба герцога, о которой он, надо признаться, уже подзабыл — Гунтрам производил впечатление вполне нормального человека, правда, смертельно уставшего: к нему каждый день приезжали люди, как раньше приезжали к Линторффу, в замке при закрытых дверях происходили какие-то встречи; от черных мерседесов на подъездной площадке рябило в глазах... *** Святая Анна преподнесла Кристофу неожиданный и волнующий сюрприз: оказалось, что она написана поверх другой фрески, предположительно четырнадцатого века. Чтобы удостовериться в датировке, он провел несколько дней за изучением истории замка, списался по электронной почте с одним из своих знакомым, специалистом по стенной росписи позднего средневековья, отослав ему фотографии. Анхель подтвердил, что действительно есть основания отнести фреску к этому периоду, и даже предложил свою помощь в реставрации. *** Кристоф потом долго корил себя за то, что, увлекшись своим открытием, мало общался с двоюродным дедом и не заметил, как тот угас — утром тридцатого июня тело Фридриха без признаков жизни нашли в его комнате. Старик умер тихо, во сне. А через несколько часов стало известно, что у герцога случился сердечный приступ. Кристоф никогда не был мистиком, но в тот день подумал, что между этими двоими существовала невидимая связь. Фридриха Эльзэссера перенесли в часовню, и вместе с ним, казалось, из замка ушла жизнь. На Гунтрама было страшно смотреть, и Кристоф счел своим долгом помочь с организацией похорон. День похорон тянулся бесконечно, казалось, с утра прошло несколько суток — служба, погребение, в голос рыдающие дети, поминальный обед, Гунтрам с остановившимся взглядом, едва ковыряющий вилкой в тарелке, всхлипывающая тетя Лотта с покрасневшим носом... Поздно вечером Кристоф застал Гунтрама в часовне рядом с надгробием Фридриха. У него был такой потерянный вид, что Кристоф решил немного отвлечь его и заодно показать ему фреску. И тут он вспомнил, что пару дней назад сюда приходил какой-то человек, назвавшийся Энрико, и оставил для Гунтрама посылку. Гунтрам бережно взял коробку и унес в замок, а Кристоф с ним не пошел, решил еще поработать. Он отправился в свой импровизированный кабинет и просмотрел несколько страниц монографии, но в голову ничего не шло — вроде бы он и устал, но сна не было ни в одном глазу. Он некоторое время сидел, уставившись в никуда, потом поднялся из-за стола и вышел в пустынную часовню. Шаги гулко отдавались в ночной тишине, горело всего несколько свечей, чей слабый свет выхватывал из сумрака скорбные лики святых. Внезапно свеча, теплившаяся в подсвечнике у надгробия Фридриха, сухо затрещала, пламя вздрогнуло и метнулось в сторону, словно потревоженное ветерком, которого здесь не могло быть. Кристофу стало не по себе, и он присел на ступеньку кафедры, схватившись за деревянную опору. От входа послышались шаги, и кто-то, несколько мгновений помедлив, направился в боковой неф. Притаившись за лестницей кафедры, Кристоф вгляделся в полумрак. Лица человека не было видно, но по походке и невысокому росту он узнал Гунтрама. Что делает он тут в половине первого ночи, задался вопросом Кристоф. Зайдя в помещение, где стоял табернакль, Гунтрам некоторое время повозился там, запалил свечу, потом звякнул ключами, и Кристоф понял, что он открывает дарохранительницу. Сообразив, что находясь рядом с источником света, Гунтрам не заметит его в темноте, Кристоф подкрался ближе и выглянув из-за колонны, отделяющей боковой неф от центрального, стал наблюдать за ним. Он едва удержался от возгласа, когда увидел, что именно достал Гунтрам из коробки. Это была чаша — точно такая же, как та, что хранилась в табернакле. Гунтрам осторожно достал оригинал из отсека дарохранительницы и заменил его на принесенную с собой копию. Бережно опустив подлинную чашу в коробку, Гунтрам что-то пробормотал, обращаясь к ней, как к живому существу. “Вот что имел в виду герцог”, — пронеслось в голове у Кристофа, и он снова спрятался за колонной, ощущая в душе острую жалость к Гунтраму. Несчастья сыпались на него одно за другим, неудивительно, что все это привело к такому печальному результату. Но что теперь делать Кристофу? Герцог лежит в частной клинике, куда его перевели после инфаркта, и ему явно не до чаши, а Фридрих… Фридрих лежит здесь. С кем еще мог поговорить Кристоф о том, чему только что стал свидетелем? С Лакруа, крестным отцом Гунтрама? Кристофу не нравилась эта мысль, что-то такое крылось в этом человеке, что мешало ему до конца доверять. С миссис Делер, которая, как заметил Кристоф, по-матерински опекала Гунтрама? Тоже нет — Кристоф не был уверен, что она в курсе проблем Гунтрама, о которых