Бездна

Морская пена скользила по бортам корабля, наполняя воздух свежестью и запахом соли. Синева водной глади плавно сменялась небесными оттенками, когда пассажирское судно, преодолевая беспорядочные волны, уверенно двигалось к горизонту. По палубе сновал немногочисленный экипаж корабля, выполняя с непревзойдённой точностью рутинные, казалось бы, действия, за которыми скрывалось глубокое понимание морской науки. Моряки беспрекословно выполняли распоряжения капитана, повинуясь не только приказу, но и многолетнему опыту, читавшемуся в каждом жесте руководителя — мужчина в возрасте, чьи волосы уже съедала седина, не скупился на помощь товарищам, выполняя вместе с рядовыми матросами тяжелые обязанности. Не могла не восхитить меня его способность сочетать строгость командира и отеческую заботу, создавая на корабле атмосферу, где дисциплина уживалась со взаимопомощью. До прибытия в Менестрель, страну ритмичной музыки и экзотических пряностей, оставалось меньше пары часов. Всякий раз бросая взор вдаль, я страшилась разглядеть очертания новых земель, поскольку тогда мне бы пришлось признать полную и безоговорочную капитуляцию, распрощавшись с жизнью «до». Два дня тянулись мучительно долго — достаточно, для того чтобы я с горем пополам смирилась с очередными трудностями, вставшими на моём пути, и принялась постепенно разбираться с насущными проблемами. Большую часть плавания я проводила в каюте, с головой погрузившись в процесс самопознания. Поминая слова Нобуру о невозможности использования магии в его родных краях, я держалась подальше от скоплений людей, чтобы те по воле случая не прознали о наших особенностях. Плотно закрывая за собой дверь и завешивая окно иллюминатора, хотя в этом не было и малейшей необходимости, я усаживалась на дощатый пол и предавалась чтению пособия по держательной магии Заклинателей Грехов. Стиль повествования был донельзя заунывным и монотонным, однако не в моём положении было жаловаться на такие условности. Новая информация переплеталась со старой, порой ошибочной, потому в целях систематизации данных пришлось обращаться за помощью непосредственно к основному знатоку истории — Алчности. Вести с ней беседу после последнего контакта на территории Бюро было, по меньшей мере, неловко. Не догадываясь как начать диалог после откровенной конфронтации, я всеми силами оттягивала момент разговора, однако в конечном счёте уступила во избежание продолжения неразберихи. Регулирование конфликта, на удивление, проходило в условиях спокойствия и рассудительности: то ли девушка была в хорошем настроении, то ли осознавала острую необходимость раз и навсегда установить границы деловых отношений. Я старалась впитывать слова девушки подобно пытливой до знаний ученице, едва ли не записывая основные тезисы в блокнотик для дальнейшего повторения важного материала. Сидя напротив Алчности, комфортно расположившейся на заправленной постели, я внимала её речам с предельной сосредоточенностью. — Подведём итог нашего обсуждения, — проговорила она, продолжая элегантно помахивать веером, вызывая во мне искреннее изумление её навыку совершать столь долгие механические движения с неповторимой грацией. — Что ты смогла запомнить? — Магия Заклинателей Грехов схожа с магией Заклинателей Звездных Духов. Всего существует семь грехов, которых можно призвать с помощью браслетов, — аккуратно начала я. — Для того чтобы начать сотрудничать необходимо подписать договор. Ваше время нахождения здесь зависит от сил заклинателя, а самостоятельно вы в мире людей появиться не можете. В связи с этим основной проблемой для меня становится небольшое количество эфира. Также вы можете увеличивать свои возможности, когда чувствуете неподалёку очаги грехов. Алчность довольно кивнула и сложила кружевной веер. — Не думай что всё так просто. Я не способна подпитывать себя злостью или ленью — это не мои аспекты, — она тонко улыбнулась. — Ты должна научиться быстро анализировать своё окружение, чтобы подбирать наиболее эффективный способ расправы с противниками. Я напряжённо повела плечом, несколько недовольная подобранным ей выражением. Слова Греха звучали как холодная расчётливая формула, лишенная всякой человечности. Создавалось призрачное ощущение того, что Алчность готовила меня не к применению магии в качестве необходимой обороны, как я заявила в начале нашего диалога, а как минимум для захвата небольшого государства. Разумеется, я не могла знать наверняка, какие сюрпризы мне преподнесёт жизнь в дальнейшем, и готовой следовало быть ко всему, но мысли о том, чтобы использовать весь потенциал заклинателя Грехов в отнюдь не благородных целях навевали тоску. — Расскажи мне о ваших умениях, — попросила, решив продолжить учебную сессию. — У каждого из вас своё призвание, не так ли? — Я слишком ценю своё время, чтобы рассказывать тебе об остальных, — хмыкнула она раздражённо. — Да и я очень сомневаюсь, что ты когда-нибудь найдёшь всех нас. Впрочем, на твоём месте я бы к этому и не стремилась. — Тогда посвяти меня в свои таланты, — буркнула я, скрестив руки на груди и мельком глянув на часы. Нобуру вышел из каюты около часа назад, позволив мне побыть наедине с собой, и мог вернуться в любую секунду, прервав тем самым задушевную беседу и, вполне вероятно, отбив желание моей подопечной быть откровенной. — Помниться, ещё пару лет назад ты убеждала меня в том, что у тебя одна стезя. Сейчас же у меня закономерно возникло несколько вопросов. — Неужели? — В первую очередь ты пользуешься магией внушения, — не отвечая на её насмешку торопливо заговорила я. — Для того чтобы внушить что-либо человеку или существу, ты должна поймать на себе взгляд жертвы, но для большей силы установить зрительный контакт. Ты не можешь внушить что-то тому, кто гораздо сильнее меня, не можешь воздействовать на неразумных существ. — И на самого заклинателя, — Алчность дополнила со вздохом полным горести и сожаления — мне так и не удалось понять, наигранных или настоящих. — У Бюро ты почти размозжила мне мозг, чтобы подписать договор вместо меня. С десяток лет назад заставила украсть стопку книг и купить на их стоимость одежду. Ты действительно думаешь, что я поверю в эту чушь? — волна скептицизма устремилась на собеседницу. Алчность окинула меня недовольным взором, словно мои слова стали костью в горле. Она провела рукой по ткани дорогого платья, распрямляя складки. — Магия Заклинателей буквально создана для того чтобы держать грехи в узде, ограничивать их, — терпеливо сказала она, но по изменившемуся тону было очевидно, что запас миролюбия практически исчерпан. — Можем ли мы причинить вам вред вплоть до умерщвления? Нет, у нас скованы руки. Можем ли играться с вашим сознанием до момента полной потери рассудка? Да, но процесс длительный. Самолично изменить условия договоров нам не под силу, ибо нужно согласие Заклинателя, чёткое и явно выраженное. Я скрипнула зубами, смотря на обитательницу Мира Грехов с едва скрываемой яростью. Она, не испытывая даже малейших угрызений совести, в лицо сказала мне о том что пару дней назад просто разыграла фарс — унизила меня и втоптала в грязь. Договор не был изменён — Алчность проучила меня, наказав за самоуверенность и горделивость. Поковырялась в моей голове, перевернув всё вверх дном, и воспользовалась моей слабостью, демонстративно расписавшись кровью на контракте. Доказала, что при отсутствии трепетного отношения и почтительного страха перед ними ни о каком сотрудничестве мы не договоримся. Я помолчала, проглатывая желчь и острую потребность в колком ответе. Пусть наивно полагает, что я впала в ужас и восторг от её умений — спектакль одного актёра впечатлил лишь её одну. Мне потребуется немного времени на обдумывание