Зеркала

Европа, 2001 год ...Все знают, что молодой человек, располагающий средствами, должен подыскивать себе жену. Можно ли было считать сорокачетырехлетнего Конрада фон Линторффа молодым человеком — вопрос философский и дело вкуса, зато никто не осмелился бы отрицать, что средствами он располагал, да еще какими. Точные цифры приводить здесь не будем, чтобы любезный наш читатель не утомился, пытаясь представить себе столько нулей. Элизабетта фон Линторфф отдавала себе отчет, что по части брака ее племянник — крепкий орешек, но вода камень точит. Пока что ее старания не увенчались успехом, но она верила, что Конрад рано или поздно сдастся. Все сплетни о предпочтениях племянника она вот уже двадцать лет вполне успешно пропускала мимо ушей, ибо обращать внимание на такие мелочи — буржуазно и не подобает даме из высшего общества. ...Шведская принцесса, рослая блондинка, кровь с молоком, обожала кун-фу и пешие походы с полной выкладкой. Призвав в помощники Альрика Валленберга, Элизабетта устроила Конраду и Грете свидание на яхте, курсирующей среди островов Стокгольмского архипелага, но дело закончилось тем, что Конрад упал за борт, а принцесса сломала палец на ноге. Примечательно то, что вынырнув на поверхность, племянник почему-то не стал забираться на яхту, а поплыл классическим кролем к ближайшему необитаемому островку. Принцесса же кое-как доковыляла до капитанской рубки и физически отстранив капитана от управления судном, решительно взяла курс в открытое море. Больше они с Конрадом не встречались. Возможно, у них просто не нашлось общих тем для разговора, решила тогда Элизабетта. И тут она вспомнила, что Тита в недавнем разговоре упоминала какую-то очень дальнюю родственницу покойного мужа, которая изучает в Лейденском университете антропологию и мечтает уехать в Новую Гвинею изучать примитивные племена. Антропология почти что история, подумала Элизабетта, им будет, о чем поговорить. Свидание с Лисбет де Воогд состоялось через две недели в ресторане отеля Савой. Стивен Сен-Клод, которого Элизабета привлекла к операции, доложил, что пара поднялась наверх, но минут через пятнадцать Лисбет пулей выскочила из отеля, чуть не сбив с ног швейцара, и укатила прочь, громко хлопнув дверью такси на прощанье. Когда Конрад вернулся из Лондона, Элизабетта потребовала объяснений. Племянник пожал плечами: — Она сказала, что ей нравятся неандертальцы, — он осторожно потрогал нижнюю челюсть и поморщился. — Обманула. — Ты же знаешь, милый, даже если женщина утверждает, что любит дикарей, в постели она все равно ждет от мужчины долгих прелюдий, — вздохнула Элизабетта: кажется, они с Фридрихом что-то упустили в воспитании Конрада. На некоторое время Элизабетта оставила Конрада в покое. Пусть отдохнет. Пришла осень. Холмы Цолликона окрасились в желтое и оранжевое, а Элизабетта наконец поняла, что к задаче надо подойти с другой стороны. Она подыскивала племяннику аристократок, пыталась найти женщин с похожими интересами, совершенно забыв, что прежде всего Конрад — мужчина, а мужчины любят глазами. Их надо поразить, ну как минимум, визуально заинтриговать. На этот раз кандидатку она подбирала особенно тщательно. Но дело того стоило. Новая претендентка, младшая дочь английского графа, обладала внешностью Венеры Боттичелли, работала гимнасткой в Цирке дю Солей и умела складываться в четыре сложения. Кажется, на этот раз она не ошиблась. Согласно рапорту Павичевича, Шарлотта и Конрад, побродив по исторической части Цюриха, сели вдвоем в машину, герцог — за руль, Шарлотта рядом, и поехали в замок. Это был очень хороший знак. По дороге они метров на двести оторвались от эскорта и скрылись за лесным поворотом. А когда Ратко с Гораном нагнали их, то увидели, что машина съехала в кювет. Девушка отделалась легкими ушибами, а Конрад несколько дней провел в больнице, и первые двое суток отказывался разговаривать. Сколько не допытывались у него потом, что произошло, он отвечал, что не справился с управлением. Горан только недоверчиво качал головой: герцог водит машину с тринадцати лет, дорога была пустой, грунт — сухим, а видимость — идеальной. Это происшествие навело Горана на мысль о неудавшемся покушении на жизнь