Курение — предлог

      На кухне темно. Стрелки часов отсчитывают первый час ночи, но обоим не спится. Массивные капли дождя шумно разбиваются о металлический отлив с обратной стороны улицы. Некоторые из них попадают внутрь тёплого помещения через приоткрытое окно, и на полу остаются маленькие хрустальные крупинки. Кафель делается слегка влажным, однако большого значения этому не придаётся — высохнут сами через час или раньше.       Бесконечные тёмно-фиолетовые разряды молний освещают лицо Куроо и отражаются в янтарных глазах яркими огонёчками. «Красиво», — думает Кенма, не находя в себе сил оторваться, потому что позволить себе такое может только ночью — в остальное время до сих пор стесняется, а ведь они в отношениях уже больше трёх лет.       Он не сводит с Куроо глаз, даже когда тот встаёт с их любимого углового диванчика. Наугад нащупав на столе зажигалку, подходит к окну, достаёт из полупустой пачки сигарету и смотрит хитро, будто на что-то провоцирует. Однако Кенма уже заранее знает, что значит этот взгляд, и, не теряя времени попусту, подходит к парню со спины, вызывая у того улыбку. — Покуришь со мной? — произносит вполголоса, поднося сигарету к губам. — Покурю, но учти, — садится на подоконник, не решаясь прислонить спину к холодному стеклу, — от рака лёгких я умру первым…       Куроо улыбается, потому что каждый раз на свой вопрос слышит новый ответ. Однако этот почему-то звучит больше как недовольство, но менять позиции в курении он не намерен. Выдыхать дым в губы Кенмы — отдельный вид удовольствия, разве можно самого себя его лишать?       Аккуратным движением, он раздвигает бёдра Кенмы и устраивается между них. Курить хочется нестерпимо, потому что предвкушение неизбежного поцелуя начинает сводить всё тело, но приходится ждать ещё немного, пока кое-кто, наконец, не решается обнять широкие плечи. И как только к нему прижимается худое дрожащее тело — Куроо прокручивает колёсико зажигалки.       Сигаретный дым пахнет по-новому. В табаке несколько разных наполнителей, и Кенма не может определиться, какой из них хочется почувствовать раньше остальных. Однако всё становится предельно ясно, когда он следит за тем, как Куроо, прежде чем выдохнуть, облизывает свои губы. «Фильтр сладкий», — думается само по себе Кенме, и он тихонько ругается, потому что уже с ума сходит от этой близости и чёртового ливня. А когда оказывается, что всё, чего на самом деле ему хочется, — это мягкие влажные губы с каким-то неопределенным фруктовым вкусом, смущение и скованность испаряются сами по себе.       Кенма проводит по желанным губам языком и тут же отстраняется, однако Куроо, слегка придушив искусанную прошлой ночью шею, нависает над ним и затягивается снова, да так глубоко, что искорка на конце моментально вспыхивает, заставляя сигарету истлеть почти на половину. А Кенма не дышит, цепляется за пережимающую артерии руку, намекая ослабить хватку, потому что красные следы от зубов до сих пор болят. С предвкушением ловит молнию в горящих глазах, направляя затем взгляд на тлеющую сигарету, пепел которой осыпается и кружится в спасительном порыве ветра, теряющегося в обесцвеченных ночью шторах.       Он ловит губами едкий дым, выдыхаемый Куроо, и затягивается им как можно глубже. Вкус кажется приторным, сводящим с ума, и дело далеко не в табаке и ярко различимой клубнике, в момент сменяющейся дыней или, может, арбузом. Кенму наконец-то целуют сладкие губы, а чужой язык исследует его рот, и выдыхать дым приходится через нос. Но Куроо любит ставить своего малыша в безвыходное положение. Любит, когда тот не может дышать, наслаждаясь сполна почти выкуренной сигаретой и соприкосновением губ, а последним даже больше. Курение — предлог, потому что любит ещё и то, как жадно Кенма вдыхает этот воздух, цепляясь пальцами за его футболку и сжимая её, — важно быть как можно ближе, потому что касания в такие моменты важнее слов.       