стратегии — теперь было понятно, что попытки открыто доминировать над Грехами не будут плодотворными. Оставалось взвесить достоинства и недостатки равноправного товарищества. — Вернёмся к насущному, — мелодичный голос Алчности вновь окутал помещение. — В моих возможностях также создание щита, который не пропускает атакующие заклинания. Он бесполезен, если ты попробуешь укрыться им от физических нападок. В голове возникла мимолётной вспышкой короткая схватка с Фернандесом в Райской Башне — его масштабная убийственная атака была поглощена защитой Алчности. Признаюсь честно, пару недель после этого события я позволяла себе думать о том, что чего-то стою. На деле же объяснение удивительного феномена оказалось простым — на тот момент Джерара душило столько негативных эмоций, что Алчности не составило труда обернуть их в свою пользу. — Те осязаемые полотна, это тоже твоя способность? Ты подняла меня ими в битве с Ричардом и при пересечении границы. — В твоих глазах я столь всесильна? — Алчность насмешливо улыбнулась. — Это просто ткань из Мира Грехов, которую я с большим трудом на короткий промежуток времени смогла перенести в ваш мир. К слову, мне было бесконечно жаль её использовать. Не рассчитывай на благотворительность в дальнейшем. Тихое мычание я посчитала достойным ответом, в полной мере передающим смесь разочарования и благодарности. Алчность не смогла сдержать смешка. — Похоже, ты не оценила мой подарок на Нирване. — Копьё? — я устало облокотилась на спинку кровати, закрывая глаза. Бой с Брэйном был одним из самых изнурительных испытаний, так что неожиданно появившееся на поле брани оружие фактически спасло положение. — Автор книги писал про это. Вытягивание материального из духовного. — Помни, что такой трюк срабатывает только с теми, кто содержит в себе много черни. И не пробуй вытащить что-либо из себя, исход будет плачевный, — предупредила девушка, но я бы не удивилась, если бы она втайне этого желала. Ещё несколько минут мы потратили на реальное изменение договора и обсуждение вопроса с долгами и, по правде говоря, я не ожидала положительного результата. Положения документа претерпели незначительные правки — я должна была пару раз в неделю вызывать Алчность для того чтобы она насладилась иллюзорным вкусом свободы и могла купить себе безделушек по мелочи. Рада я была и тому что смогла сторговаться, заменив неограниченный доступ к моим средствам фиксированным лимитом. Вопрос об увеличении магического резерва встал ребром — заинтересованная в продолжении собственного развития, я посоветовалась с Грехом, составив план действий. Поскольку мой магический потенциал оказался невелик, мне предоставлялся выбор — углубиться в основы более быстрого поглощения эфира из окружающей среды либо пойти путём более тернистым, подразумевающим под собой искусственное увеличение собственного резервуара. Перед этим я была настроена от корки до корки прочитать фолиант, украденный в библиотеке в Эре. По окончанию беседы я улеглась на койку, утомлённо прикрыв глаза — из-за событий минувших дней я окончательно сбила режим сна, вследствие чего меня не покидало ощущения извечной усталости. Мысли о возможности восстановления спокойного распорядка дня теплились в душе крохотным огоньком надежды. Я не подала голос, когда Нобуру зашёл в каюту, потоптавшись на входе пару долгих секунд, и вскоре завалился на соседнее ложе. За весь путь мы перебросились лишь парой пустых фраз — отсутствие инициативы с его стороны не заметил бы только слепой. Будучи недовольным возвращением в родные края, оторванным не по своей воле от друзей и привычной жизни, Инао не нуждался в дополнительных причинах испытывать ко мне неприязнь. Удивительно, как он всё ещё сдерживал язвительные комментарии, кои ещё не высказывал вслух — проявление внезапной доброты продолжало вызывать подозрения и вводить в ступор. Столь эгоистичным и надменным он казался в начале нашего знакомства, что его самопожертвование сейчас воспринималось как хитроумный план. Чего он добивался, помогая, по сути, незнакомому человеку? Потребует ли он от меня ответной услуги, цена которой будет такой же высокой? Чужие помыслы — потёмки, и я не смела надеяться, что смогу догадаться о его мотивах. *** Главный порт Менестреля, расположенный в густонаселённом городе Интервал, оказался по совместительству огромным рынком. В пыльном воздухе в причудливом аромате сплелись запахи свежей рыбы и пряных специй. Стоило мне сделать шаг с борта на причал, как я заприметила стройные ряды бордовых палаток — торговцы, оккупировав всю набережную, активно зазывали путников сувенирами и диковинными товарами, тесно переплетённых с традициями и бытом местных жителей. Я позволила себе замедлиться по дороге к последнему пункту досмотра, с любопытством оглядывая окружение. Мужчины и женщины самых разных возрастов наперебой кричали о достоинствах своих изделий — верещали так громко, словно от количества проданного зависела их жизнь. Кто-то энергично размахивал отрезом переливающегося на солнце пурпурного шелка, другие настойчиво предлагали купить браслеты, кулоны и серьги. До чуткого слуха доносилась тягучая мелодия не то лютни, не то ситара, перемежающаяся бойким стуком молоточка по серебряной чеканке. Солнечные зайчики, пробиваясь сквозь плотную ткань навесов, играли на отполированных поверхностях, рассыпая вокруг золотую пыль. Слабая улыбка расцвела на лице сама собой — разительные отличия между странами бросались в глаза сразу по прибытию, позволяя с первых мгновений окунуться в другую культуру. Рядом притормозил Нобуру, проследив за моим взглядом, и на его лице отразилась сложная смесь чувств: понимание моей искренней заинтересованности и тягостное разочарование. Казалось, он отчётливо видел то, что мне еще предстояло узнать. — Не позволяй первому впечатлению затуманить разум, — предупредил он серьёзно. — Красота Интервала — крепкий фасад, скрывающий за собой паршивую реальность. — Разве здесь всё настолько плохо? — Нет, но ты быстро поймешь причину моего переезда. Выкрашенный в бежевый цвет домик пограничного контроля примостился у самой кромки причала. В сравнении с гигантскими корпусами пришвартованных кораблей он казался почти игрушечным, незаметным серым пятном. Покатая крыша, покрытая облупившейся от морской соли краской, выглядела седой и уставшей. Два узких, защищенных грубыми железными решетками окна, безмолвно и строго наблюдали за прибывающими судами. На стене, выбеленной ветрами и дождями, висела аккуратная табличка с лаконичным названием государственного органа. На слегка покосившемся древке лениво развевался флаг страны, его цвета поблекли от солнца и морского воздуха. Атрибуты власти, несмотря на их скромный вид, неизменно навевали легкое беспокойство, которое еще не успело перерасти в полноценную нервозность. Внутри здание оказалось ещё меньше чем снаружи. Тусклый свет проникал сквозь зарешеченные окна, едва освещая комнату, обставленную крайне минималистично: пара металлических столов, заваленных бумагами, штампами и потрепанными бланками, несколько неудобных на вид стульев, старый шкаф с пожелтевшими папками и выцветшая карта побережья, приколотая к деревянной доске кнопками. Ни намека на уют — лишь строгая функциональность, предназначенная для исполнения служебного долга. Взглядом я лихорадочно пробежала по помещению, надеясь отыскать хоть какой-то намек на стенд с новостями. Почти подбежав к заветной кипе свежей прессы, я жадно схватила ближайшую газету, словно утопающий хватается за соломинку. Бумага зашуршала, откликаясь на мои нетерпеливые движения, и я, затаив дыхание, впилась взглядом в первую полосу. Там, словно приговор, красовались итоги третьего раунда переговоров