Shade and Shell || Тень и Оболочка

      Ради братьев и сестёр — он вознесётся.       Ради братьев и сестёр — он убьёт Её.       Ради братьев и сестёр Призрак станет Богом.

***

      Он мёртв.       По крайней мере, так ему кажется сначала. Её свет так долго испепелял его изнутри, и так долго пронзительный вопль не давал покоя. Её ядро находилось в нём до того долго, что сложно было сказать, где кончалась она, и где начинался он, и только смерть стала спасением для обоих. Ведь ничто, кроме смерти, не вырвало бы Богиню из живой клетки, верно?       Его окутывает благословенная тьма. Холод просачивается под оболочку, когда он с тяжёлым стуком падает на пол. Боль, пронзившая его тело при падении, не идёт ни в какое сравнение с болью, которую он терпел годами.       Он лежит там вечность и ещё мгновение; дышит медленно и прерывисто спёртым воздухом. Он не смеет открыть глаза или шевельнуться. Он слишком боится обнаружить, что эта свобода — всего лишь сон.       Постепенно глухая боль между глаз и в остатке левой руки даёт о себе знать пульсацией, бьющейся в унисон с сердцем. Такую боль определённо ощущают только те, кто ещё не покинул мир живых.       Ах. Значит, он не мёртв.       Ему удаётся приподнять своё тело здоровой рукой, и он дрожит, когда опускается на колени. Он всё ещё в Храме Чёрного Яйца, где очень просторно и вместе с этим пусто. Крошечные пылинки танцуют в тусклом свете. Когда он шевелится, ещё больше пыли поднимается в воздух, и какое-то время он просто глупо наблюдает за их движениями.       Посмотрев в сторону, он замечает свой повреждённый гвоздь. Всё там же, куда он и вонзил его много лет назад, а затем покорился своей судьбе, позволив Печати Единения заковать себя. Он хватается за рукоять и с удивлением обнаруживает, что оружие ещё пригодно для использования, и с его помощью он поднимается на ноги.       Тишину нарушает каждый шорох; его собственные шаги оглушают, пока он, ковыляя, идёт вперёд, используя гвоздь как костыль. Мысли в разуме тянутся так вяло, что ему кажется, будто он всё ещё узник в пространстве между явью и грёзами. Когда думать становится совсем тяжело, он полагается на инстинкты.       Ему нужно выйти. Ему нужно выйти и увидеть то, что он и так знает и боится до дрожи в коленях.       Руны загораются бледным светом и гаснут, пока он преодолевает длинный коридор. Цепи звенят, а тишина столь же оглушительна, как и в оставшемся позади помещении, будто весь мир затаил дыхание в ожидании. Он останавливается всего на несколько мгновений, чтобы отдохнуть на каменной скамейке, а затем продолжает свой путь.       Он не отводит взгляда от света в конце коридора. Ласковый ветерок нежно касается его оболочки, он чувствует свежий воздух — и вздрагивает от почти забытых ощущений. Аромат камня, воды, лишайника… Прошло так много времени с тех пор, как он чувствовал запах хоть чего-нибудь за пределами Храма. Он заплакал бы, если бы мог, видя, что не всё было уничтожено Ею.       Он и правда заплакал бы, если бы не почувствовал присутствие кого-то ещё.       Голова незнакомки резко поворачивается в его сторону. Он застаёт её врасплох, но даже так она готовит стальную иглу на случай, если начнётся бой. Инстинкт и годы тренировок вынуждают его сжать собственный гвоздь.       Тёмные глаза сужаются, красная накидка шелестит из-за ветра. Её рост невелик, однако же выражение лица и стойка боевая создают определённое ощущение угрозы. Бледное и узкое лицо с рожками так похоже на его собственное, но пустотой от неё не веет — только шёлком паучьим да грибами светящимися. Глубинное Гнездо запахом отметило незнакомку, как одну из самых яростных и непокорных жуков.       Он узнаёт её, и когда он замечает удивление на её лице, то понимает, что и она узнала его. Но несмотря на это, незнакомка оружие не опускает.       — Ни шагу дальше, Сосуд, — командует Хорнет. В её голосе слышится власть, свойственная Принцессе Ткачей, и сейчас она так похожа на свою мать. Тон и тембр её голоса ужасно похожи на Короля, и он мгновенно подчиняется, застыв на полпути.       — Что за магия освободила тебя от пут? — она медленно идёт вокруг него. — Та же магия, что изничтожила Чуму? Или Она завладела твоей оболочкой и пришла мстить?       В одно мгновение кончик её иглы оказывается у его горла. Одного точного движения будет достаточно, чтобы проткнуть насквозь. А может, она вонзит иглу в его трещину на лбу и расколет оболочку пополам.       — Может, это королевство и в руинах, но я всё равно буду защищать его, — клятвенно произносит Хорнет, удерживая его жизнь на кончике своей иглы. — Ты можешь быть кем угодно, но я не позволю тебе осквернить его, — она слегка давит на иглу. — Ну? Тебе нечего сказать или ты не страшишься смерти?       Он медленно разжимает пальцы на рукоятке своего гвоздя, и тот падает на землю. Затем он прикладывает ладонь к груди и осторожно опускается на колени, чтобы быть с Хорнет одного роста.       Он делает вдох, затем выдох. Повторяет несколько раз, прежде чем с его уст срывается дрожащий рык. Он продолжает пытаться ещё несколько секунд, пока не совершает невозможное — он начинает говорить:       — Не… враг… — хрипит будто бы предсмертно.       Хорнет мгновенно отступает. Ужас в её глазах причиняет ему боль, но он более, чем понятен. В конце концов, разве Король не утверждал, что у сосуда «не будет голоса, чтобы горестно кричать»?       — Не… враг… — повторяет Полый, чем возвращает Хорнет в реальность.       Она вздыхает, убирает иглу и коротко кивает.       — Встань же и объяснись, Полый Рыцарь. Если ты не враг, и не одержимый зверь, то что произошло?       С невероятным усилием он — Полый, его зовут Полый — поднимается с земли. Без одной руки ему сложно удержать равновесие, и ему требуется несколько минут, чтобы встать более-менее устойчиво. Он снова смотрит вглубь храма.       — Свет… ушёл… — до чего же странное ощущение; слова, сказанные собственным хриплым голосом, будто царапают горло, и говорить так сложно и больно. — Лучезарность… мертва…       Хорнет, кажется, удивлена, но ничего не говорит, только также смотрит на храм.       — Что ж, это объясняет некоторые вещи: чистый воздух, отсутствие чумных прожилок, тишину… Она ни за что не отказалась бы от власти над этими землями, и особенно — над тобой, — Хорнет смотрит, нахмурившись, на Полого Рыцаря. — Она мертва, и теперь ты свободен, но кто убил её? — её глаза снова сужаются. — Уж не ты ли это, рыцарь?       Полый отрицательно качает головой.       — Тогда кто?       Он знает — глубоко в душе он знает ответ, но произнести вслух означает принять ужасную правду.       Когда, казалось бы, он вот-вот сдастся яростной богине, раздался рёв, эхом отозвавшийся в самой глубине Грёз. То был вызов одного высшего существа — другому. И Она рада была принять сей вызов.       С Ней сонастроились, Её пленили, а затем… Она ушла. Бездонная тьма поглотила ослепительный свет и всё остальное, до чего дотянулась. Темнота — не просто бог, а Бог Богов. Всепоглощающая Пустота обрела форму, и в самом её сердце находился Призрак, его маленький брат.       Но внезапно Призрак исчез без следа.       — Рыцарь? — зовёт Хорнет.       По щекам скользит что-то холодное, что-то мокрое, будто моросящий дождь. Полый опускает взгляд и видит, что на руку капает не чистая вода, а жидкость, цветом похожая на гной, а консистенцией на кровь. Он тихо стонет.       — Рыцарь, — Хорнет берёт его за руку, — мне нужно знать, что произошло.       Он ненавидит свои слёзы; он ненавидит, как дрожат его плечи; у сосуда не должно быть чувств, он знает! Ни злости, ни печали, ни горечи — абсолютно ничего. Но у него есть, и из-за него пал Халлоунест, из-за него умер отец, из-за него младший брат пожертвовал себя силам Пустоты.       — Брат… — как же тяжело говорить, когда голос надломлен. — Маленький… Призрак…       — Не торопись, — мягко командует Хорнет; она чуть крепче сжимает его ладонь, и через мгновение он отвечает на её жест тем же.       — Призрак… един… с Пустотой… — Полый наклоняет голову, и слёзы свободно капают на землю. — Поглотил Лучезарность… поглотил… её… Призрак… поглотил…       Мир размыт из-за слёз; его слабое, дрожащее тело норовит подвести, но Хорнет удерживает его, не давая упасть. Полый благодарен ей за её силу.       — Не чувствую… его… Призрак… исчез… Моя вина… — он прячет лицо у неё на плече, дрожь едва ли контролируя. — Это всё… из-за меня… я виноват… моя вина, всё это…       — Хватит! — резким движением Хорнет поднимает его голову, заставив посмотреть на себя; боль из-за того, что она дёрнула его за рога, позволяет ему сфокусироваться на чём-то, кроме чувства вины. Удостоверившись, что Полый её слушает, Хорнет ослабляет хватку. — Хватит, — мягче говорит и отпускает рога, теперь обнимая. — В случившемся с Призраком нет твоей вины. И в том, что Она сотворила, тоже. Призрак сделал свой выбор, теперь твоя очередь, — она отстраняется, держа его за подбородок, не позволяя взгляд отвести. — Понимаешь? Ты ни в чём не виноват.       Проходит минута-другая, прежде чем он осмеливается шевельнуться; слёзы всё ещё идут, но с дрожащим вздохом Полый кивает и всё-таки отводит взгляд. Как падение королевства и разбушевавшаяся чума, могут быть не его виной?       — Твоей вины в этом нет, — повторяет Хорнет строже, словно мысль прочитав. — И я не люблю давать ложных надежд… но не думаю, что Призрак и правда погиб.       Полый резко поворачивает голову, смотрит пристально и вопросительно.       — Я наблюдала за ним с тех самых пор, когда он пришёл из Пустошей, — объясняет Хорнет. — Ничто не способно ему помешать, будь то грёзы или воины. Дважды я проверяла его решимость, и дважды он сразил меня. Из Бездны он вышел невредимым, и сами Грезящие не смогли противостоять Призраку Халлоунеста. Учитывая всё это, я не верю, что он может так легко погибнуть… Даже в погоне за богиней, — она кивает Полому. — Поэтому не отчаивайся, рыцарь. Не переставай верить в него.       До чего же она похожа на Бледного Короля: непоколебимая, сияющая и несущая надежду туда, где ещё мгновение назад её не было. Полый даже посмел подумать, что Призрак появится прямо перед ними после одних только её слов.       Ах, и, разумеется, Хорнет права. Ему обидно и досадно, что он сразу же пришёл к худшему из вариантов о постигшей Призрака судьбе, а затем расплакался, причём зазря. Паника ему не поможет, и не важно, что случилось с братом на самом деле.       Полый проводит по лицу тыльной стороной ладони, размазывая чёрное пятно по щеке. Он кивает Хорнет, решительнее и увереннее. Он не сдастся, он отказывается сдаваться.       Хорнет снова берёт его за руку, и Полый снова благодарен сестре за её силу. Сестра… Как ново для него это слово. Понадобится время, чтобы привыкнуть, но, скорее всего, к «брату» она привыкнет даже быстрее.       Полый позволяет вести себя по тропам, молча и без сопротивления; не в том он состоянии, чтобы идти самостоятельно, да и не хочется оставаться одному среди пустых оболочек и заброшенных дорог того, что раньше было его домом.       — Идём. Здесь нет ничего, кроме воспоминаний, но в городе наверху, возможно, мы найдём ответы.       Хорнет смотрит назад через плечо; Полый повторяет за ней.       — Должна признать, я недооценила Призрака. Он — часть этого королевства, как ты и я. И, как защитница, я должна была лучше смотреть за ним. Теперь же я не успокоюсь, пока не найду его; клянусь иглой.       — Вмес… те… — соглашается Полый, кивая.       — Верно, — отвечает, и впервые с момента их встречи в уголках её глаз мелькает что-то, отдалённо напоминающее улыбку, — вместе.       Затем, не тратя боле времени впустую, двое выходят из храма и направляются к Перепутью.

***

      — Ради моего блага и их, покончи с этим.       — Прошу, так не должно быть! Позволь помочь тебе!       — Такой, как ты, ничем не может помочь, малыш. Я потерпел неудачу с задачей, для которой был создан. Для меня нет искупления, я его не заслуживаю, — грустная улыбка, окружённая оранжевым светом. — Мне лишь жаль, что я взваливаю это бремя на тебя».       — Нет, прошу! Что бы ни случилось, в этот раз мы справимся с этим вместе! Прошу, не оставляй меня позади опять!       Ответа нет; лишь печальные, одержимые глаза и гвоздь, по рукоять вонзённый в грудь.