упоминул герцог. Он выждал еще полчаса и отправился в свои комнаты в гостевом крыле, которую ему отвел Фридрих, не желавший и слушать о том, чтобы Кристоф снимал квартиру в Цюрихе. “Вздор. В замке хватает и места, и прислуги. В город есть смысл ездить в выходные, но каждый день возвращаться туда, чтобы просто переночевать, — напрасная трата времени”, — твердо сказал старик, и Кристоф не стал возражать. Тогда, месяц назад, в глубине души у него теплилась надежда, что живя в замке, он будет чаще видеть Гунтрама. Сейчас его влюбленность практически прошла, сменившись дружеской симпатией и сочувствием. *** В середине августа наконец произошло долгожданное событие: Конрада фон Линторффа и других членов правления банка освободили из-под стражи, и в воскресное утро герцог вернулся домой. В тот день после обеда Кристоф так и не попал на рабочее место — в часовне, оплакивая Фридриха Элзэссера, уединился герцог, у входа дежурил его телохранитель и никого туда не пускал. *** Последний месяц этого тяжелого лета подходил к концу, но напряженная атмосфера в замке только усиливалась. Дом наводнился сербскими телохранителями герцога; все как будто чего-то ждали, и Кристоф недоумевал, что же происходит, особенно когда видел выражение лица Гунтрама. Счастливым его назвать точно было нельзя. Кристоф возился с фреской, стараясь без крайней необходимости не появляться в замке, а выходные проводил в Цюрихе. Там ему и попался на глаза августовский номер ArtReview с интервью Гунтрама и с фотографиями, сделанными в интерьерах Сан-Капистрано. Кристоф мимоходом подумал, что Гунтрам мог бы взять его с собой, зная, что побывать в венецианской резиденции герцога его заветное желание. *** Кристоф решил, что герцог уже забыл о своем поручении, но в первых числах сентября получил от Линторффа приглашение выпить после ужина в библиотеке. Пока Кристоф шел по коридору замка, он размышлял, стоит ли рассказывать ему о том, что произошло той июльской ночью. Ведь Кристоф совершенно случайно задержался в часовне допоздна, и мог не увидеть Гунтрама, подменяющего чашу. Однако промолчать было бы неблагодарностью по отношению к человеку, который предоставил ему работу — возможно, одну из самых интересных в его жизни. В библиотеке он застал не только герцога, но и господина Павичевича, невысокого мрачного человека лет сорока пяти, который, насколько помнил Кристоф, был руководителем службы безопасности в банке Линторффа и, как и герцог, провел это лето в заключении. Он коротко кивнул Кристофу и с бокалом коньяка устроился в кресле у окна. Герцог на правах хозяина налил Кристофу и себе бренди и пододвинул бокал к нему. — Гунтрам упомянул, что вы обнаружили что-то интересное в нашей часовне. — Совершенно верно, — подтвердил Кристоф. — Неороманская Святая Анна скрывает под собой фреску, предположительно XIV века, на канонический сюжет «Святая Анна учит Деву Марию грамоте». Вы можете оказаться обладателем уникального произведения искусства. Поэтому, пользуясь случаем, я бы хотел получить ваше добро на привлечение дополнительных реставраторов. Но начать необходимо, разумеется, с удаления плесени — к сожалению, в некоторых местах фреска отсырела. — В память о Фридрихе я намерен восстановить ее, но прежде чем принять решение, представляется разумным получить письменное заключение, план и примерную смету работ. Не могли бы вы взять на себя и организационные вопросы, Кристоф? — предложил герцог. — Да, разумеется, я готов. Сделаю все, что в моих силах. — Прекрасно, — угрюмо сказал Линторфф, перекатывая в пальцах бокал с янтарной жидкостью. — Помимо фрески в мое отсутствие не произошло ничего такого, о чем мне следовало бы знать? — спросил герцог и внимательно посмотрел в глаза Кристофу. — М-м-м, — протянул Кристоф и бросил выразительный взгляд в сторону Павичевича, который, казалось, не следил за их разговором. — Можете говорить свободно, Кристоф, — Горан давний друг Гунтрама и мой, — правильно истолковал герцог его заминку. — Никто не ожидал… что Фридрих, то есть господин Элзэссер, так внезапно нас покинет, но Гунтрам был совершенно раздавлен его смертью, — Кристоф запнулся, понимая, что сейчас не стоило бы лишний раз напоминать герцогу о его утрате. — Не удивительно — он считал Фридриха почти что отцом, — сказал герцог, не глядя на Кристофа. — Он разговаривал с ним… у его надгробья в часовне. Думаю, Гунтрам был в эти дни немного… не в себе, — голос Кристофа упал до шепота. — И? — бесстрастно спросил Линторфф. Кристоф вздохнул и быстро проговорил: — И в ночь после похорон он заменил чашу из табернакля на ту, что была в той коробке. — Той коробке? — переспросил