Менестреля и Фиора: торговое соглашение возвращается на стадию корректировки по инициативе Менестреля, положено начало международного сотрудничества в области здравоохранения и откладывается на ближайшее будущее вопрос о культурном обмене. Ни слова о вопросах выдачи преступников, по крайней мере пока. Я с облегчением выдохнула. Очередь двигалась крайне быстро, потому к стойке регистрации, отделённой от остальной комнаты небольшой стеклянной перегородкой, пришлось подойти раньше, чем я успела морально подготовиться. Пограничник — мужчина с точёным лицом и уставшими глазами, — даже не посмотрел на меня, когда протянул руку в ожидании документов. Я покорно отдала ему паспорт, и, после короткой внутренней борьбы, добавила поддельное свидетельство о помолвке. Эрза, воплощение чести и справедливости, неожиданно для всех свела нас с бывшим фальсификатором. За приличную сумму он создал почти идеальную копию, которая, я надеялась, станет моим пропуском в новую жизнь. — Цель визита? — Повидать родственников жениха, — слова скатились с языка комковатой массой. Мне никогда раньше не приходилось притворяться влюблённой, да и с тех пор, как я вообще появилась в этом мире, вопрос отношений меня мало заботил. Теперь я была не уверена, что смогу должным образом сыграть отведённую роль. Нобуру, выглянувший у меня из-за плеча, приветственно махнул рукой, обозначая своё присутствие. Через меня он передал своё удостоверение личности и терпеливо замер. Под аккомпанемент назойливого тиканья часов я отсчитала долгую минуту, прежде чем вновь услышала вопрос. — Кем работаете? Вопрос был задан ровным, бесстрастным голосом. Было очевидно, что в подобные диалоги пограничник вступал не просто сотни, а, возможно, тысячи раз, и ответ не имел для него практически никакого значения. Действуя по выверенному шаблону, рабочие данной сферы не обращали внимания на фактическое содержание сказанного собеседником — для них важна была палитра эмоций человека, выдающая истинные намерения. Как двигается гортань при судорожном глотке, как беспокойно мечутся зрачки, выдавая нервозность, и как предательские капли пота скользят от виска под плотную ткань одежды, сигнализируя о страхе. — Бармен, — ответила я уверенно. — Роза. Волшебная гильдия Синий Пегас. — Вы владеете магией? Вопрос повис в воздухе, словно невидимая нить, натянутая между нами. Я молчала всего несколько секунд, но и они показались для меня тягучей, давящей вечностью. Не то чтобы я не знала, что ответить — Нобуру, всегда предусмотрительный, заранее оповестил меня о примерном перечне тех вопросов, которые наверняка зададут при прибытии в государство. Однако дело было не в отсутствии информации, а в том, как преподнести её. Слишком много зависело от этого ответа, слишком много рисков таила в себе обычная формальность. — Не практикую. Пограничник спокойно кивнул, словно предвидел такой поворот событий. Из-под стола возник новый бланк, который мне предстояло заполнить. Я сжала ручку и склонилась над листом, вгрызаясь в текст. Вопросы сыпались, как из рога изобилия: когда и с какой целью я последний раз колдовала, к какому типу магии испытываю склонность, есть ли у меня магические контракты. Практически каждый вопрос выуживал из меня ложь — порцию за порцией, пока бумага не стала полностью исписанной небылицами. В финале требовалось согласие на отказ от использования магии на территории государства, и я скепя сердце поставила подпись. Остальные формальности и бюрократические заминки мы решили в течение часа, по прошествии которого наконец смогли покинуть душное помещение и выбраться на оживлённую улицу. Едва мы успели глотнуть свежего воздуха, как к нам подскочил торговец сувенирами, расхваливая свой товар и обещая невиданные скидки. Нобуру небрежно отмахнулся от него, словно от назойливой мухи, и уверенно двинулся вперед, ожидая, что я последую его примеру. Я невольно задержала взгляд на пришвартованных судах, на миг поддавшись искушению, но тут же одёрнула себя. Как бы яростно ни скребли когти сожаления в глубине души, как бы настойчиво ни тянулись мысли к родному очагу, оставшемуся за горизонтом, я должна была обуздать их. Сейчас, оказавшись в плену чужой земли, словно выброшенная волной на незнакомый берег, я понимала: прошлое — это не спасательный круг, а тяжёлая цепь, сковывающая движения и тянущая на дно бездны отчаяния. Воспоминания рано или поздно станут безжалостными палачами, терзающими сердце и разум, потому мне предстояло вырваться из мёртвой хватки прошлого и обрести новую почву под ногами. *** До дома Нобуру мы добрались за рекордно короткое время: всего пара часов на поезде, чья скорость казалась немыслимой для транспорта родного Фиора. С радостью отдавшись мерной тряске и стуку колес, я позволила себе провалиться в блаженную сонную негу, отчаянно пытаясь восполнить утраченную в путешествии энергию. Сквозь полуприкрытые веки я впитывала местные пейзажи: равнинные просторы с полями разных культур сменялись большими степными участками, а вдалеке бесконечной вереницей тянулись каменистые холмы, поросшие колючими кустарниками и деревьями, напоминающими акацию. Моему изумлению не было предела, поскольку всю жизнь я думала о том, что Менестрель представляет собой огромную пустыню со спрятанными средь песков домиками и бесплодной почвой. Как впоследствии пояснил Нобуру, хоть пустынные земли и занимали значительную часть территории, страна не была обделена разнообразием: плодородные оазисы и многочисленные водоемы боролись за выживание с неумолимой жаждой могучих песков, создавая удивительный и по-своему прекрасный ландшафт. Хотя теперь мы никуда не торопились, и могли позволить себе остановиться и полюбоваться красотой местных скал и озер, единственным желанием, преследующим меня настойчиво и неотступно, был долгожданный отдых от суматохи. Последние дни стали нагонять нас не хуже стражи в Бюро, и все мысли сходились к уютной постели и благоговейной тишине. Разумеется, местные творения природы и памятники архитектуры, искусно высеченные гениальными мастерами, были достойны внимания, однако на этапе начала адаптации и ещё свежего стресса я не спешила бежать на экскурсии. Мысленно я уже готовилась переступить порог дома, который стал бы моим прибежищем на неопределённый срок, неловко поприветствовать его хозяев и насладиться покоем, о котором грезила последние дни. Небольшая железнодорожная станция, на которой мы устало вывалились из вагона, встречала нас свежим запахом озона и ярким, хоть и по-осеннему приглушенным, солнцем. Платформа была недлинной и довольно узкой, покрытой старыми, местами потрескавшимися плитами, сквозь стыки которых кое-где пробивались упрямые сорняки. Небольшое деревянное здание вокзала, выкрашенное в голубой цвет, с парой окошек, за которыми, казалось, дремала вечность, стояло чуть в стороне. Вышедшие с нами немногочисленные пассажиры быстро растворились, торопясь по извилистым тропинкам вглубь города. Городок напоминал собой тихий Клевер: узенькие улицы с изящными фонарями терялись в покое и умиротворенности, резко контрастируя с бурлящим базаром Интервала, ярким и шумным скопищем разноцветных шатров. День стоял ясный, редкие прохожие неспешно прогуливались по мостовым, создавая особую атмосферу спокойствия и размеренности — провинциальные города, подобные этому, не привлекали внимание туристов, оттого здесь отродясь не видели сувенирных лавок с заискивающими продавцами и столпотворений экскурсионных групп. Дома вереницей стоящие у дороги и расходящиеся вместе с перекрестками, были невысокими — в два или три этажа, — и выполнены в большинстве своем из обработанного темного дерева и кирпича, дополнялись аккуратными ставнями, резными карнизами и крышей