дома молчат

      Измазанное отпечатками пальцев зеркало отторгает измученное отражение. Юнги всё трёт его ребром ладони, надавливает на появляющиеся разводы и никак не может осознать, что его сердце не лопнет от нажима, а нервные окончания не разойдутся по швам. Кровавая симфония не заиграет на его могиле и сегодня.       «Если за эту смену не отработаешь хотя бы половину пропусков — выметайся. Спрос на твоё место больше, чем твои проблемы».       Пальцы сжимают край раковины, вдавливая в эмаль унижение. Запыхавшийся и заносившийся, Юнги в разгар рабочей смены влетел в двери уборной, чтобы сейчас соскребать себя с плитки. Считать секунды, расплывающимся взглядом впиваясь в вязкую пыль на решётке вентиляции, втягивать в лёгкие гадкий воздух. Растирать грязь по потному лбу. Смотреть на беспомощного себя.       — Чего ты ожидал, — выплёвывает в отражение, прислушиваясь к скрипу двери в туалет. Мужчина, раза в два шире его самого, приносит с собой жар от заводских машин — и Юнги чуть не задыхается, тут же окуная лицо в воду из-под крана.       В глазах уже не троится, а четверится. Никакого семинара, Чимин, никакой контрольной, в планах сегодня — остаться живым и не безработным. Уже даже стыдно ненавидеть самого себя за зацикленность на одном и том же — бессмысленном, иллюзорно необходимом, чтобы иметь гордость хотя бы заглянуть в грёзы, но Юнги умудряется обесценить даже их.       За бунт против рациональности всегда приходится платить — закон равноценного обмена, которым Мин приловчился оправдывать любые тяготы. Проходит восемьдесят две секунды, однако силы так и не возвращаются, потому приходится возвратиться Юнги, дабы в очередной раз похоронить себя под грузом ящиков и не потерять сознание. Даже несмотря на то, что Мин всё-таки покусился с утра на энергетический батончик, не выложенный Чимином из пакета, сейчас желудок готов вывернуться наизнанку от голода. Совесть не позволила уйти без оплаты, поэтому он оставил на тумбочке наличные и за больницу, и за расспросы врачей о травме, пока Мин был в бессознательном состоянии; а кофе и сэндвичи посчитал как плату за клоунаду с докладом на семинаре.       Юнги ненароком вспоминает тепло одеял, лёгкое сияние снега за окном и завернувшегося во всё на свете Чимина рядом — человека, единственного оказавшегося так близко, — и улыбается. Плечи на пару мгновений расслабляются, а спина выравнивается, пока на него вновь не прикрикивает бригадир. Он прав: если Юнги постарается с выполнением нормы, то успеет на последний семинар, на контрольную, но Мин вдруг стопорится, осознав иную причину такого рвения туда. Некую незапамятную, дальнюю и отчего-то наполняющую неразумным нетерпением. Она скребёт по костям, разгоняет кровь, и Мин гонится то за ней, то вместе с ней, неожиданно понимая, что перед взором коробок больше нет. Отработать половину пропусков не получилось: таскать остаётся нечего.       Уже у курилки ему вручают толстую сигарету, кивнув на запылившийся бинт. Юнги как мог берёг конечность, чтобы не повторить свой каскадёрский трюк, но иногда без этой руки не обходилось. Небо тошнит пылью шумного города, грудой звуков прибивает плечи к потрескавшемуся асфальту. Снег застрял между грязными венами, теряя свой блеск. Юнги грызёт сигарету, а следом отправляется в кладовую, волоча за собой фоновый рой жужжащих мыслей. Отдаёт ящик пива недавно подсобившему товарищу, залетает в душ и старается не глядеть на манящую кровать.       Автобусная остановка встречает приятным дождём, что размывает раздражающий гвалт дорог, и недружелюбным циферблатом, который заставляет переминаться с ноги на ногу. До университета — сорок минут, а осталось полчаса, и Юнги уже предвкушает очередной марафон с извинениями, однако ему попадается такой же взвинченный водитель: вдавливает педаль газа в пол и добирается до места назначения за двадцать пять с полупустым транспортом и Мином, которого здорово пошвыряло по всему салону.       В коридорах корпусов Юнги уже не может решить, хочет ли он забить себя или всех вокруг. Эмоции как по команде выключаются, и сознание фокусируется лишь на поиске одного лица и подготовке к контрольной. Учебник переламывается на корешке, слабо державшимся на клее, и Мин вздыхает, бегло соображая, где можно найти скотч, иначе потом это вылетит из головы.       