Разжигая

Руки у Лань Цижэня как будто высечены из белого нефрита: по-девичьи тонкие запястья, стыдливо спрятанные за несколькими слоями одежды, изящные длинные пальцы с ухоженными, не по-ланевски острыми ногтями, кожа, тоньше рисовой бумаги, белая настолько, что просвечиваются вены. Подобно трепещущим бабочкам, они неспешно порхают над гуцинем, ловко перебирая струны. Плавные, где-то даже медленно-ласкающие движения и сильные нажатия пальцев. Бесконечно огромный поток духовной энергии ци наполняет прохладным спокойствием каждый звук и нежно опутывает Вэнь Жоханя, играет с его прядями, едва разметав их и щекоча затылок, скользит по плечам, невесомо обнимая, гладит по скулам и прикасается к его метке на лбу, проникает под ворот, концентрируясь прямо напротив сердца, и покалывающими ощущениями стекает к низу живота. Секретные техники клана Лань должны успокаивать, но вместо этого будоражат, заставляя кровь вскипать. Не желая разрушать чарующее волшебство момента, Вэнь Жохань старается сидеть неподвижно, лишь изредка покачивает пустой чашей и неотрывно смотрит на Лань Цижэня. Впервые тот согласился сыграть для него, и неизвестно, удастся ли ещё хоть раз уговорить его, поэтому хочется насладиться зрелищем сполна. Запомнить каждое мгновение, чтобы, даже закрывая глаза, можно было воссоздать эту прекрасную картину в мельчайших подробностях. Впитать в себя всю мелодию происходящего вплоть до последней ноты, чтобы смаковать воспоминания после захода солнца. В тиши небольшого сада, среди распускающихся таких редких для этих мест цветов и тёмной зелени облачённый в белое Лань Цижэнь сияет слишком ярко. В каждом его движении, вздохе, взгляде столько горделивой надменности, окутанной в сотни правил, и неловко-вынужденной покладистости, что совершенно непонятно, кто перед тобой: Ма-гу в окружении бабочек спустилась благословить или же лисица-оборотень пришла собрать твоё дыхание. Его хочется облачить в красное. Накинуть расшитый золотом и жемчугом шёлк на острые плечи и, подхватив под руку, увлечь за собой. Вэнь Жохань увязает в переполняющем его восхищении и будоражащем сознание желании. Кажется, он готов вечность проверять, как долго продержится броня напускного безразличия Лань Цижэня. — Никакие слова в мире не в состоянии выразить мой восторг от вашей игры, наставник Лань, — нарушая непозволительно затянувшуюся тишину, произносит Вэнь Жохань и наконец-то ставит пустую чашу на низкий столик. — Ваши навыки исполнения столь высоки, что никто в Поднебесной не сравнится с вами. — Покорнейше благодарю верховного заклинателя, — на бесстрастном лице Лань Цижэня не дёргается ни единый мускул — он остаётся всё таким же холодным и равнодушным к похвале, словно ему нет никакого до неё дела. Лань Цижэнь опускает ладони на колени, так что длинные рукава прикрывают даже кончики пальцев. Только так он может скрыть нервную дрожь, выдающую его волнение и пробирающую до самых костей. Желание прикоснуться к этим тонким, чуть узловатым пальцам клубится змеями под рёбрами, становясь лишь сильнее. — Хотелось бы слушать вашу игру как можно чаще, — это не пожелание и не просьба, а едва прикрытый вежливостью приказ — все знают, что желания Вэнь Жоханя обязательны к исполнению и стоят даже выше любого из указов императора. Лань Цижэнь моментально вспыхивает от раздражения, и золотистая смола его фениксовых глаз превращается в тёмный янтарь, а едва сведённые на переносице брови — предвестник надвигающейся бури. Поджав тонкие губы, он делает один-единственный вдох и моргает, словно смахивает паутину недостойных, запрещённых Стеной Послушания эмоций. Прячется в безразличии, словно это небесный доспех. Его злость пылает ярче огней Безночного города. Говорят, что Вэни несдержанные, с постоянно кипящей кровью и вспыхивают от одной лишь искры. Так говорят лишь остающиеся в неведении глупцы, которым не довелось видеть истинную гамму эмоций, скрывающихся за лентой представителей клана Лань. Разжигать огонь смутных, непонятных и неизведанных ранее желаний в чересчур педантичном и строгом даже к самому себе Лань Цижэне действительно прекрасно. Приятно быть единственным, кто заставляет его терять самообладание и поднимает в его душе такую бурю. — Как вы, должно быть, знаете, моему брату нездоровится, и управление кланом перешло ко мне, — чеканя каждое слово, так что они впиваются во всё тело ледяными иглами, отвечает Лань Цижэнь. Его пронзительно-презрительный взгляд пробирает до дрожи, и во рту пересыхает. — И, к сожалению, времени на развлечения совершенно не остаётся. Вэнь Жохань, испытывая поистине пьянящий восторг, не может сдержать улыбки. Лань Цижэнь остаётся всё таким же неподвижным и отстранённо смотрит сквозь него, куда-то между подбородком и солнечным сплетением. Никто и никогда ранее не позволял себе