из черепицы. Окна небольших размеров располагались близко друг к другу, часто декорированные изысканными рамами, а двери часто были украшены причудливыми орнаментами. Несмотря на индивидуальность каждой постройки, сквозь разнообразие проступал единый архитектурный мотив, объединяющий этот городок единой гармонией форм. Шли мы в тишине около двадцати минут, пока Инао не свернул по направлению к определенному дому. Уютный на вид двухэтажный коттедж, в котором мне предстояло поселиться, примостился на склоне холма. Его периметр был огорожен невысоким деревянным забором. Два массивных дымохода, чья кирпичная поверхность была испещрена лишайником, устремлялись в небо, а широкая веранда обвивала дом, подобно объятьям. Плетеные стулья, небрежно расставленные по всему периметру веранды, ждали мирных созерцателей, уставших от городской суеты — манили присесть, отвлечься от повседневных забот и потеряться в умиротворяющих красках окружающего пейзажа. Окна, излучающие мягкий, золотистый свет, манили зайти внутрь как можно скорее. Измотанные дорогой, мы сразу подошли к главному входу, у которого расположились несколько горшков с растениями. Сквозь стекло проглядывали очертания прихожей, в коей нам предстояло оказаться. Я глянула на спутника с терпеливым пониманием — в его серебряных глазах бушевало такое сомнение, что на мгновение показалось, будто он развернется и уйдет. Когда я уже намеревалась предложить помощь, он, наконец, нажал на неприметную кнопку сбоку от косяка. Вместо привычного звонка заработавший механизм вызвал мелодичную птичью трель, заставив Нобуру вздрогнуть от, по всей видимости, давно забытого, но бесконечно родного звука. Дверь отворилась, являя нашему взору женщину средних лет. Её густые чёрные волосы были искусно уложены в сложную причёску, а кожа, загорелая от долгого пребывания на солнце, свидетельствовала о привычке проводить время под открытым небом. С пару секунд незнакомка просто смотрела на нас, прежде чем в ее янтарных глазах вспыхнуло осознание. Губы дрогнули, готовые вымолвить вопрос, брови приподнялись — на миг обнажили тонкие морщинки, выдававшие не столько возраст, сколько долгие часы тревоги и ожидания. — Привет, мам, — в нервном голосе Нобуру послышалась трепетная смесь неловкости и вины. *** — Поверить не могу. Вернулся домой спустя столько времени, ещё и с невестой, — женщина, охваченная бурными эмоциями, металась из угла в угол крошечной, но гостеприимной кухни. Льняное полотенце в её руке бешено металось в такт её жестикуляциям, готовое в любую секунду угодить тканевым концом в лицо сына. — Негодник! Даже не удосужился предупредить! Будь ты помладше, я бы сразу от слов к делу перешла — пришибленный бы до конца недели ходил! — Она замолчала лишь на миг, чтобы перевести дух, после чего тут же обратила внимание на меня: — А ты чего съёжилась, как улитка в раковине? Ешь, родная, не церемонься. Худая, как тростинка! Я неловко улыбнулась и потупила взор, уставившись на тарелку с блюдом, похожим на катастрофу кулинарии: размазанные куски непонятного зеленого пюре покрывали сухие спёкшиеся зёрна. Сжав деревянные палочки, я мысленно уговаривала себя проглотить хотя бы пару кусочков — ради доброты этой женщины, чьи вспышки гнева явно скрывали глубокую, почти болезненную заботу. Несмотря на театральную запальчивость, в больших тёмных глазах светилась нежность. — Даже письма перестал слать, совсем совесть потерял. Бессовестный мальчишка, — продолжила она, теперь уже значительно тише, осознавая бессмысленность дальнейшего обвинения. — Много дел было, прости, — попытался оправдаться Нобуру, бросив быстрый взгляд в сторону. Я увидела, как сильно изменилась его манера поведения среди родных стен. Уверенный и решительный парень вдруг превратился в маленького мальчика, застигнутого врасплох: плечи опущены, губы поджаты, руки крепко сцеплены вокруг чашки с горячим чаем. Его сожаление было ощутимо почти на физическом уровне. Немая сцена у входной двери, где нас встретила Алия, продлилась недолго. Быстро справившись с шоком, женщина расплылась в широкой материнской улыбке и начала сыпать вопросами, пока Нобуру не затащил её в дом. Как и полагается любой заботливой матери, Алия поспешила накрыть на стол, не только предложив выпечку в качестве десерта, но и настояв на горячем блюде после изнурительной дороги. Перед нами возникли чашки с янтарным чаем, отдающим легкой горчинкой местных трав. Аромат, тёплый и слегка дымный, на миг вырвал меня из состояния тревоги, однако я не позволяла сладкому мороку спокойствия окутать сознание раньше времени. Разумеется, сообщать родителям Нобуру истинные причины наших проблем никто не собирался. Им следовало видеть лишь романтический фасад нашей пары, настолько безупречный, насколько это позволяли наше взаимное равнодушие и холодность. Мы обоснованно опасались, что чем глубже его родители проникнут в суть происходящего здесь, в Менестреле, тем сильнее возрастёт риск угрозы для их собственной безопасности. — Так надолго вы к нам? — тихо спросила Алия, опускаясь на место рядом со мной. Прислонившись плечом к спинке стула, она мягко придвинулась ближе, вытянув руку над столом — тонкие пальцы замерли на краешке столешницы, еле заметно подрагивая, словно сдерживая нервозность. Лицо её сохраняло невозмутимое спокойствие, подчёркнутое идеально уложенными волосами и мягким макияжем. В памяти вспыхнули детские воспоминания — уже выцветшие от времени, но всё ещё хранящие тепло беззаботных дней. И тогда я вдруг отчётливо осознала: Алия была совсем не похожа на Норави. Моя названная мать отличалась строгостью и не терпела сентиментальности, а семья явно не стояла для неё на первом месте. Она часто исчезала из дома на долгие часы, оставляя меня наедине с тишиной пустых комнат. Алия же казалась воплощением иного идеала — той редкой женщины, что без остатка отдаёт себя семье, превращая заботу в призвание и дом — в крепость. Я отпила чай, слабо улыбнувшись своим мыслям. У меня почти не было времени скучать по детству, однако Норави определённо была в списке людей, с которыми я пожелала бы встретиться ещё раз. — Пока не знаем, — отозвался тем временем Нобуру, аккуратно касаясь края своей чашки пальцами, выбивая тихий ритм коротких ударов, точно отсчитывая каждую умышленно пропущенную фразу. — Хотел показать Соре Менестрель, а там как пойдёт. Алия посмотрела на меня долгим взглядом, полным мягкого ожидания. Я знала, что именно этот момент проверял мою способность поддерживать образ идеальной невесты. Мне полагалось подтвердить сказанное магом: признаться, что очарована городом, восхищаюсь будущим мужем и мечтаю сблизиться с семьёй своего избранника. Сердце кольнуло от недовольства, однако я как можно скорее придала лицу доброжелательное выражение. К счастью, женщина заговорила прежде, чем из меня полились сладкие дифирамбы. — А свадьба когда? — в голосе зазвучала обеспокоенность. — У нас или в Фиоре? Гостей надо пригласить, всё организовать. Нельзя же делать всё в последнюю секунду! — Мы пока не торопимся с мероприятием, — буркнула я себе под нос, чувствуя неловкость. Мои пальцы сами собой сжали край скатерти, и я едва сдержалась, чтобы не спрятать лицо за чашкой. — Вообще думали после помолвки попутешествовать, а потом осесть где-нибудь. Всё-таки мир нужно посмотреть… Прозвучало жалко и неубедительно для высказываний, призванных отразить полную готовность к совместной жизни с предполагаемым суженным. Тем не менее, Алия кивнула, принимая мою позицию как должное. — Верно, — подхватил Нобуру, и в его голосе неожиданно заскользила нежность, тёплая и обволакивающая. Он поднял на меня глаза, в которых отчётливо виднелось раздражение: слишком прозрачна была моя