Разворачиваясь посередине коридора и чуть не сбивая с ног парочку студентов, Юнги направляется в сторону канцелярского блока напротив деканата. Насторожившись и раз за разом прокручивая замечания Чимина, пытается походить на окружение, а не на шатающегося демогоргона. Слежка за самим собой и конспирация не длятся долго: от запаха из буфета подкашиваются ноги. Рюкзак, болтающийся на предплечье, всё равно тревожит спину. Головы студентов, которые снуют повсюду, маячат перед взором, переделывая его в омерзительный шабаш однотипных красок.       Строгая форма одежды приковывает взгляд. Юнги заворачивает за угол, прямо по курсу обнаруживая опять взвесившего на себя все макулатурные тяготы Чимина. Староста инженерного факультета вышагивает рядом с Паком с коробкой, полной толстенных папок.       Медленно останавливаясь и приваливаясь к стене, Мин ощущает отпустившее кости нетерпение, что всё это время грозилось перетереть их в пыль, если бы он не поспешил. Взведённое сердце успокаивается, когда Юнги видит, как Пак улыбается в разговор и останавливается неподалёку, поправляя стопки бумаг. Его чёлка выбивается из укладки, и уставшие глаза недовольно впиваются в эту кипу. Не выспался. Усмехнувшись, Мин отрывается от стены и ступает к Чимину, зная, что чужой спектакль незнакомцев должен был закончиться.       — Давай помогу. — Юнги оказывается рядом, аккуратно протягивает руку и ловит на себе непонимающий взгляд старосты инженерного факультета. Но не ловит другой — тот, знакомый, чей обладатель вчера впивался в ладонь Мина своей. Рука повисает в воздухе.       Юнги не знает, проходит мимо Чимин или совсем другой человек. Человек, прячущийся за дверью туалета на вечеринке, бегущий навстречу всем, кроме себя. Человек, не дающий себе открыться, но понимаемый с полуслова. Ему хочется дать тысячи определений, но ни одно из них не будет чего-то стоить: если присутствие Мина не расценивается, то что уже говорить о мыслях.       Юнги оторопело глядит на удаляющуюся спину.       Это был всего лишь антракт.       Юнги насильно вдавливает себя в смирение. Он хотел оказаться неправым, однако сейчас, обознавшись, разглядев в этом парне отклики родственной души, он сжимает кулаки и стискивает зубы. Не может быть так, чтобы Чимин не заметил его. Но может быть так, что Чимин, как и раньше, не захотел замечать.       Мин прокручивает в голове каждое высказанное Паком слово, каждый взгляд, прикованный к нему, к небу, ладонь, сжимавшую собственную, каждое действие. Всё, чтобы понять, где он просчитался, где заблуждался, где ошибся. В какой именно момент запутался? Когда попал в ловушку иллюзий?       Чувство, что у этой дурной головы что-то случилось, выворачивает наизнанку.       «Для меня ты не незнакомец».       Разворачиваясь и напрочь забывая про когда-то побеспокоивший учебник, Мин дробным шагом идёт в аудиторию и садится на законное место. Бессознательно приковывает взгляд к двери и складывает руки на груди.       Пак не садится с ним рядом: мигом направляется к задним партам, не произносит и слова приветствия, не бросает даже взгляда. И Юнги не понимает, зачем он вообще сюда пришёл. Зачем делится с вернувшейся соседкой конспектом, зачем заполняет бланк контрольной работы и пишет очевидные ответы на идиотские вопросы. Зачем он вообще думает обо всём этом, проглатывая чужое безразличие.       Юнги закрывает глаза. Терпит ноющую боль в плечах, ломящую поясницу, ревущие мышцы, однако досиживает пару до конца и, только увидев поднявшегося Пака, становится у двери так, что не заметить его пронзительный взгляд сложно.       — Преподаватель попросил тебя зайти к нему в кабинет. Есть дело.       Оказывается, что на него обращают внимание все, кроме Чимина: он твердой походкой переступает порог аудитории, и Мин уже не знает, можно ли верить себе в том, что Пак рассёк пространство между ними. Словно зная, что все слова Юнги — лишь предлог и отвод чужих глаз, Чимин намеренно даёт свой ответ.       Они не друзья, но, возможно, в какой-то момент ими были. Если один стыдится другого в окружении людей — это не дружба.       