такой дерзости. Пауза затягивается, становясь до неприличия неловкой. С лебединым изяществом Лань Цижэнь встаёт со своего места — рукава и подол трепещут, развеваясь при каждом шаге и напоминая огромные крылья, — подходит, чтобы чинно сесть на шёлковую подушку. Теперь их разделяет всего несколько чи, и это одновременно невероятно много и до интимного мало. С такого расстояния можно рассмотреть по-девичьи пышные ресницы и тонкие прожилки цвета весенней травы в глазах, но нельзя прикоснуться, чтобы узнать, так ли нежна его кожа на ощупь, как кажется. Когда Лань Цижэнь берёт в руки маленький чайник и разливает дурманяще-пряный напиток, с идеально ровной спиной и так, что рукава не колышутся, то кажется, будто он сошёл с прекрасных картин великих художников прошлого. Ни одна из наложниц во дворце Вэнь Жоханя не может похвастаться таким же благородным изяществом и мастерством. Он истинное сокровище Гусу Лань. — Теперь на ваших плечах не только клан, но и племянники? — Лань Цижэнь ставит перед ним чашку и плавно отстраняется — движения его рук всё такие же нежно-скользящие, словно он всё ещё перебирает струны. Он опускает взгляд вниз, не позволяя увидеть клокочущее раздражение, и не знай Вэнь Жохань об этом, то принял бы за кротость. Ничего подобного даже близко в нём нет, и если бы не правила клана, то, кажется, пузатый чайник давно бы уже прилетел ему в лицо. — Такая огромная ответственность — воспитывать двух юных господ, когда вы сами столь молоды. — Благодарю за беспокойство верховного заклинателя, но в этом совершенно нет нужды, — отвечает Лань Цижэнь, немного склоняя голову набок. Серьги в ушах едва покачиваются, а прядь волос спадает за плечо, открывая тонкую шею. — Не стоит, наставник Лань, я знаю, о чём говорю. — Хочется прикоснуться к этим гладким, иссиня-чёрным волосам, запустить в них пальцы, чтобы испортить идеальную причёску, хочется собрать их в вэньскую косу и убедиться, что она ему подойдёт. — А-Сюй и А-Чао такого же возраста, что и ваши племянники, и порой даже мне бывает трудно с ними совладать. — Не верится, что есть хоть что-то, с чем вам может быть трудно справиться. — Сложно не значит невозможно. К любому можно найти подход, главное захотеть. А я хочу. — Выделяя голосом последние слова, Вэнь Жохань говорит совершенно не о детях, и Лань Цижэнь прекрасно его понимает, но остаётся всё с таким же непроницаемым лицом. От него веет колючим, пробирающим насквозь холодом, что бывает лишь высоко в горах, и кажется, что ещё немного, и трава возле них покроется инеем. Но ладони он всё равно прячет в длинных рукавах. Вэнь Жохань уверен, что никто и никогда не осмеливался сказать ему такое. — Племянники не доставляют мне хлопот, так что я не могу разделить ваших отцовских забот. Не могу, не хочу, нет — упрямство, с которым Лань Цижэнь ему отказывает, поистине достойно уважения, а потому каждая уступка с его стороны слаще нектара и ценнее жизни тысячи людей. — Оно и не удивительно. Слава о ваших методах воспитания гремит на всю Поднебесную, — доверительно сообщает Вэнь Жохань и, вдохнув аромат чая, делает несколько глотков. — Говорят, даже из самых непослушных детей вы делаете благовоспитанных юношей, а их родители пускают слёзы, глядя на это чудо. Может быть, мне отправить сыновей к вам на обучение? Всего на мгновение Лань Цижэнь вскидывает брови, поражаясь услышанному, а в глазах мелькает недовольство пополам с растерянностью, и это так пьяняще, что ни одно вино не сможет одурманить сильнее. На него можно смотреть вечно. — Боюсь, ваши сыновья ещё слишком малы для обучения, — Лань Цижэнь отказывает ему слишком прямо, явно не желая долго юлить и давать хоть один повод для посещения Гусу. — Мои методы слишком суровы, а наказания строги, чтобы подобное можно было позволить в отношении детей верховного заклинателя. А я ни для кого не делаю исключений. — Какая досада, — вздыхает Вэнь Жохань, качая головой. Даже половина палочки не сгорела, а ему уже дважды отказали, и от этого клубящиеся под рёбрами змеи приходят в восторг. Оживают, поражённо шипя и требуя большего. — Надеюсь, вы обдумаете мои предложения и в скором времени измените своё мнение. Лань Цижэнь ничего ему не отвечает, смотря куда-то сквозь него и едва уловимо прикусывая изнутри нижнюю губу. Его глаза вновь темнеют, и в их бездонной, скованной ледяным рассудком ярости можно утонуть. К такому ощетинившемуся, напряжённому Лань Цижэню хочется прикоснуться до нервного покалывания в позвоночнике. Хочется давить до тех пор, пока не найдутся самые болезненные точки, давить так, чтобы идеальное лицо исказилось от гнева, чтобы заходили желваки, разлетелись крылья носа и морщинка недовольства рассекла лоб. Хочется всего и сразу. Лань Цижэнь так и не отвечает ему согласием, и неясный голод становится лишь сильнее.