игра, слишком явно я выдавала своё смятение. — Уделим время друг другу, а там и до детей недалеко. Слова не застали врасплох, однако в животе неприятно заныло, словно я проглотила что-то твёрдое и непереваривамое. Дискомфорт расползся под кожей мелким, назойливым зудом. Маг произнёс это с нарочитой лёгкостью, будто мы действительно ночами напролёт шептались о будущем, мечтали о детском смехе в комнатах и спорили о том, кто будет петь колыбельные. Протест не последовал: высказывание было воспринято не как издёвка, а необходимый элемент спектакля — реплика, без которой пьеса рухнет. Я склонила голову, принимая ложь как плату за укрытие. Ни сопротивления, ни восторга — тихое, усталое согласие с правилами игры, в которую нас втянула судьба. — Отец скоро придёт? — перевёл тему приятель, и я мысленно выдохнула, благодаря его за вовремя заткнувшийся рот. — Вернётся через пару дней. Ушёл в экспедицию, как всегда. Геологический центр обнаружил аномальную активность в пустыне, его отправили проверять. В разговор между родственниками я предпочла не влезать. Склонившись над тарелкой, я механически отправляла в рот кусочки острой пищи— каждый укус отдавался в висках тупой пульсацией. Перец нестерпимо жёг язык, но я почти не обращала на это внимания, рассчитывая расправиться с любезностями как можно скорее. Сил на осмотр дома не осталось. Тело превратилось в мешок с песком, волочащийся по коридору из чистого упрямства. Я направилась в отведённую комнату — узкую, но светлую, словно вырезанную из цельного куска утреннего солнца. Потолок поддерживали резные балки из тёмного дерева, на которых, присмотревшись, можно было различить узоры: сплетения виноградных лоз и птиц с раскрытыми крыльями. На стене висел гобелен с изображением горных вершин и обломком небесного свода. В углу примостился глиняный горшок с растением — его стебли извивались, пытаясь вырваться из плена земли, а листья, широкие и витиеватые, загораживали добрую половину стены, шелестя при каждом дуновении воздуха. Вопрос об организации моей скромной персоне отдельного пространства даже не возник. Традиции Менестреля были достаточно строги, потому даже обвенчанным парам не дозволялось делить ложе до свадебного обряда. Уголки губ тронула улыбка. Даже если бы нас поселили в одной спальне, я бы без колебаний заняла единственную кровать, отправив Нобуру скоротать ночь на полу. Не из злобы — просто потому, что усталость достигла такой степени апогея, что меня закономерно перестали интересовать чужие потребности. Тихий щелчок замка за спиной прозвучал как благословение. Разрешение сбросить маску, — впрочем, ещё не отшлифованную, — и вдохнуть полной грудью. Думать о том, сколько продлится это хрупкое спокойствие, я не смела. Не хотела — и не могла. Каждая клеточка моего существа, каждое волокно уставшей души взывали к покою не как к роскоши, а как к спасению. К возможности просто быть: без боя, без притворства, без необходимости доказывать своё право на тишину. У окна ждала кровать — простая, без изысков, но удивительно гармоничная в своей скромности. Матрас, набитый шерстью и пожухлой лавандой, мягко принял моё измученное тело, обволакивая теплом подобно заботливым ладоням. Я опустилась на постель, взгляд сам собой потянулся за стекло. Солнце стояло в зените, заливая комнату тёплым светом. В его потоках пылинки, обычно незаметные, превратились в танцующие частицы золота. На подоконнике стояла глиняная ваза с сухими ветвями мирта; острые листья отбрасывали на стену причудливые тени. Ветер, пробравшись сквозь щель в раме, шевельнул занавеску из грубой льняной ткани, и комната вздохнула вместе с ним. За окном коротко и отрывисто прокричала птица. Время потеряло значение. Ближайшую вечность я планировала провести в царстве Морфея, куда бы при всём желании не проникли цепкие руки тревоги. Я закрыла глаза, позволяя тишине не просто окружить меня, а растворить в себе — как река растворяла камень, мягко и неотвратимо. *** Белый — цвет чистоты, правды и непорочности. Джерар Фернандес всегда считал эту аксиому не просто наивной — опасной. Не оттого, что отрицал символику цвета или стремился бросить вызов устоявшимся представлениям общества. Он знал куда больше: белый не служил правде — он требовал, чтобы правда служила ему. Этот цвет не принимал полутонов. Не терпел сомнений. Отбрасывал всё, что не вписывалось в его ослепительную простоту — всё серое, неоднозначное, а оттого живое. Белизна выжигала. Обнажала с беспощадной ясностью, подобно скальпелю на операционном столе, чтобы в конечном итоге оставить гладкую, сверкающую поверхность — идеальную для того, чтобы начертить на ней любую ложь и признать её откровением. В заключении время тянулось бесконечно, открывая простор для размышлений. От скуки или от безысходности Джерар всё чаще погружался в раздумья о природе правды. В его памяти всплывали торжественные залы с высокими сводами, где звучали громогласные речи о добродетели и истине. Там правда превращалась в величественный монумент, лишённый дыхания жизни. Она застывала в мраморной безупречности, становясь не инструментом познания, а предметом поклонения. Стоило покинуть эти залы, отойти от парадных речей и церемониальных формул, как истина обретала иное лицо. Она больше не слепила безупречным сиянием — лишь шептала в полумраке и проступала в недосказанных словах. В его восприятии белый цвет неожиданно обрёл иной смысл. Это был цвет выжженных теней и деспотической святости — безукоризненной лишь потому, что она уничтожала всё, способное её омрачить. Он вспоминал свои первые заседания в Совете — как благоговейно ловил каждое слово старших коллег, как впитывал их риторику и логику, их способность раскладывать мир по полочкам. В те дни он верил, что оказался среди вершителей правосудия. Ему казалось, что он прикоснулся к сокровенной мудрости и стал частью механизма, который неумолимо вёл мир к справедливости. Теперь же, спустя годы, Джерар осознал, что всё это было не более чем игрой в беспристрастность, где правила менялись в зависимости от того, кто в данный момент держал весы. Фернандес стоял напротив судебной коллегии, под пристальным взглядом стражи, впившись взглядом в резной узор на колонне — бессмысленный, на первый взгляд, лабиринт линий, который при долгом созерцании начинал пульсировать, словно живое существо. Всё в помещении было знакомо Джерару до боли — каждая деталь, каждый отблеск света на полированном мраморе. Белые стены из резного камня, которые когда-то казались воплощением чистоты закона, теперь давили каменными тисками. Они помнили его речи и вердикты, ныне молчаливо обвиняя в предательстве. Свет хрустальной люстры над головой резал глаза ослепительными бликами, выхватывая из полумрака застывшие лица членов Совета — тех, с кем Джерар ещё недавно делил власть. В их отстранённых взглядах читалось больше, чем слова могли выразить: не просто осуждение, но и тайное, почти сладостное удовлетворение, словно они годами ждали момента его падения. — «Предсказуемо», — пронеслось в голове мага с оттенком усталости. С того самого мгновения, как он вошёл в круг богоизбранных, его окружила невидимая стена пренебрежения. Молодость, стремительный взлёт, должность, доставшаяся раньше, чем им — всё это рождало глухую зависть, которая едва скрывалась за маской благопристойности. Голубые портьеры на окнах, ранее придававшие залу благородную сдержанность, выглядели как тюремные решётки. Они отрезали Джерара от свободы, к которой он стремился всю сознательную жизнь. Фернандес невольно поднял глаза к потолку — на фреску с изображением битвы, раскинувшуюся по всему потолку. В искажённых лицах воинов он с недовольством увидел отражение собственного падения. Члены