На моей карьерной лестнице уснул бомж...

— Юль, да послушай ты меня! Я дернулся как от пощечины. Ненавижу, когда он так меня называет. Хватило школы. Морда окна расползлась плевком по стене, и я поспешно надел очки, не желая больше находиться в поплывшем мире. Студия приобрела очертания, а вместе с ней и мой лучший друг и коллега. — Съемки уже завтра, Марк, — устало произнес я в который раз, мечтая поскорее отсюда убраться. Мне не нужны его ничтожные сопли по поводу «я ничего не мог сделать». Смог бы, если бы захотел. — Он улетел пару часов назад и… блять, да как я должен был его останавливать?! — Марк пылал от гнева. Его полное лицо раскраснелось, почти сравнявшись по цвету с рыжими, собранными в небрежный хвост, волосами. За постоянно красное лицо и цвет волос в школе все дразнили его Марсом. Марк-Марс очень смешно, ага. Он нес какую-то ахинею, а я разглядывал софтбоксы, отмечая, что неплохо бы за ними получше ухаживать. Ну да ладно, для этого есть специально обученные ребята. — Мы уже договорились с фотографом. Мне ли тебе говорить, как это дико — позвонить столь уважаемому человеку и отменить встречу. Это просто поставит жирный крест на нашем сотрудничестве. Марк замычал что-то, от злости не находя слов, и отвернулся. Он и сам все прекрасно понимал. Найти человека, идентичного тому, что сегодня вечером куда-то улетел, не сообщив причину, будет крайне сложно. Нет, практически невозможно, ведь съемка уже завтра. До нее менее двенадцати часов. У всех более-менее подходящих моделей просто нет окна в этот день. Я уже проверил. Я не хотел находиться в холодном помещении студии и спешно ушел, прихватив со стола листы с планами на следующую неделю. Бесполезно. Самая вкусная рыбка, к которой мы так стремились, ускользнула из рук. Уже в машине, заведя двигатель, до меня дошла вся абсурдность ситуации. Никогда не думал, что деловой человек может так поступить — просто забить на работу и свалить из страны. Даже не объяснившись! На очередном светофоре вытягиваю сигарету из пачки и прикуриваю. Светофор отсчитывает 3…2…1. Давлю на газ, зажимая фильтр зубами. На улицах пусто, хотя часы показывают одиннадцать вечера. Дорога блестит от закончившегося буквально час назад дождя, редкие фары встречных машин ослепляют, но мне как-то похер на такие мелочи, как временное отсутствие видимости. На дорогах все равно никого. Ну, разве что кто-то решит кинуться под машину… Никто под машину мне не кинулся, и я благополучно добрался до дома, успев выкурить только одну сигарету. Быстро, однако. Мокрый асфальт под ногами и безрадостная картина мира заставили остановиться на полпути к подъездной двери. Грязь и разруха — вот что я созерцаю на протяжении всей своей жизни. Мусорные контейнеры практически возле самых окон первого этажа притаились за палисадником. Хозяйка квартиры на первом этаже высадила здесь кусты роз, чтобы хоть как-то скрасить унылую картину, но увы, сделать из говна конфетку у нее не получилось. Да и розы эти без должного ухода скоро превратятся в шиповник. Люди не любят грязь. Они не любят смотреть на нее, наступать в нее, не любят трогать ее руками. Но еще больше они не любят убирать грязь. Проще жить в ней, чем оторвать жопу от дивана и сделать то, что нужно сделать. Я и сам мало чем отличался от таких людей, предпочитая закрывать на нее глаза. В квартире у меня чисто, в машине у меня еще чище, а что там в подъезде… да кому он всрался, этот подъезд? Я выбил еще одну сигарету из пачки и обратил внимание на медленно приближающуюся фигуру. Вот еще один представитель грязи. Наш местный бомж, которого я узнаю по одной только походке, так как лица я его ни разу не видел — с моего шестого этажа не много можно увидеть. Прихрамывает… Не глядя на меня, он склонился над мусорным контейнером и зашуршал там чем-то. Звякнуло стекло, и вот уже наш доблестный сортировщик появился на свет божий с пивными бутылками. Еще одно «погружение» и в руках бутылка от шампанского. Я скользнул взглядом по старому рюкзаку за спиной бомжа и, кажется, даже узнал в нем свой собственный, что я выкинул пару недель назад. Телефон оживает, отвлекая от созерцания представителя люмпен-пролетариата. Пришло сообщение в телеге от Марка. Рабочие вопросы, но ни слова о слетевшем с крючка фотографе. Барабаню пальцами по экрану, набирая сообщение, и едва не роняю чудо техники в лужу, когда слышу грубый голос прямо над ухом. — Угости сигаретой, страсть как хочется отравить себя и сдохнуть. Местный бомж стоит рядом на расстоянии вытянутой руки, и я резко вскидываю голову, моргаю, пытаясь навести резкость после созерцания яркого экрана. Только спустя десяток секунд я могу рассмотреть его во всех деталях. Удивительно, лицо вроде не пропитое, да и перегаром не несет. Достаю пачку и отдаю ему вместе с зажигалкой. Там осталась где-то половина. Все это время нагло пялюсь на него и не могу избавиться от ебаного ощущения, что это какой-то сбой в матрице. Мужик