Юнги слишком устал, иначе не стиснул бы зубы так же крепко, как и чужое запястье. А Чимин не настолько профессиональный лжец, чтобы врать всё это время, чтобы строчить сюжеты, подделывать эмоции, вырезать взгляды как из бумаги, кромсать, склеивать и играть, играть, играть. Что-то произошло. Переломилось. Изменилось. С самого начала за Паком тянулся чернильный шлейф пустынного безразличия, готовый разорваться от любого давления. Словно последнее, что его держало. Словно больше и нет смысла оставаться.       — Что случилось? — вырывается тихое против воли. Глубокий кофейный цвет чужих зрачков меняется на золотисто-рыжий — и Мин глотает чрезвычайно много воздуха, видя напротив совершенно иное пламя, иной портрет. Хочется подобрать другие слова, хочется раскрыться в искренности, но Юнги может лишь сглотнуть.       Чимин не жалеет силы, чтобы выдрать руку и отступить в сторону, вежливо пропуская застрявших из-за него одногруппников. Не смотрит в глаза. Дёргаными движениями поправляет рукав — и Юнги отступает на шаг. Пак отряхивается. Отстраняется.       Они не друзья. Юнги не подпустят ближе вытянутой руки.       Голубой цвет строительной резинки до отторжения глупо не сочетается с чужими увесистыми наручными часами.       Очнись.       Осень уже давным-давно ушла. Все-таки наступила зима.       Чужой голос звонким эхом отдаётся в ушах, хотя в аудитории некогда воцарилась тишина. Изнеможение десятикратно наваливается на плечи, и Юнги на последнем издыхании не даёт ему воткнуть себя лбом в землю.       Да, всё верно. Такое бывает. И Мин не имеет права настаивать на помощи, которой не хотят. Юнги не сможет собственноручно вытащить человека из-под поезда, не сможет повесить замки на чужую ванную, даже если это лучший друг задумал философское самоубийство в сопротивлении абсурду. Мин плавает на лодке среди озера заблудших душ и выискивает выныривающие из-под толщи воды руки, чтобы протянуть свою, когда на самом деле единственный, кому требуется помощь, — это Юнги. Он взялся за эту работу и даже не спросил себя зачем.       Хаос тревоги впивается в кожу, терзает напряженные до предела мышцы. Юнги сжимает кулаки, тут же шикая от боли в запястье. Предательская рана, предательская память. Он не в праве винить Чимина, однако в праве не принимать ложь.       Пора собирать ошмётки гордости там, где он их обронил.       Он написал глупый контроль знаний, выполз из пекла работы, а сейчас нужно справиться с тем, чтобы позабыть всю прошедшую неделю, начиная с рёва из окна и заканчивая уютом чужой комнаты. Отпустить. Вычеркнуть. Проглотить очередную порцию унижения и собственного идиотизма, ведь возвысить себя до звания «друга» и думать, что другой человек будет ему соответствовать — это ещё нужно умудриться. Так осечься. Так бездумно отправить себя на эшафот, зная, что, приобретя нечто ценное, но иллюзорное, он добьёт себя окончательно. Надежда — то, что продлевает страдания человека.       Мин знает, что не сломается. Обязан. Но телу тоже больно. Сердце выламывает грудную клетку от осознания, что последний огонёк смысла в этом мире тоже ускользнул от него. Юнги рвёт её себе за эгоизм и не может остановиться, продолжая анализировать каждое движение Чимина. Он врезается поясницей в парту, с хрустом сжимая её край пальцами, чтобы содрать дурацкое лаковое покрытие, оставить глубокие царапины, выломать кусок, как Юнги сделал это с самим собой. Рациональность отравляет сознание. Мин знал, но пошёл напролом: не стоило привязываться, не стоило лезть в петлю. Чёрт возьми.       Мир медленно дробится. Юнги прошивает каждый огрызок отчаянной агрессией на происходящие и одновременно не позволяет себе чувствовать её, в итоге падая вместе с остальным мусором. В аудитории слишком душно — нужен воздух. Нужно выбраться из очередной коробки, разодрать черепную, вынуть оттуда всё, что так мешает, что не даёт усесться на пятой точке ровно, и избавиться от этого. Найти себе место. Добраться до истины и приковать себя к ней наручниками.       Осознав, что начинает бросаться в крайности на грани сумасшествия, Юнги глядит на свои ладони. Между пальцев очередная сигарета, от которой тянет тошнить. Кощунственное расточительство денег, а ведь мог откладывать каждый день хотя бы по тысяче. Он цыкает, в очередной раз осекаясь за поиск причины, чтобы отчитать себя.