Грифона. Поскольку традиционными методами допрашивать леди Шарлотту Рэднор было нельзя, ему пришлось подпоить ее, затащить в постель и разговорить. Выслушав ее, он сказал, что дело, конечно, хорошее, но ей надо научиться правильно выбирать время, на что она ответила, что начнет учиться прямо сейчас. К утру леди была полностью оправдана и отпущена на свободу. — Что ты узнал? — полюбопытствовал Ратко, когда они рано утром перед работой пили кофе на веранде Кенигсхалле, открытой специально для них. — Гимнастки это нечто особенное, — задумчиво проговорил невыспавшийся Горан. — Но в машине с ними лучше не ездить. В это время в далекой Аргентине... — Расслабься. Это всего лишь машина, не космический корабль, — сказал Федерико Мартиарена, устраиваясь на пассажирском сиденье. — Тебе легко говорить, ты водишь с детства, — уныло вздохнул Гунтрам, пристегиваясь и выдвигая водительское кресло вперед на максимум. — Так, хватит ныть, Тыковка. Ты просто сделаешь это несколько раз и привыкнешь. Порядок действий помнишь? — Помню. Пару раз заглохнув, Гунтрам кое-как тронулся. — Вот видишь, ничего страшного, — улыбнулся Федерико. — Но если бы ты сейчас сдавал экзамен, то завалил бы его. — Почему? — Не включил левый поворотник. — Но тут никого нет! — Это неважно. Тебе надо выработать рефлекс, иначе не сдашь. С прилегающей дороги выехала фура, и Гунтрам автоматически притормозил. — Почему ты пропускаешь этого козла?! У нас главная дорога! — Но он прет, не останавливаясь! Что же мне его таранить?! Федерико пожал плечами: — Он видит твою нерешительность и наглеет. Кстати, мы так и будем всю дорогу ехать со скоростью двадцать миль в час? Мне еще надо успеть к матери на ужин, охмурять сенаторских жен, иначе она лишит меня финансирования. Слушай, пойдем со мной, а? — Нет, Фефо. Твоя мать меня ненавидит. — Там будет много вкусной еды и шампанского. — Это, конечно, весомый аргумент, но всё равно нет. — Я думал, ты мне друг… Если я не вернусь, в этом будет твоя вина, так и знай, — театрально вздохнул Федерико. И надолго замолчал — что с ним нечасто случалось. — Если я пойду с тобой, боюсь, не удержусь и выскажу этим толстосумам всё, что о них думаю. Сенатор Альвеар будет недовольна, — начал оправдываться Гунтрам, чувствуя себя предателем. Кажется, они снова ехали мимо какой-то стройки с грудой мусора перед воротами. Фефо молчал. — Ты что, на самом деле обиделся? Ответа не последовало. Испугавшись, Гунтрам посмотрел на друга. Федерико спал, откинув голову под невообразимым углом и сладко посапывая. Не веря собственным глазам, Гунтрам вытаращился на него. Как вообще можно заснуть на середине разговора?! Видимо, интересно провел прошлую ночь. И действительно, под глазами Фефо залегли сизые тени. “Зачем он вообще поехал со мной? Можно было перенести урок вождения на другой раз. Ничего, в общем-то, не….” — он не успел додумать свою мысль, потому что в этот момент его машина врезалась в грузовик. Гунтрам потерял сознание. *** Сквозь сон он почувствовал, как кто-то взял его за руку и проверил пульс. Кажется, женщина. От нее слабо пахло духами. Он с трудом разлепил глаза и увидел над собой… наверное, медсестру, судя по униформе. — Ах, *********** ********* ********! — радостно сказала она на каком-то малопонятном языке и выбежала из палаты. Похоже, что на немецком. Гунтрам напряг память: они ехали с Федерико мимо стройки в пригороде Буэнос-Айреса. Он отвлекся от дороги... удар… темнота. Гунтрам подскочил и заозирался в поисках второй кровати. Что с Фефо? Он жив? Но никаких вторых, а тем более, третьих кроватей тут не было. Он никогда не думал, что в больницах бывают такие огромные и роскошные палаты. Неужели Лучано оплатил? Гунтрамовой медстраховки на такой эксклюзив ни за что бы не хватило. Он взглянул в окно: легкий бриз покрывал рябью воды залива, по которым скользили яхты с белоснежными парусами. "Стоп, а почему я вижу противоположный берег? — озадаченно подумал он. — Должно быть, клиника расположена на каком-нибудь острове в устье Параны», — успокоил себя Гунтрам. Медсестра вернулась с врачом, пожилым мужчиной представительной наружности. Врач что-то очень мягко с вопросительной интонацией сказал по-немецки, глядя на