Совета расположились в удобных громоздких креслах на возвышении. Председатель, бывший коллега Джерара, смотрел на него без тени прежнего уважения. Его пальцы медленно постукивали по подлокотнику, отсчитывая последние мгновения прежней жизни подсудимого. Мерный стук эхом отдавался в голове волшебника, однако не усиливал ощущение безысходности, а навевал раздражение. — Джерар Фернандес, — произнёс председатель, когда все формальные процедуры перед началом судебного заседания были соблюдены. — Вы обвиняетесь в государственной измене, превышении полномочий и использовании запрещённой магии. Гран Дома взял паузу, позволяя напряжению плотно осесть в помещении. Лицо старого волшебника, иссечённое морщинами, скрывало за собой почти монашескую сосредоточенность человека, который не в первый раз стоял на грани между правилом и правдой. — Позволю напомнить: на прошлом заседании было неопровержимо доказано участие в вашем деле бывшей богоизбранной — Уртир Милкович, — волшебник опустил глаза в документы перед собой. — В связи с её отсутствием, мы будем вынуждены рассматривать ваши действия в отрыве от её роли. Есть ли у присутствующих возражения? В помещении повисло тягучее молчание, нарушаемое отдалённым эхом шагов в коридоре. Джерар едва заметно усмехнулся, устало признавая абсурд происходящего. Показная справедливость вершителей судеб забавляла: вместо того чтобы искать женщину, учинившую разгром в самом сердце Совета, они спешили пригвоздить к позорному столбу того, кто остался — удобного и доступного. Прошлое заседание закончилось, по меньшей мере, феерично. Джерар помнил, как его стремительно уводили с места событий и как осколки мрамора взлетали ввысь, оцарапывая его щеки. Он покорно бежал в сопровождении стражи и позволил себе оглянуться лишь единожды: Уртир стояла посреди обломков подобно богине разрушения, сошедшей со старинного барельефа. Её мантия трепетала в потоке высвобожденной энергии, а в глазах блестела решимость. На Фернандеса выступление не оказало никакого воздействия. Её побег, каким бы впечатляющим он ни был, выглядел как признание вины — поспешное, необдуманное. Ведь кроме показаний того самого эксперта, сумевшего чудом проникнуть сквозь её мысленный щит, не существовало ни одного прямого доказательства. Джерар до сих пор не мог понять: как чужой разум преодолел барьеры, которые Уртир выстраивала годами? Неужели способности эксперта настолько превосходили таланты девушки, или здесь было замешано нечто иное? — Уртир Милкович использовала на Джераре Фернандесе запрещённую законом магию подчинения. Об этом в первую очередь свидетельствуют показания свидетелей. Была проведена экспертиза, в результате которой выяснили конкретный вид отрасли волшебства, а именно усиление негативных эмоций, — бесстрастно продолжил Гран Дома и повернулся к подсудимому. — Данное заклинание позволяет находить в душе человека трещину: страх перед бессилием, боль от предательства, жажду защиты тех, кого любишь — и воздействует на неё, пока трещина не станет пропастью, а человек — не решит, что это его собственная воля. Судья медленно поднял глаза на Фернандеса. В этот миг луч света, пробившийся сквозь щель в шторе, упал на его очки, на миг ослепив. — Вы подтверждаете данное обстоятельство? Фернандес помолчал, не опровергая и не подтверждая чужих слов. После частичного возвращения памяти он долго анализировал происходившие в его жизни события, в том числе с особой тщательностью прокручивая в голове взаимодействия с Уртир. Ничто не выдавало в ней зло во плоти — она вела себя местами надменно, но обращалась с ним как с равным. По крайней мере ему так казалось. Только после его «воскрешения» в битве с Орасион Сейс он осознал, что та нить, которая связывала его с Уртир, была не осознанным сотрудничеством, а навязанной потребностью в её обществе. Ему хотелось смеяться — он, некогда полагающий, что в их дуэте с лёгкостью отмахнётся от любой манипуляции, оказывается во власти коварной женщины. — Я, — начал он, и голос его вышел не из горла, а из груди, хриплый, как скрип ржавого шарнира. Джерар поморщился. — Всё ещё не могу провести чёткую грань между моими желаниями и навязанными. Принятые мной решения казались результатом логики, здравой оценки рисков. — Вы хотели воскресить Зерефа, — неумолимо вставил Оуг — другой старец, претендовавший на место председателя. — Для чего? Джерар Фернандес замер на долю секунды. Внутри него вспыхнуло раздражение, острое и жгучее: не потому, что обвинение было несправедливым, а оттого, что было слишком точным. Достаточно было одного вопроса, чтобы Джерар ощутил вкус собственного промаха. Челюсти сомкнулись с тихим напряжением, мышцы шеи окаменели. В этот момент от него зависело лишь одно — не дать трещине пройти по маске самообладания. Не ради гордости или впечатления на присутствующих. Утрата контроля означала бы признание того, что рана всё ещё кровоточит. А он давно перестал позволять себе слабость. Пальцы лежали на столе без единого намёка на дрожь. Спина не ссутулилась под грузом вопроса. Дыхание осталось ровным, размеренным — будто ничего не произошло. Но в глубине зелёных глаз, в лёгком напряжении висков, в почти незаметной тени под бровями читалась досада. Он знал лучше, чем кто-либо в этом зале, что ошибка заключалась не в расчёте или тактике. Ошибка была в вере. В слепой, отчаянной вере, что тьма могла стать лекарством от тьмы. — Я думал, Зереф станет инструментом очищения, — отрезал Фернандес, хотя его голос звучал размеренно. — Он должен был подарить мне свободный мир, где не было места тем тварям, что пытали нас в Системе R. Где страх не диктовал бы правила, а справедливость не являлась пустым звуком. — Вы в своём уме? — вырвалось из груди одного из советников — человека с лицом, будто высушенным на солнце, и глазами, в которых застыло презрение целого поколения. — Вы серьёзно говорите, что своими преступлениями хотели сделать мир лучше? Так вы не преступник, а благодетель человечества! Можем устроить вам канонизацию прямо здесь. — Не переворачивайте мои слова, — отозвался спокойно Джерар, хотя в словах зазвучала сталь. — Я говорю лишь о том, чем я руководствовался. Я был убеждён, что Зереф справится с проблемой человеческой жестокости гораздо быстрее и эффективнее, чем правительство в данный момент способно. — Вы ставите под сомнение способность королевства обеспечить безопасность своих подданных, оправдывая методы убийцы? — возмутился советник, его голос дрогнул от негодования. Он вскочил на ноги, словно пружина, и его тень, вытянувшись, накрыла стол, превратившись в зловещий силуэт. Маг небесных тел скептично повёл плечом, не желая отвечать на открытую провокацию. Что ещё он мог думать, если в то смутное время десятки детей, женщин и стариков были украдены из их домов, а корона словно и пальцем не пошевелила, чтобы спасти их? Воспоминания о криках, о пустых глазах выживших, о безмолвных могилах — всё стояло перед ним, как немая обвинительная речь. — Когда ваш дом будет гореть, вы не будете ждать пожарных, а захотите потушить пламя самостоятельно, — высказался Джерар. — Даже если для этого придётся разбить соседское окно в поисках шланга с водой. — Свидетели утверждают, что вы направили заряд магии в небо, хотя изначально хотели с помощью Эфириона активировать Систему R, — вмешался другой судья, не позволяя словесной перепалке перерасти в конфронтацию. — Из каких побуждений вы действовали в этот момент? — Я хотел спасти находящихся в опасности людей. Предотвратить взрыв. — Тем не менее, один человек не выжил. Волли Бучанан был вам знаком? — влез другой судья. В глазах Джерара полыхнули отголоски тупой боли, которые стремительно были скрыты за беспристрастностью. Последние