— ✗ —

      Неделя смывается в монохромную кашу, которой Чимин пытается вернуть всё на свои места, а Юнги входит в автоматический режим, не сосредотачиваясь ни на чём, кроме возможности поспать и безрассудного беспокойства. Мин никогда так долго не держал телефона в руках в попытке словить появление сообщений. Их просто нет, а Юнги всё ещё здесь: смотрит на экран и питает отвращение к себе и ко всему детскому саду, лишённому уважения к самому себе.       Сто шестьдесят восемь часов человеческой жизни, на которые теперь можно лишь оглянуться и, вновь столкнувшись лбом с зеркалом, поставить на них клеймо однотипных и прошедших впустую. Всё, что остаётся внутри, — иссохшее сожаление. Он снова пошёл не тем путём, он снова сделал круг.       Телефон вновь ныряет в карман. Перед глазами уже очертания знакомых человейников, чьи крыши залиты подтёками и послеобеденным солнцем. Концентрироваться на природе и пейзажах, пусть они, тоскливые, и омерзительны, — лучший вариант побега от того, что наворошил в собственном сердце.       Дверь подъезда ужасно скрипит. К воспоминаниям полётов по лестничной клетке в побеге от избиений теперь прибавляются тени далеко ушедшей недели, всё так же жалостливо глядящие в ответ. Мин терзает их глазами — они терзают его трезвостью. Целесообразные, собранные. Никогда не меняющие свою яркость, не ссыпающиеся тусклым пеплом. Юнги — вновь ребёнок, лицом к лицу столкнувшийся со взрослым миром. С миром, где каждый проталкивает себя на место правителя, где люди воюют, часто даже не сознавая зачем. Маленький и мягкий, с сердцем нараспашку, он оказывается у порога квартиры, пока естество воет о неправильности происходящего. Нутро ревёт во всё горло, но Юнги саботирует его, как и все эти годы, надавливает на ручку.       Закрыто. Лёгкий выдох.       Бунтующий подросток внутри разносит весь порядок, не имея возможности встряхнуть Мина за шкирку, собрать вещи, снять деньги в банке, перевестись в другой университет и наконец-таки начать действовать рационально. Взрослый же твердит о том, что это самый необдуманный поступок, который могут придумать лишь дети, — и уже самому хочется выкрутить ему хребет, чтобы заткнулся. Страх — вот что прошивает каждую букву слова «взрослый». Нет ничего хуже, чем люди, сдавшиеся перед абсурдом мира, привыкшие жить в этом глобальном беспорядке и сгибать голову, ведь если ты этого не сделаешь — её согнут за тебя. Куда легче не замечать. Куда легче не думать, носом зарываясь в капиталистические нужды, в пропитание, в поиски работы и соответствие общественным нормам. Куда легче фаршировать свой мозг рамками, ведь в них обитать имеет куда больше определённости. Легче, когда тебе говорят, что делать. Легче, когда это ценят, а от тех, кто не согласен, избавляются, в то время как ты не задаешься вопросом, согласен ли ты. Тогда можно почувствовать себя единым целом, а не несчастным куском материи в бесконечности вселенной. Удобно. Эффективно.       Это так приятно зовётся взрослостью. Восхваляется, стабильно обрисовывается в голове у каждого индивида, которых так удобно контролировать. Взрослый — тот, кто страшится обратить постулаты в знаки вопросов, это пропитавшийся боязнью человек, забивший свой внутренний голос, останавливающий любого, кто осмелится говорить.       Юнги цепляется за ручку двери, падая под дверью квартиры на корточки, и понимает, что опять сходит с ума. Нет сил стоять ровно. Нет сил подняться, чтобы обличить размышления в действия.       Его научили винить себя, чтобы не нарушать общественную стабильность, чтобы следом он заставлял себя соответствовать. Разворачиваться — страшно, сворачивать с вычерченного пути — страшно, однако не сопротивляться, облачая общественную правду в свою собственную, — привычно. Чимин правильно подметил, что Юнги научился высказывать свою правду, однако он не умеет ей следовать. Но она ли это? Или перекрашенные аксиомы?       Поворот ключей в замочной скважине. Шаг. И ещё один, с которым с плеч грохотом ссыпаются все эмоции, оставляющие после себя лишь зияющую дыру. Это ход жизни, круговорот в природе: человек всё своё время заполняет дыры, вновь бесцельно опустошает и снова заполняет. А зачем — человечество так и не придумало единую истину, лишь отмазки в виде собственных целей, религии, философии, физики. Все сносят друг другу головы с плеч, ревя доказательствами и не желая никого слушать, ведь изменять свои, казалось, неоспоримые постулаты тяжело до невозможности. Заводят бесцельные бойни, в которых так не хочется участвовать. Их выверни наизнанку — раскрошатся, такие слабые и бессмысленные, однако столь кровожадные.       