герцог. — Что вы имеете в виду? — За пару дней до похорон мне передали для Гунтрама посылку, но я закрутился и просто забыл о ней. Вспомнил, когда показывал Гунтраму фреску, и отдал. — Он не удивился? — спросил Павичевич от окна, и Кристоф нахмурился. — В смысле, ожидал ли он ее получить? Думаю, что да.. Он кивнул, когда я сказал, кто ее оставил. — Нам тоже хотелось бы это услышать, Кристоф, — мягко сказал герцог, но в его голосе Кристофу почудилась скрытая угроза. — Я не сказал? Мужчина средних лет, кажется, итальянец, назвался Энрико. Павичевич выудил из кармана телефон, что-то пролистал на экране и, подойдя к Кристофу, показал ему фотографию этого человека, Энрико, заснятого выходящим из ворот какой-то виллы. У Кристофа создалось впечатление, что итальянец не подозревал о том, что его фотографируют. — Это он? — холодно спросил серб. — Вроде бы да… Да, это он. Герцог постучал согнутыми пальцами по столу и лениво спросил: — После той ночи было еще что-то… интересное? Несмотря на его расслабленный тон, у Кристофа возникло стойкое ощущение, что его допрашивают. Меньше всего герцог сейчас напоминал заботливого мужа. Присутствие мрачного серба усугубляло неприятное впечатление от разговора. Кристоф уже жалел, что ввязался во всё это. — Интересное? — переспросил он. — Какие-нибудь люди, которых вы раньше здесь не видели, например, — пояснил Павичевич. — Нет. Ну кроме того бельгийца, Лакруа. Но он же, как я понял, крестный Гунтрама, и был в команде ваших адвокатов? Линторфф кивнул: — Совершенно верно. Гунтрам уезжал куда-нибудь? — Каждый день. Насколько я знаю, в банк. После обеда они с миссис Делер обычно работали здесь. — То есть он никуда не уезжал из Цюриха? — уточнил герцог. — Да вроде нет. Хотя… Я читал в свежем выпуске ArtReview его интервью, и давал он его в Сан-Капистрано. Да, один раз он отсутствовал целый день, вернулся очень поздно. Я как раз шел в замок и видел, как он приехал. — Кто его привез? — быстро спросил Линторфф, пристально глядя на Кристофа, и этот взгляд не позволил тому соврать — казалось, герцог видит его насквозь. — Не знаю, тонированное стекло… но Гунтрам что-то сказал водителю по-испански. — По-испански, не по-итальянски? — уточнил Павичевич. — По-испански. Что-то вроде “Hasta pronto”. — Интересно… — пробормотал герцог. — Кристоф, я очень ценю ваше сотрудничество. Думаю, с реставрацией фрески не будет проблем. Должен ли я просить вас… — Это излишне — я понимаю, — быстро сказал Кристоф и поднялся, не желая ни минутой дольше оставаться в этой комнате. Как никогда остро он ощущал отсутствие Фридриха. *** Когда молодой человек ушел, Горан пересел на его место, ближе к Конраду. — Итак, мой герцог, вы еще сомневаетесь в причастности ди Маттеи к заговору? — Меньше всего меня сейчас интересует твой неаполитанский приятель, Горан, — холодно сказал Конрад. — Жером де Лиль — вот кто у нас на повестке. И мой собственный муж, — упавшим голосом добавил он. — Сначала пять миллионов, теперь чаша. — Согласно донесениям, пока нас не было, ди Маттеи два раза встречался с Лакруа. Гунтрам на этих встречах не присутствовал, — быстро уточнил Горан. — Но чашу подменил именно он. И, вероятно, увез в Италию. Либо она до сих пор в замке. — Мы восстановим все перемещения Гунтрама в тот день. Думаю, это прояснит ситуацию, — пообещал Горан. — Не знаю, не уверен. — Ну хотя бы часть вопросов будет снята. Конрад пожал плечами: — Хорошо, пусть поездкой Гунтрама займутся, но наши усилия прежде всего должны быть направлены на выявление маршрута, по которому мои деньги попали к террористам. Это сейчас важнее. Мне нужна информация, чтобы принять решение. И я хочу его принять до собрания Совета. Это ясно? — Да, Ваша светлость. Что делать с аргентинцем? Поговорить с ним? — Ни в коем случае. Об это сразу же узнает Гунтрам. Постепенно отстраняй Мартиарену ото всех дел. — А потом? — Потом посмотрим. Налить тебе еще? Неплохой коньяк... — Да, спасибо… Единственное, чего мне не хватало во время «оплачиваемого отпуска» в заведении на Ротвандштрассе — это выпивки из погребов замка. Но в этой жизни нельзя иметь все удовольствия сразу, — усмехнулся Горан. *** Оставшись один, Конрад встал из-за стола, подошел к французскому окну и невидящими глазами уставился в темноту. «Так где ты спрятал чашу, Гунтрам? Кому ты ее отдал? Как скоро объявится новый «хранитель Грааля» с претензиями на власть?» Конрад вздохнул и прижался лбом к прохладному стеклу. Жизнь опять ставила его перед тяжелым выбором. Но как бы все ни сложилось дальше, когда-то он пообещал защищать своего котенка и намерен сдержать свое обещание. Пора отправить восставших из ада обратно в ад.