несколько лет все его друзья превратились в товарищей — удобных подручных, которым можно доверить работу любого уровня сложности в зависимости от их предрасположенности. Однако Фернандес не мог отрицать, что эти люди были единственными, кто на протяжении долгого времени был рядом с ним. Он медленно склонил голову, подыскивая слово, способное вместить суть их связи. Но ни одно не годилось: ни «соратник», ни «единомышленник», ни даже «брат по оружию». Слишком многое осталось за гранью формулировок. В итоге он остановился на простом, почти тривиальном: — Он был моим другом. — Видимо недостаточно хорошим, раз его вы защитить не потрудились, — едко вставил старик, которого Джерар про себя окрестил болтуном. Что-то внутри надломилось, уступая место ледяной пустоте. Словно в душе образовалась чёрная дыра, поглотившая последние искры света и оставившая лишь немую тишину разрушения. — Ваш профессионализм зашкаливает, — отозвался Фернандес сухо, но оправдываться не стал. Перевёл взгляд в сторону, оставляя чужой выпад без должного парирования. — Сегодня на заседании присутствуют Сё Ивасаки и Эрза Скарлетт, — провозгласил Гран Дома. — Дадим им слово. Председатель кивнул двум фигурам, замершим в стороне у массивной колонны. Эрза Скарлетт, до этого момента впитывавшая каждое слово с напряжённой внимательностью, сделала порывистый шаг вперёд. Её алые волосы, подобно пламени в штормовом ветре, колыхнулись при резком движении, а доспехи едва слышно зазвенели, издавая тонкий металлический перезвон. На мгновенье показалось, что она пришла не на судебное разбирательство, а на поле боя. — Джерар Фернандес действительно пытался предотвратить большие потери, — её голос звучал чётко и уверенно. — Он сделал всё возможное, чтобы Райская Башня не сработала. Я, Сё и несколько других человек способны подтвердить, что взрыв произошёл именно в атмосфере. Никаких разрушений патрули на прибрежных территориях не обнаруживали, кроме прибивших волнами обломков Системы R. Данные о проведённых проверках со всеми надлежащими подписями у меня на руках. Вместе с тем, после катастрофы Джерар впал в коматозное состояние, из которого вышел благодаря усилиям Венди Марвелл — её исцеляющая магия вернула его с порога смерти. На заседание её не пустили в силу возраста, однако она настоятельно просила приобщить к делу её письменные показания. Она передала через помощника свёрнутые пергаменты. Фернандес ощутил мягкую благодарность по отношению к девочке, не побоявшейся связаться с властными структурами. Несмотря на это, он до сих пор не мог вспомнить её появления в своей жизни до Орасион Сейс, хотя Марвелл выглядела так, словно всю её сознательную жизнь они были вместе. Суждение абсолютно ошибочное, поскольку ни в Райской Башне, ни где-либо ещё наблюдать девочку не приходилось. Вариантов было несколько: либо память не вернулась к нему в полном объёме, либо она по детской наивности спутала его с другим человеком. — Кроме того, Джерар оказал неоценимое содействие в битве против Орасион Сейс, рискуя собственной жизнью. Данный аргумент могут подтвердить присутствовавшие на миссии маги гильдий Хвост Фей, Синий Пегас и Чешуя Змеи Девы. В случае необходимости они все готовы явиться по требованию в суд. Гран Дома медленно кивнул, принимая во внимание слова свидетеля. Джерар не мог не оценить подготовку Скарлетт — та постаралась собрать как можно больше существенных доказательств, способных повлиять на исход дела. Председатель плавно повернулся ко второму свидетелю — Сё Ивасаки, который стоял чуть позади, нервно сжимая и разжимая кулаки. Парень выглядел растерянным, его поза кричала о напряжении и скованности. — Я подтверждаю слова Эрзы, — начал Сё, его голос дрогнул на первом же слоге. Он рвано выдохнул, пытаясь собраться с мыслями, и неуверенно продолжил: — Джерар, — парень замялся, словно слова застряли у него в горле. — Он… Когда мы были детьми, он всегда нам помогал. Действовал исходя из добрых побуждений. Никогда не думал о собственной выгоде. Джерар, до этого момента цеплявшийся за остатки самообладания, невольно повернул голову в сторону свидетеля. Конечно, Сё едва ли мог пойти наперекор лучшей подруге и давать обратные показания в суде, однако удивительно было слышать в его словах искренность. В глубине души парень наверняка хранил обиду за все те годы, что фактически у него отобрали: если бы Джерар не манипулировал им, он мог бы жить спокойно и размеренно, не порабощённый чужими амбициозными желаниями. Однако в его голосе плескалась не потаённая злость, а неподдельная тревога — та самая, что пряталась за маской хрупкой храбрости. Наблюдая за тем, как Сё с трудом подбирает слова в защиту бывшего товарища, Джерар осознал, что поспешил с выводами. — Мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать детство преступника, — резко вскинулся один из судей. — Это не имеет отношения к делу! Сё мгновенно стушевался, его плечи поникли, а взгляд уткнулся в пол. Казалось, он готов был провалиться сквозь землю от внезапного напора. — Тем не менее, — вмешалась со стальной решимостью Эрза. — Уртир могла начать использовать магию подчинения именно в детском возрасте. Джерар стал, — она ненадолго замолчала, тщательно подбирая слова, — жёстким и неуправляемым именно в тот момент, когда произошло восстание в Райской Башне. Значит, его становление в качестве… соучастника, если можно так выразиться, целесообразно отсчитывать с того периода. В зале повисла напряжённая тишина — перерыв после выигрышного раунда. — По другим свидетелям, — Гран Дома опустил взгляд на стопку бумаг перед собой, его пальцы медленно перелистывали страницы, шурша пергаментом. — Присутствует ли сегодня Сора Дерлиа? Она была активным участником в прошлом деле. Джерар не стал оглядываться в поисках знакомого отблеска аметистовых глаз: не потому что ему было плевать, а потому что сделал это в первую секунду, как только его привели в зал. Сора отсутствовала. В нём родилось двойственное чувство: облегчение, хрупкое и виноватое, и холод разочарования, скользнувший вдоль позвоночника. Ему хотелось верить — цепляться за мысль, как за спасательную соломинку, — что она не пришла именно по его просьбе, изложенной в том единственном письме. Что она уважила его желание не становиться свидетелем его позора. Разум же, привыкший исходить в любых обстоятельствах из худшего, шептал не о заботе, а о закономерном отречении. Возможно, Сора просто махнула на него рукой, больше не желая подставлять собственную репутацию ради преступника. — «Пусть будет так», — подумал Джерар обречённо, лязгнув цепью на руках, — «Мысли об этом гораздо лучше, чем очередное столкновение с ней и её жалостью». Воспоминания накатили, вытесняя реальность зала. Камера. Сырой холод каменного пола и запах плесени, смешанный с горечью отчаяния. Уродливые создания — антропоморфные амфибии Совета с их влажной кожей и бесцветными глазами-пуговицами — шептали за его спиной, обмениваясь гнусными комментариями о «падшем богоизбранном» и «заслуженном возмездии». Он слушал их с каменным лицом, пока дверь не скрипнула на ржавых петлях. Вошёл Яджима. Маленький старик в потёртой шляпе с помятыми полями, который, по скромному мнению Фернандеса, вечно лез не в своё дело. Его появление не удивляло — Яджима славился тем, что располагал к себе без единого усилия. Ему не нужны были ни хитроумные стратегии, ни угрозы, ни даже слова. Достаточно было просто слушать — и люди сами раскрывались перед ним, выдавая сокровенное под грузом собственных эмоций. Из него вышел бы прекрасный психолог, но Джерар знал, что никакое искусство убеждения не заставит его заговорить. Стражники бесшумно растворились в коридоре по лёгкому взмаху руки советника. Джерар