А Юнги так и не научился жить. Не научился слышать себя, но выучил всё остальное: быть солдатом, винить себя и бояться. Он занимает место в реальности, но реальность не желает занимать место в нём — и Мин зависает на периферии бесполезности, как нависают его руки над гитарой. Больно и так же бессмысленно. Раздери грудную клетку, выверни месиво органов на стол — ни одной значимой ноты не появится. Каждый год он садится за единственное, куда способен вложить хотя бы крохи смысла, однако оно столь подло его подставляет. Музыка отказывается играть, пока Юнги не научится слушать и слышать себя. Мин вкладывает в беззвучные мелодии эмоции — но музыка не терпит подделок, отвергая их вместе с их мастером.       Жжение в ладони, старающейся переставлять аккорды на ладах, доводит до предела, и Юнги срывается за обезболивающими в другой угол комнаты. Снова промывает снятый шов раствором хлоргексидина, дёргаясь от воцарившегося вида, перевязывает запястье туже — и снова минута за минутой пытается достать из себя этот кощунственный хаос, отвергающее несмирение и воцарившуюся в мыслях анархию.       Времени перед ночной рабочей сменой всё меньше и меньше, а распутать этот гвалт эмоций всё больше и больше кажется невозможным.       Ладонь отпускает гитарный гриф, колки которого настраивают её отчаянием. Юнги сжимает все шесть струн пальцами и бессознательно тянет их на себя, словно ожидая, когда они наконец лопнут и перережут ему или вторую руку, или горло.       Да к чёрту порываться раскладывать эту внутреннюю мешанину по полочкам. К чёрту мечтать о настоящей и нетронутой музыке, об искусных мелодиях. Нотные листы Юнги — смесь чернильной злости и истерии, нетерпимости и растерянности, грязной сломленности и сомнений, недостойной безысходности и сожалений. Он очернит каждый аккорд, но будет собой. Они будут нести его мысли. К чёрту. Юнги снесёт с петель все двери, удерживающие его творчество в бездушном коробе, он выпустит то, чего так боялся, что так незримо удерживал. Он выпустит бурю, что скрывалась за штилем все эти годы. Его музыка будет пропитана не искусством, она будет пропитана им.       Чистый нотный стан впервые заполняется карандашными росчерками. Юнги впервые слышит мелодию, Юнги впервые слышит самого себя. Обрывки нити, связывающие сердце с материальной реальностью, впервые дают себя сплести. Он освобождает ненависть и горе. Освобождает слабости. Освобождает томившееся желание тепла и понимания, которого никто не мог ему дать, но которым он может поделиться с самим собой. Освобождает образы одного необычного человека, ходячего искусства, что делится им даже с самыми отталкивающими вещами. Этот человек видит в том, что видели все, то, что не смог разглядеть никто.       Возможно, Юнги вновь врёт самому себе и воспринимает в Чимине того, кем он не является. Возможно, у Юнги просто поехала крыша, — он даже не будет спорить, лишь бы только эти опостылевшие думы и обуревающие чувства выложить на бумагу, выпустить из грудной клетки, пока от неё не остались одни ошмётки.

— ✗ —

      Несколько часов кажутся одной выматывающей, долгой секундой, которая не оставляет после себя и следа трепыхающийся жизни. Забирает с собой каждую эмоцию, погребает её в физическом мире, а на душе Мина не оставляет груза. Сигареты идут непривычно медленно, постепенно разгораясь, как загораются в окнах многоэтажек квадратики-одиночки.       Опустошённое, но убийственно довольное тело восседает на подоконнике. Гитара стоит на полу рядом, в окружении новой песни, в существование которой сложно поверить. Снятые с банковского счёта деньги ждут ещё одной спонтанной вспышки смелости в кармане матраца, но сейчас приходится всего лишь отвлекать себя мыслями о стирке, о работе, об уборке и учёбе, чтобы вновь вернуться в реальность, повернуть голову — и шокировано отвернуться к окну.       Звёзд сегодня необычно мало, а дым заслоняет собой ничтожные остатки. Если постараться, Юнги сможет отыскать малую медведицу, однако самую яркую звезду, живущую по соседству, даже приложив все силы не увидеть. Единственное, от чего так и не удалось избавиться, — это от волнения, прошивающего каждый нерв. Юнги сжимает зубы, зная, откуда растут ноги у этих неутешительных дум и кошмарного рвения.       Свет не горит у обоих. Мин перехватывает сигарету левой рукой и тушит её об тыльную сторону ладони, чуть не отбивая лбом чернеющую оконную створку от жгучей боли. Лёгкие словно расширяются, и Юнги, спрыгнув с подоконника, втягивает в себя холодный воздух, отрезвляя мысли. Вновь начинается цикл заверченной жизни.       