Гунтрама. Гунтрам молча смотрел на него, не понимая ни слова и не решаясь заговорить. Врач озабоченно нахмурился и кивнул медсестре. Она приблизилась к кровати и подала Гунтраму стакан с водой. Это пришлось очень кстати — во рту у него была настоящая пустыня Сахара. Гунтрам потянулся взять стакан и впервые с тех пор, как очнулся, увидел свои руки — огромные мужские ладони с редкими рыжеватыми волосками на внешней стороне. Между большим и указательным пальцами виднелся едва заметный шрам. ЧТО?! От ужаса пальцы разжались, и стакан полетел на кафельный пол, взвизгнув мелкими осколками. Гунтрам, как выловленная рыба, хватал воздух ртом, безуспешно сопротивляясь наступающей панике. Он повалился на постель, отвернулся к окну, подтянул коленки к животу, замер и зажмурился. Этого просто не может быть! Его окликали, что-то говорили, но он решил не реагировать. Надо просто перетерпеть. Потом он проснется, и все будет как прежде. Потом пришел другой врач, покачал головой. Позвал других медсестер. Гунтрама осматривали, светили в глаза, слушали сердце и легкие. Он безучастно подчинялся и делал всё, что от него требовалось, глотал всё, что ему давали. Надо просто перетерпеть… Это дурной сон и ничего больше. Он не заметил, как в какой-то момент заснул. Когда он очнулся в следующий раз, в окне полыхал закат. У его постели сидела ухоженная женщина лет шестидесяти с покрасневшими от слез глазами. Гунтрам улыбнулся ей. Женщина что-то быстро проговорила на немецком, вопросительно глядя на Гунтрама. Он непонимающе нахмурился. Она снова всхлипнула и запричитала, теперь по-итальянски. На этот раз Гунтрам смог кое-что понять. Женщина, похоже, принимала его за своего племянника Конрада и за что-то просила прощения. Гунтраму захотелось ободрить ее, но он вовремя вспомнил, что решил держать язык за зубами. Женщина просидела с ним еще некоторое время, потом, вздохнув, поцеловала в висок и попрощалась. Еще через некоторое время ему принесли ужин. Он поел, стараясь не смотреть на не-свои руки. Еда была очень вкусной, явно не больничной. “Наверное, этот Конрад богатый человек. Но тетя у него очень милая”, — подумал Гунтрам и снова заснул. *** На следующее утро ничего не изменилось — люди все так же суетились вокруг него, пытаясь говорить с ним по-немецки, а он с отсутствующим видом смотрел в потолок. А ближе к обеденному времени к нему пришел новый человек. В прекрасно сшитом костюме, темноглазый и очень серьезный, лет тридцати пяти — сорока. Он поздоровался, и Гунтрам кивнул ему. По-немецки гость говорил медленнее и разборчивее, чем персонал больницы, и Гунтраму удалось наконец понять, что к нему обращаются: mein Herzog. Он сначала решил, что это какое-то прозвище, но темноглазый посетитель был так убийственно серьезен, что Гунтрам отказался от этой мысли. Подумать только: я немецкий герцог! Чего только не приснится» — от этой нелепости он даже немного развеселился. Гость между тем что-то говорил, и по интонации у Гунтрама создалось впечатление, что тот перед ним отчитывается. Потом незнакомец что-то спросил и ожидающе посмотрел на Гунтрама. Из всего вопроса Гунтрам понял только два слова: vierundzwanzigster Dezember. Двадцать четвертое декабря. А потом незнакомец добавил: Notre-Dame de Paris. Гунтрам всегда мечтал попасть на мессу в самый известный собор Парижа. Не особо задумываясь, что делает, он широко улыбнулся и кивнул. На лице посетителя на секунду появилось легкое недоумение. Потом он что-то сказал (видимо, пожелал выздоровления), попрощался и ушел. *** Выйдя из клиники и сев в машину, Горан набрал номер Фердинанда фон Кляйста, который в данный момент находился на переговорах в Гонконге. — Добрый день, сэр. Это Павичевич. Да, только что от него. Он все еще не говорит, но меня внимательно выслушал и утвердил дату и место проведения годового собрания. С другими вопросами, видимо, придется повременить. *** Оказывается, сказочные немецкие герцоги из затянувшихся сновидений тоже иногда испытывают определенные физиологические потребности. Гунтрам вздохнул. Звать на помощь медсестру совершенно не хотелось. Держась за поручень, он кое-как слез с кровати и нетвердой походкой побрел в ванную комнату. Там он на некоторое время