напрягся, ожидая привычного монолога о священности жизни, ценности дружбы и других утешительных истин. Но Яджима молчал. Медленно, почти церемонно, он вынул из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист плотной бумаги и положил перед заключённым. Рядом легли чернильница и перо с обгрызенным кончиком. — Каждый заслуживает права передать друзьям пару слов, — произнёс старик тихо, почти беззвучно. — Даже если они станут последними. Джерар понимал: письмо прочтут. Вскроют, изучат на предмет тайных знаков и намёков на побег, однако ему было нечего скрывать. Сначала он писал осторожно, поглядывая на Яджиму — тот сидел неподвижно, уставившись в стену, давая ему пространство. Потом слова потекли сами. Перо заскрипело по бумаге, вычерчивая не просто буквы, а кусочки души. Он знал, что это будет первым и последним письмом. Началом, которое никогда не станет продолжением. И, возможно, так было лучше для них обоих. Теперь, сидя под ослепительным светом люстр, Джерар ловил себя на странной мысли: ему легче дышалось в её отсутствие. Не из трусости — нет. А потому что он не хотел, чтобы Сора Дерлиа увидела его здесь, с кандалами на запястьях и тенью позора на лице. В прошлый раз его сердце разрывалось при каждом её слове: как она вставала, отбрасывая со лба прядь тёмных волос; как, несмотря на насмешки оппонентов, прямолинейно смотрела в глаза судьям; как её голос, звенящий, как клинок, продирался сквозь безразличную тишину. Она сражалась за него тогда — одна против всех. И он не хотел, чтобы она сражалась снова. Не за такое. Его взгляд невольно скользнул к Сё и Эрзе, сидевшим в первом ряду. Они переглянулись — мельком, на долю секунды. Слишком быстро для постороннего глаза, но Джерар уловил это: лёгкое прикосновение локтя Эрзы к руке Сё, едва заметный кивок, тень тревоги в глазах. Они определённо знали о причинах отсутствия подруги. Эта уверенность обвила его сердце ледяными нитями, сдавливая важнейший орган: если её отсутствие — не акт уважения к его просьбе, а следствие чего-то более мрачного? Совет мог запретить ей явку или с ней случилось нечто, о чём он не смел даже думать. — Свидетель не явилась, — констатировал председатель без тени эмоций. — Продолжим без неё. В этой фразе, произнесённой ровным, официальным тоном, прозвучало что-то окончательное. Словно дверь, ведущая к выходу из вечного сумрака, захлопнулась навсегда. Словно последний луч света погас, оставив его наедине с тенью собственных страхов. Джерар опустил голову, чувствуя, как хрупкое облегчение сменяется тяжестью нового, ещё более глубокого ощущения — одиночества, с которым был близок слишком долго и которого приветствовал как старого, но крайне нелюбимого знакомого. — Вы признаёте свою вину? — произнёс наконец Гран Дома. Голос, низкий и отточенный, как лезвие церемониального кинжала, прокатился по залу, отражаясь от сводов. Джерар Фернандес внутренне сжался — этого момента он ждал с рассвета, каждую минуту ожидания превращая в мысленную репетицию. Сотни раз он прокручивал ответ, подбирая слова, взвешивая интонации. Но теперь, когда час настал, горло сдавило невидимым обручем, язык прилип к нёбу, и даже дыхание спёрлось в груди. — В большей степени, — отозвался он глухо. — Я действительно совершил множество непростительных поступков — таких, о которых буду вспоминать с омерзением и корить себя на протяжении всей жизни. Я буду готов принять любое наказание, в том числе и смертную казнь — если уважаемые члены Совета сочтут её необходимой. Его взгляд невольно скользнул к высокому стрельчатому окну, прорезавшему дальнюю стену зала. За тяжёлыми бархатными шторами цвета высохшей крови раскинулось бескрайнее небо. Лучи закатного солнца, пробиваясь сквозь узор решётки, окрашивали каменные плиты пола в багряные и золотистые тона, отбрасывая длинные тени, похожие на следы невидимых ран. Свет падал прямо на лицо Джерара, выхватывая из полумрака каждую тень усталости под глазами. — Однако я прошу не игнорировать факты, представленные суду на прошлом заседании и подтверждённые экспертизами, — продолжил он, вновь обращая взор к председателю. Пальцы, сцепленные в замок, побелели от напряжения. — Не ради смягчения участи. А ради того, чтобы вердикт был истинным. Чтобы он учитывал не только то, что я сделал, но и почему я дошёл до этого. Председатель Гран Дома слегка приподнял бровь. В его глазах мелькнул холодный блеск — то ли удивления, то ли раздражения. По залу прокатился шёпот, тихий, как шелест змеи по камню: члены Совета зашевелились на своих местах. Они переглядывались и обменивались взглядами, полными немого осуждения. — Вы ставите под сомнение беспристрастность Совета? — холодно спросил Гран Дома. — Я ставлю под сомнение не беспристрастность, а полноту рассмотрения, — парировал Джерар, не отводя взгляда. Его спина выпрямилась, несмотря на тяжесть цепей на запястьях. — Вы сосредоточились на моих преступлениях, но желаете проигнорировать причины, которые к ним привели. Вы судите меня за последствия, не желая вникать в истоки. — Причины не оправдывают нарушение законов, — перебил его Оуг. — Если бы каждый преступник, чью волю сломали чужие манипуляции, получал свободу по причине «невиновности духа», то у нас сейчас все тюрьмы были бы пустыми, а улицы — залиты кровью тех, кого эти «несчастные жертвы» сочли помехой на своём пути! — В ваших словах, несомненно, есть доля правды, — Джерар усмехнулся, прикрыв глаза. — Но вы говорите о законах, как о каменных плитах, уложенных раз и навсегда. А я видел, как эти плиты крошились под сапогами тех, кто сам их писал. Вы защищаете порядок, но кому он принадлежит? Вам или гражданам? Причины не оправдывают, но объясняют. Если правосудие боится услышать объяснение — оно уже перестаёт быть правосудием. Оно просто становится топором в руках тех, кто сидит повыше. Тишина, повисшая после его слов, была плотнее каменных стен. В ней звучали отголоски всего сказанного, невысказанного, того, что никогда не будет произнесено вслух. Джерар почувствовал, как что-то внутри него оседает — не смирение, не поражение, а странная, почти болезненная ясность. Верно, белый цвет никогда не был цветом истины. Истина — темна, как глубина колодца, где вода хранила отражение неба, но не становилась им. Истина терпела тени, жила в сомнениях и определённо не требовала жертвоприношений во имя своей безупречности. Гран Дома медленно поднял руку, собираясь произнести приговор, но Джерар уже не слушал. Его взгляд застыл на луче закатного солнца, пробивавшемся сквозь окно. Свет, проходя сквозь цветное стекло, терял свою ослепительную чистоту — становился багряным и золотым. Разбивался на оттенки и в этой раздробленности обретал глубину, которой не было и никогда не будет в первозданной белизне. Подлинная ирония: лишь пройдя сквозь тьму — чужую манипуляцию, собственное падение, предательство и одиночество — он наконец увидел, что такое свет. Не тот, что слепит с высоты мраморных сводов. А тот, что проникал сквозь трещины в стенах, окрашивая пыль в воздухе в золото, находя путь даже туда, где, казалось бы, нет прохода. Белый цвет требовал, чтобы правда служила ему. Но правда, как оказалось, не служит никому. Она просто была — в шепоте ветра за окном, в дрожи пальцев Сё, в словах Соры, в последнем вздохе Волли. Она жила там, где можно ошибиться. Там, где можно упасть и подняться — израненным, но настоящим. Приговор ещё не был произнесён, однако Джерар знал: каким бы ни было наказание, он больше никогда не будет верить в сверкающую белизну. Он выберет серое. Выберет живую, несовершенную правду — ту, что не боится запачкать руки в пыли реальности. И в этом, возможно, заключалась единственная свобода, которую никто не мог отнять.