Холодная ночь с запахом торфяных брикетов у железной дороги, дурдом в центре города, приятное тепло от машин, превращающееся в адское пекло чуть позже. Утро, которому до сих пор не хватает дружелюбия. Обед, сводящий с ума количеством поручений, и вечер, до которого доживать не хотелось, но пришлось. Юнги глядит на свои ладони и с каждой секундой всё сильнее погружается в режим выживания. Случайно сбивается с дороги, зная, что сделал это специально, морозит горло на ветру мостовой и кутается в куртку, заворачивая на тропинку давно брошенного спального района. Нагромождение пустых многоэтажек не отталкивает, тянет к себе покинутостью, безопасностью и запахом пыли, промёрзших кирпичей и досок, ржавеющего металла мусорных баков. Нетронутый на главных дорогах снег притягивает — и Мин топает прямо на середину, оставляя после себя следы ботинок. Синеющие сумерки, прошитые лучами солнца, которое всё никак не решается уходить, прожигают на тёмных ветках деревьев золотые тени.       Думать всё ещё тяжело, а разглядывать выцветающие граффити непонятного содержания на стенах вереницы гаражей — намного занимательнее. Борясь с тем, чтобы по-детски не оставить на снегу след, как у гусеницы танка, Юнги шагает ближе к недооценённой арт-галерее. Огромный завиток на всю дверь, выполненный зелёной краской, должно быть, передаёт либо чьё-то высокое в своей абстракции чувство, либо желание во что бы то ни стало оставить здесь свой штрих. Эскиз улыбающегося кота на кирпичной стене указывает на покосившуюся сетку забора, что обвивает небольшую площадку в центре. Она заросла травой, и Мин разглядывает её пару мгновений, проходя мимо густых веток деревьев, которые нещадно завалил снег. Из-за них выныривает П-образная площадка из гаражей, очернённых лишь ржавчиной и подтёками. Как авангардистов-энтузиастов смог остановить забор из металлической сетки — та ещё загадка, ведь даже для однорукого Юнги это не становится препятствием.       Чувство повышенной безопасности окутывает именно здесь, в практически закрытом пространстве, скрытом и районом, и его репутацией. Здесь делать нечего, кроме единственного баскетбольного кольца, привинченного на дальнем гараже. Брошенный домкрат тоже подпирает один из них.       Дёрнувшись на ужасно знакомый щелчок зажигалки по правую руку, Юнги осторожно ныряет в узкое пространство между гаражами. Запах покорёженного металла забивает лёгкие, пока Мин выбирается, натыкаясь на струйку дыма от человека, восседающего на крыше одного из гаражей.       Перед взором их обоих простилается заброшенное игровое поле, достаточно маленькое для того, чтобы затеряться в однотипной местности. Удивление, что Юнги здесь не один, не отпускает до тех пор, пока он не щурится и не складывает руки на груди.       Солнце проникает сквозь коричневую, иссохшую и до сих пор не опавшую листву, весело играет между ней. На спине Чимина пляшут её покачивающиеся тени. Он, словно маячок для его света, сидит неприметно на самом краю и пропадает в атмосфере места, что роднится с его присутствием.       Мягкость, рассеивающая колючий холод. Тёплый ветер откидывает с расслабленного лица чёлку и окрашивает пальцы, между которыми неловко зажата сигарета. Юнги выдыхает: этот полуночник в порядке. Неслышно усмехается, качая головой, и ныряет в чужое очарование вместе с этим районом. Мгновение за мгновением реальность складывается из кусочков, затронутых воодушевлением чужих глаз, чтобы затем вновь рассыпаться в эфемерное искусство.       Шагнув вперёд, Мин становится ногой на цепь замка и, подтягиваясь, забирается наверх. Тяжесть собственного тела словно пропадает, так же как и Юнги в силуэте напротив. Пак дёргается, почувствовав чужое присутствие, но не оборачивается. Не убегает.       Ветер ударяет в лицо, когда Юнги разглядывает чужую макушку и подходит ближе. Воспоминания прошедших дней согревают сердце, в другое мгновение сжигая их при температуре кипения вольфрама, и Мин не до конца сознаёт, зачем это делает. Зачем наклоняется над Чимином и, выхватив сигарету, садится рядом на почищенное от снега место, закидывая локоть больной руки на колено. Зачем, отведя глаза, затягивается, вдруг неловко отмечая, что только что это делал Пак.       Они вновь делят крышу на двоих.       — Отдай, — звучит голос со стороны, в котором Юнги не может прочесть ни эмоции.       — Нет.       Силясь повернуться, Мин пропадает в нежности заливающего лицо Чимина солнца, в еле видимом сиянии из-под тонких ресниц, в красноте его обмороженных щёк. Юнги так давно не видел этот шарф, скрывающий недовольно поджимающиеся губы, — и впервые чувствует с этим парнем неловкость.       