завис, рассматривая декор, потом двинулся к писсуару. “Да этот герцог отлично оснащен!» — с восхищением подумал Гунтрам и сразу же устыдился собственных мыслей. Теперь ему предстояло помыть руки. Смущало то, что над раковиной висело зеркало, — Гунтрам ужасно боялся того, что может там увидеть. Он старался не смотреть на отражение, но все равно, открывая кран, мельком заметил высокого светловолосого человека, глянувшего на него из зеркала. “Вот ты какой, Конрад», — подумал Гунтрам, принимая законы сновидения, и в груди что-то тихо шевельнулось. Ему отчаянно захотелось взглянуть на герцога еще раз, но он сдержался и на всякий случай зажмурился. Закрыв воду, он пошел к двери, спиной ощущая, что из зеркала на него смотрят. Не выдержав, Гунтрам резко оглянулся, голова закружилась, и он рухнул на пол, теряя сознание. *** “Боже, какой неудобный матрас, — словно сквозь густую вату подумал он. — И за это убожество я ежегодно перечисляю взносы в клинику ван Хорна?” От возмущения он окончательно проснулся и сразу же обнаружил новое непотребство: у его кровати на дохлом пластиковом стульчике сгорбившись сидел незнакомый молодой человек и нежно держал его, Конрада, за руку! Конрад выдернул руку и гневно уставился на незнакомца. — Не помню, чтобы нас друг другу представляли! — сердито прошипел по-английски он — нахал явно не был немцем. Парень изумленно приоткрыл рот, а потом рассмеялся. — Тыковка, ты меня сделал: на секунду мне показалось, что ты это всё серьезно. Как себя чувствуешь? “Что еще за тыковка?!” — возмутился Конрад. Никому и никогда даже в самом страшном бреду не приходило в голову назвать герцога Виттштока тыковкой. Он огляделся. В палате (а это была палата), кроме его кровати, стояло еще штук пять или шесть. У крайней от двери, тряся черными кудрями, рыдала какая-то женщина. Вокруг стоял ни с чем не сравнимый запах нездоровых тел, больничной баланды, постельного белья, которое меняют только после смерти пациента, и чужого горя. — Что всё это значит и где я нахожусь? — требовательно спросил Конрад, сморщив свой породистый нос. — Мы с тобой попали в аварию, я вывихнул лодыжку, а тебя в беспамятстве отвезли в больницу. Да, Конрад припоминал, что действительно ехал в машине, но вместе с ним там была забавная рыжая англичанка, а не этот наглый юнец. — Где находится эта больница? — Да уж не в Швейцарии, — хохотнул парень, и Конрад с подозрением уставился на него — этот тип нравился ему все меньше и меньше. — Тебя отвезли в муниципальную больницу Каньюэлас, ближайшую к месту аварии. Скажи спасибо, что лежишь в палате, а не в коридоре. Я звонил твоему опекуну, но он сказал, что у него сейчас процесс, и просил за тобой присмотреть. — Каньюэлас? — опешил Конрад. Это название ему ничего не говорило, кроме того что было иностранным. — Может, хватит, Гунтрам? — закатил глаза парень. — Каньюэлас, агломерация Большой Буэнос-Айрес. Жопа мира, короче. Буэнос-Айрес? Кое у кого дурацкое чувство юмора. Но он не намерен терпеть это фиглярство. — Убирайся, — гавкнул Конрад. ...У Фефо отвисла челюсть. Гунтрам смотрел на него немигающим взглядом кобры, готовой броситься на жертву. Никогда прежде Федерико не видел у него такого выражения лица. — Что? — переспросил он, решив, что ослышался. — Убирайся! — повторил его друг. — Послушай, тыковка, мне действительно не стоило засыпать, пока ты ведешь машину… Но ведь это ты налетел на грузовик, а не я, — сказал он. — Вон! — рявкнул Гунтрам. Федерико пожал плечами. Похоже, его тут не хотят. — Ну как скажешь... Может, еще успею к маман на прием. Если что, туалет справа по коридору. В вестибюле есть телефон. Звони, когда будут выписывать. Я тебя заберу. Прошло часа два. Никто из персонала так и не пришел поинтересоваться самочувствием Конрада, а кнопку вызова медсестры он не нашел. Он вздохнул и встал с кровати. Голова кружилась, но руки и ноги были целы, а это главное. Конрад приободрился и отправился искать туалет. По дороге его не оставляло странное ощущение, что он смотрит на окружающий мир не так, как обычно. Всё казалось выше. Зато он не чувствовал вообще никакого напряжения в пояснице, словно только что вышел с сеанса мануальной терапии. У выхода из палаты не