Дым расслабляет. Время становится понятием относительным, и даже на разбивающиеся капли внимания ноль, если они случайно не попадают на покрытую мурашками кожу. Кенма жаждет новой затяжки, и от нетерпения его тело подрагивает, но он знает, что не получит её, пока не отстранится, — Куроо никогда не сделает этого первым. Никогда. Потому что до своего малыша вечно голоден. И это в какой-то степени раздражает, потому что Кенма тоже не знает, что значит быть сытым, но мириться с возложенной на него ответственностью привык. И если он не оторвётся от любимых мягких губ сейчас — продолжение в спальне ждёт не скоро. А медлить нельзя, иначе сердце остановится. — Ты так дрожишь, — дразнится Куроо, стряхивая пепел в стеклянный стакан, заполненный наполовину водой, и затягивается снова. — Заткнись, — отвечает Кенма, кусая свои губы, когда их носы соприкасаются.       Снова слишком близко, только теперь гораздо мучительнее, потому что дым покидает прокуренные лёгкие намеренно медленно. И всё, что остаётся Кенме, — поддаться и ждать. Поддаться и ждать, пока Куроо изведёт его полностью. Вынудит захотеть настолько сильно, что позволит делать с собой всё, что тот так обожает. И как хорошо, что этот большой ненасытный кот не знает, что Кенме хватает всего одного случайного касания, чтобы захотеть запредельно. По крайней мере, хочется верить, но на самом деле Куроо знает всё, просто делает вид, что у его малыша получается быть сдержанным — так интереснее.       Кенма вдыхает дым полной грудью, но получается прерывисто. Из-за волнения, возбуждения и чего-то ещё, что витает в свежем воздухе, пропитанном запахом летнего дождя. Не даёт Куроо целовать себя, отстраняясь всего на пару сантиметров. Дым почти прозрачной пеленой ложится на его губы, мягко на них растворяясь, и тому совсем ничего не остаётся, кроме как утопить недокуренную сигарету в чёртовом стакане нежно-бирюзового цвета и сорваться с цепи, запустив руки под огромную чёрную футболку, прячущую тело Кенмы. Между прочим, под свою же футболку, которую обычно надевает на тренировки, и возвращения которой после стирки можно не ждать как минимум неделю.       Холодные длинные пальцы оставляют причудливые узоры на спине, скользя по бокам и животу. Поднимаются к груди, ключицам и шее. Кенма примыкает к губам Куроо, и от удовольствия хочется растечься, но позволять себе такое так быстро нельзя — это всего лишь поцелуй, всего лишь касания. Однако вот это «всего лишь» для Кенмы является «слишком», и, ощущая Куроо каждой клеточкой своего тела вновь и вновь, он влюбляется всё сильнее.       Его тело уже давно во власти этих ладоней, и стоит провести ими по спине — тут же рассыпаются мурашки. Куроо — исследователь и давно знает, где и как приятнее его малышу, поэтому ведёт от шеи к низу живота медленно, целуя при этом Кенму в шею, уделяя следам от укусов особое внимание. Не старается делать больно. Наоборот, касается губами почти невесомо, и эта нежность лишает дыхания. Заставляет прижаться спиной к ледяному стеклу и мечтать, чтобы не расплавилось, потому что тело пылает, огнём горит, когда Куроо стягивает с него шорты и касается там.       Сердце пульсирует в висках, и Кенма жадно глотает воздух из приоткрытого окна. Горячий влажный язык и эти мягкие губы сводят с ума. Он почти умоляет Куроо остановиться, но от удовольствия забываются все слова. Оно и к лучшему, потому что подобные просьбы никогда не срабатывают, и Кенма на самом деле этому только рад, но никогда не признается. Зато легко признаёт другое — Куроо самый подлый на Земле человек, когда не даёт ему кончить от минета. — Не спеши, малыш, — медленно встаёт и, обхватив Кенму за бёдра, идёт в спальню.       А Кенма уже на пределе, и сдерживаться не может. Длинные пальцы цепляются за края футболки, стягивая её, мешающую, с тела, которое тут же покрывается поцелуями. Хочется сделать Куроо приятное, но он не разрешает. Отрывается от Кенмы лишь на пару секунд, чтобы избавить от одежды и себя, а затем снова изводит и делает это своими пальцами так, что от ёрзания простынь сбивается.       И эти чёртовы молнии, сверкающие одна за другой, делают лицо Куроо слишком прекрасным. Всё никак от него не оторваться. Даже смущение заставить не может. А ведь Кенма почти никогда не смотрит на Куроо, когда он внутри. И почему-то сейчас ему кажется, что от чувств люди и правда задыхаются, а слишком хорошо настолько, что прижимается к влажному телу всеми силами, двигаясь навстречу, и почти срывается на крик, но от извинений наутро перед соседями его спасают любимые, ловящие жаркие стоны, губы.