Как и всегда, выходом из ситуации становится сигарета, что неприятно горчит на корне языка. Юнги рассматривает её обёртку, теперь уже сам недовольно цыкая.       — Мог бы посоветоваться со мной, прежде чем паль брать, — выдаёт на одном дыхании и отстранённо наблюдает за реакцией. Чимин трёт переносицу пальцами.       — Как твоя рука?       Юнги хмурится, основательно впадая в недоумение. Чимин переводит тему на самую неожиданную и нелогичную, опять выводя на внимательное хождение вокруг да около. Сдержавшись, чтобы не цыкнуть во второй раз, Мин вновь берётся за сигарету: расточительно выбрасывать даже такую ахинею, замаскированную под табак.       — Как твоя контрольная? — парирует Юнги, чтобы подвести Чимина к нужной теме, и продолжает наблюдать. Пак подбирает ноги под себя, отмахивается рукой.       — Не ожидал, что ты тогда на неё придёшь. Было приятно тебя увидеть.       Словно недели и не было вовсе. Юнги с размаху вышвыривает окурок.       Чимин гипнотизирует неровный асфальт, покрытый снегом и проросшей травой. То ли саркастически шутит, то ли хреново играет, и это выводит умотавшегося Мина из себя. У этого идиота случилось что-то, что он даже взялся за сигареты, но решил держать всё в себе, игнорировать пути разрешения проблем и придумывать новые, ещё никем не использованные ходы. Юнги уже изобрёл свои собственные, ничего не понимая, потому что разобраться не дают и действуют на и так убитые нервы. И он злится ещё больше, не сознаёт, какого чёрта его это так волнует, если всё закончено. Хочется встряхнуть Чимина за грудки и наорать хорошенько, чего Мин никогда не умел, да и, впрочем, этот способ сработал лишь однажды, с Намджуном.       Вместо того, чтобы законно чувствовать тотальную усталость и не вмешиваться, Юнги не может ничего оставить в покое. Видит, как Пак напрягается, зная, что именно Мин сейчас спросит. Чимин ощетинивается, готовится защищаться — и весь запал Юнги пропадает. Тоскливое разочарование прошибает до костей. Он отрешённо опускает руку, как вдруг передумывает и требовательно её вытягивает:       — Дай свою пачку.       — Сигарет?       — Да, давай её сюда. — Чимин растерянно лезет в карман и вновь смотрит в недоумении. Только она показывается, Юнги недовольно вырывает её из чужих рук и крутит в своей. — Как я и думал, херня несусветная. Самые дорогие брал? Понамешали дерьма и задрали цену, — ворчит и суёт себе в карман. — Чтобы не курил мне больше. Одного паровоза не хватает?       Заводясь из-за мелочи, Мин не может усидеть на месте и в рукоплескания затягивает уже раненое запястье, до тех пор пока не сталкивается с глубоким искренним взглядом. Чимин пронзительно вглядывается в глаза Юнги, и сломленность не даёт раскрыть ему рта. Но Юнги ждёт. Вытягивает сигарету, грызёт её фильтр и ждёт. Перешагнуть терзания требует непоколебимой смелости, а Юнги в Чимина так же непоколебимо верит, чтобы сомневаться. Отсутствие и толики колебаний подкашивает Пака, и он вдруг выдаёт:       — Не хватает.       Потянувшись за зажигалкой, Юнги замирает. Медленно поднимает голову, уже не натыкаясь ни на какие барьеры и стены, перехватывая взгляд совершенно опустившего оборону Чимина. Он смеётся, забираясь пятернёй в волосы, откидывает их назад и погружает Юнги в ступор. Теперь он окончательно потерял нить происходящего. Однако это слишком малая цена для картины, вновь оживающей трепетными эмоциями. Вновь открывающейся, цветущей, и Юнги запоздало понимает, что у него появилась новая зависимость. Зависимость от чужой радости, которая с каждой улыбкой становится всё сильнее. Пак откидывает голову, выныривая из шарфа, морозя шею, а Юнги ныряет в освободившуюся глубокую тоску. Вязкую, тяжелую и тёмную, куда хочется впиться руками и вытянуть утопающего из этого илистого дна.       Ветер обдаёт морозом щёки. Юнги так и сидит с зажатой между губ сигаретой, с зажигалкой у рта, пока Чимин надрывно смеётся. Через минуту затихает, продолжая сверлить пространство отчуждённым взглядом.       — Я не понимаю, — подаёт голос Мин. Полностью потерявшись, ждёт хотя бы слова. Пак наконец-таки обращает на него свои пронзительные и выгоревшие глаза. — Но хочу понять.       Чимин подбирает колени под себя, утыкается в них локтями, погружая лицо в ладони. Забирается пальцами в волосы, всё сражаясь со спектром эмоций.       — Ты каким-то образом всегда рядом, — выдыхает. Делает паузу, взлохмачивая свою укладку. Смотрит вперёд. — Забираешься в мою… выстроенную, лживую жизнь, — выплёвывает раздражённо горько, — но почему-то не смешиваешься с ней. — Поворачивается к Мину. — Напоминаешь мне о том, что я безбожно променял. О существовании того, на чём я поставил крест. — Выхватывая вдумчивый и пытающийся проанализировать каждое слово взгляд Юнги, Чимин вновь выдыхает. — Я должен извиниться. Я боялся, что… вот эта твоя искренность, понимание, твоё… — Пронзает своими глазами, и Мин чувствует тепло, исходящее от тела рядом, от тяжёлых слов, которые находят отклик в сердце, но которые так тяжело понять. Хочется сжать эти с силой стискивающие куртку ладони в своих. — Боялся, что окончательно положу конец этому. Своими руками, как я и сделал раньше. Лучше оттолкнуть, чем полностью уничтожить. Я боялся, что то, о чём я забыл, смешается с тем, что я построил. Но оно до сих пор здесь. По новой восстаёт против всего этого бреда. Я уже давно сдался. Я не хочу менять себя. Не хочу покидать безопасность. Но оно всё ещё здесь. В твоём обличии.       Юнги теряет нить повествования на последних предложениях и с нескрываемым теплом разглядывает уставшее лицо Чимина: Пак всё ещё говорит об этом не в прошедшем времени. Мин чувствует, как Чимин зашёл в тупик, где разлагается и он.       Ладонь откладывает сигарету с зажигалкой на крышу гаража. Они катятся с небольшого склона и останавливаются у самого края. Пак отвлекается на скрежещущий звук, пока его недавние попытки защищаться всплывают в памяти Мина. Пальцы дрожат от того, что Юнги может разрушить всё, что тот только что произнёс. Мин выдыхает, сжимая кулаки. Запястье простреливает. Он рассматривает покачивающиеся на ветру волосы Чимина, к которым вновь хочется протянуть руку.       Но Юнги протягивает её к чужим пальцам, холодным и дёрнувшимся от прикосновения. Смотрит лишь на то, как пару раз сжимает ладонь Чимина в подбадривающем жесте и медлит, чтобы её убрать. Мин не может понять, чья рука из них такая горячая, отчего он сплетает их пальцы и сжимает ещё крепче. Всю поддержку и понимание, которые так хочется высказать, передаёт через непривычные прикосновения. Он не знает, имеет ли на это право, боится поднять голову, как вдруг Чимин накрывает их руки ладонью и неожиданно падает на плечо Юнги, заставая его врасплох.       — Блять, — шипит безысходностью и прячет глаза в чужой куртке. Если Юнги — олицетворение того, с чем Чимин так боится взаимодействовать, то Мин не может представить, сколько его сил и смелости сейчас уходит на то, чтобы прыгнуть во владения страха с голыми руками.       Юнги сам боится пошевелиться, лишь успокаивающе оглаживает большим пальцем ладонь Чимина. Боится потеряться в тепле, ловит фокус на реальности, но Чимин съезжает с плеча — и приходится развернуться, податься ближе, словить его. Страшиться становится нечего: Мин теряется в тяжести чужого тела и доверии, неожиданно врученном именно ему. Чимин лежит, уткнувшись носом в край его капюшона, в то время как Юнги считает секунды, чтобы прийти в себя. Изнеможение достигает пика — Мин еле держится, чтобы не дёрнуться, не спугнуть. Это всё, о чём он может думать, но после произошедшего должно было быть наоборот.       Закрывает глаза. Слабо выдыхает. Он уже успел позабыть, что такое объятия и какое огромное значение они имеют. Юнги моргает в попытке избавиться от лёгкой пелены неверия и безмятежности, а получается лишь бессознательно сжать Чимина крепче. С сердца падает придавливавший его камень. Предохранитель, поддерживавший Мина в безостановочном движении, выдернут, отчего он расслабляется, понимая, что уже физически не может двинуться с места.       Ладонь движется к чужой макушке, мягко взъерошивает волосы. Сумерки сгущаются. Солнце тускнеет в фиолетовых оттенках с яркими проблесками снега.       — Побег не всегда заканчивается без боя, — спокойно делится Мин и ловит на себе расфокусированный взгляд.       — Ты говоришь, как мой дед. — Юнги оскорблённо толкает Чимина плечом, как вдруг тот выдыхает и мягко улыбается: — Он всегда в особые моменты выдавал что-то подобное.       — Ну приехали.       Чимин шутит — и теперь уже Мин умиротворённо откидывается назад. Наблюдает за Паком, который падает капюшоном на неочищенную крышу и чуть не тонет и в своём шарфе, и в смехе.       Цыкнув, Юнги впивается взглядом в снег на перекладинах турников внизу, но недосказанные мысли всё равно заставляют его продолжить:       — Борьба не проходит бесследно. Особенно такая длительная. Помни, что всегда есть время отдохнуть, и не кори себя за отдых. Ты справишься.       — Я же говорю: дед.       Манера этого идиота сводить всё в бессмысленную издёвку Юнги когда-нибудь доведёт.       Веснушки на чужом лице даже в темноте вечера загораются ярче — и Мин видит, что его слова всё-таки остались услышанными. Но изменилось ли что-то?