дежурило ни одного серба, и Конрад нахмурился. Обычно его раздражало присутствие телохранителей, но сейчас он был бы не прочь увидеть хоть одно знакомое лицо. Когда он разглядел внутренности туалета, то окончательно убедился, что находится не в клинике ван Хорна. Да, пожалуй, и не в Цюрихе. В Швейцарии медицинское учреждение с таким туалетом прикрыла бы первая же санитарная инспекция. Стараясь не смотреть на пожелтевшую сантехнику и поменьше вдыхать непередаваемое амбре, он подошел к раковине, чтобы помыть руки, взглянул в зеркало и оторопел. Оттуда на него смотрел… Роже де Лиль. Но не такой, каким он его запомнил, а гораздо моложе и как будто ниже ростом. Губы Конрада нервно разъехались в безуспешной попытке что-то сказать, а Роже в зеркале жутковато ощерился на него. Конрад невольно отпрянул и упал на грязный щербатый кафель, споткнувшись о трубу, по необъяснимой прихоти архитектора выходящую в этом месте из пола, чтобы сразу же нырнуть в стену. Но этого он уже не увидел — спасительная темнота милосердно приняла его в свои объятья. Три дня спустя — Тетя, в свете последних событий я ожидаю, что ты на некоторое время оставишь попытки меня женить, — сказал Конрад. — Мне нужна передышка. Элизабетта вздохнула и отодвинула десертное меню. Да, она должна это сказать. Но как же неловко... — Милый, я хочу, чтобы ты знал — я приму любой твой выбор, лишь бы ты его наконец сделал, — мягко сказала она. — Даже если это будет… не совсем женщина. — Не совсем женщина? Как это? — приподнял бровь Конрад. Похоже, племянник не собирался облегчать ей этот разговор. — Даже если это будет мужчина, — решилась Элизабетта. — В конце концов, при современном состоянии науки детей можно завести от суррогатной матери. — И ты думаешь, поступи я так, меня поймут… в нашем кругу? — задумчиво спросил он. — Я заставлю их понять! — воскликнула она. — В конце концов, мы живем в цивилизованной стране. Со своими обязанностями ты справляешься великолепно, а остальное их волновать не должно! — Спасибо, Элизабетта, — он поцеловал ей руку. — Мне очень важна твоя поддержка. *** “Итак, благословение Элизабетты я получил. Теперь дело за малым — найти подходящего человека, — невесело усмехнулся он и устало откинулся на спинку кресла. — Прошло двенадцать лет, а мне до сих пор снится Роже. Я жалок». Он вспомнил сон. Муниципальная больница в Буэнос-Айресе и лицо Роже в зеркале. Буэнос-Айрес… Кажется, там живет Гунтрам де Лиль, если Жером сказал ему правду. Конрад никогда не отдавал приказа проверить эту информацию. Пусть все идет как идет. Если им предназначено быть вместе, рано или поздно они встретятся. *** — Ну и напугал ты нас всех, Гунтрам, — сказал Мариано Бронштейн, помогая Гунтраму удобно устроиться на заднем сиденье своей машины. — Сначала попал в аварию, потом грохнулся в обморок в туалете. Почему ты сразу не позвонил мне? — Не знаю, — пробормотал Гунтрам. — Честно говоря, вместо вчерашнего дня у меня в голове чёрная дыра. Федерико сказал, что был со мной после того, как я пришел в себя, но я ничего не помню. Говорит, что я вел себя очень странно и выгнал его. Мариано недоверчиво хмыкнул. — И где он сейчас, твой Мартиарена? Гунтрам пожал плечами. Вполне в стиле Федерико: он исчезает на несколько недель, а потом сваливается как снег на голову. Но не это сейчас занимало его. Ему что-то снилось, что-то важное, а он не мог вспомнить что. Машина отъехала от клиники и вскоре снова встала на светофоре. От нечего делать Гунтрам принялся рассматривать рекламные стенды. С одного из них ему зазывно улыбался загорелый парень в плавках и красном колпаке Санта-Клауса. “Рождество… осталось всего каких-то полтора месяца”, — подумал Гунтрам. Он сам не знал, почему так любит этот праздник, ведь проводил он его чаще всего в школе. Но каждый раз Гунтрам ждал его, надеясь, что уж в этом-то году обязательно произойдет что-то такое, что изменит его жизнь в лучшую сторону. “Двадцать четвертое декабря. Нотр-Дам де Пари”, — проговорил у него в голове незнакомый голос. Но, кажется, он уже слышал его. Во сне. Да, точно. — Мариано, — окликнул он друга. — Не знаешь, сколько стоит самый дешевый авиабилет в Европу, если лететь во второй половине декабря? конец