прикуривает, закрывая огонек ладонью, по привычке спасая от ветра, втягивает щеки, делая глубокую затяжку, и поднимает на меня глаза. Я даже сперва теряюсь. Не стриженная, грязная борода на неумытом лице, неухоженные кустистые брови и криво обкромсанные волосы, торчащие из-под вязаной теплой шапки, и глаза… глаза столь светлые, столь ясные, что мне даже становится жутко. Хочется сделать шаг назад под озлобленным, как у дворового пса, взглядом, хочется опустить голову и почему-то извиниться. — Чего смотришь? Спрашивает грубо, и голос его хриплый и явно простуженный. Держит сигарету большим и указательным пальцами, оттопырив остальные три, прикрывая ладонью огонек. Так по-мужицки и так изящно одновременно. Тыльную сторону ладони пересекает свежий порез от костяшки мизинца до основания большого пальца. Отмечаю, что он левша. Блять, ну как же он похож на того, кто нам нужен завтра! — Поработать не хочешь? Спрашиваю, а уже потом думаю. Мужик щурится, делает затяжку, и я вижу, какие у него грязные руки, пальцы с криво обрезанными ногтями, да еще и этот рубец… — Криминал? Я с таким не связываюсь. Мне хочется надавать себе по куполу, потому что да, я могу сказать что-то вроде «а, ладно, забей», развернуться и уйти, но продолжаю пялиться на него, отмечая реальное сходство. Все идентично, даже манера речи. Они похожи, как братья. — Пофоткать тебя нужно будет. Согласен? Мужик приподнимает бровь, морщит нос и явно размышляет, разыгрываю я его или просто издеваюсь. Да, для меня это тоже шок. Если такие люди вообще могут чему-то удивляться. Я быстро вбиваю в поиске браузера фамилию парня, который сегодня улетел в неизвестном направлении. Открываю первую попавшуюся фотку и поворачиваю телефон экраном к нашему местному бомжу. Он хмурится, непонимающе поглядывая на фотку, а потом выдает, коротко и по-деловому: — Сколько? Я говорю первое, что приходит в голову — половину того, что мы должны были заплатить настоящей модели. Для бомжа это уже более, чем достаточно. Учитывая то, что его помоют, подстригут бороду и сделают нормальную стрижку. За такие деньги он даже сможет себе квартиру на месяц снять, если пожелает. Нахера ему съемная хата?.. Осознание того, что помыться он должен в моей квартире, иначе нашего педиковатого стилиста ни за какие коврижки не заставишь прикоснуться к нему, приходит позже. В тот момент, когда я по телефону объясняю детали сделки Марку. Моя задумка начинает казаться мне все тупее и тупее, но пути назад нет. Abgemacht ist abgemacht как говорят любители пивка в славной стране Германия. Бомж стоит неподалеку, ковыряя носком порванного ботинка трещину в асфальте, и, кажется, не собирается никуда уходить, ждет, пока я договорю по телефону. Перспектива неплохого заработка кого угодно удержит на месте. Марк ожидаемо кричит, спорит, пытается убедить меня, что затея говно, но… нет, он просто не видел в лицо этого бомжа, не понимает, насколько они похожи. Не чувствует в конце-то концов бешеную энергетику. — Виктор, — произносит мужчина и протягивает руку, когда я кладу телефон в карман. Разговор с Марком заканчивается ожидаемо херово, и это меня немного подкашивает, поэтому я, не задумываясь, тяну свою и произношу в ответ: — Юлий. И только потом до меня доходит, что я сжимаю черную от грязи, словно у шахтера, руку. Бомж наш немного с душком, от него пованивает помойкой, сыростью и совсем чуть-чуть почему-то паленой резиной, но ни скверного аромата блевотины, ни пресловутого «боярышника» я не чувствую. Разрываю рукопожатие за секунду до того, как того требует приличие, и сжимаю пальцы в кулак, борясь с желанием вытереть ладонь обо что-нибудь. — Тогда, Виктор, приглашаю тебя сегодня ко мне, — спустя неловкую паузу произношу, указывая на подъезд. Бомж медленно поднимает голову, осматривая высотку, а потом ухмыляется и переводит на меня свой пронзительный демонический взгляд. Бр-р! Мурашки по коже. — Почти соседи. Я во-он в том доме жил. Он машет рукой на соседнюю хрущевку, и в голосе его появляется смертельная тоска. Он почти с ненавистью швыряет свой рюкзак возле лавки, и я все-таки признаю в нем бывшую свою собственность. Вон даже пятно от мазута виднеется, из-за которого он и оказался на помойке. Поднимаюсь по ступенькам, прикладываю магнитный ключ к домофону и пропускаю гостя вперед, понимая, что еще чуть-чуть, и он окажется в моей квартире. В моей вылизанной до блеска квартире. Мы поднимаемся на лифте, и я почти без стыда рассматриваю Виктора, отмечая, что он высокий и не толстый. Не такой накачанный, как тот, кого мы хотели, но и не дрыщ. Под рваным макинтошем и таким же рваным пиджаком, конечно, видно не очень, но сейчас я смогу рассмотреть его во всех деталях. В тусклом свете лифтовой лампочки я замечаю, что волосы его хоть и тронуты сединой, но он немного моложе нашей модели. Жизнь оставила свой отпечаток — оттого и морщины, придающие возраста. Но сходство все равно поразительное. В голове уже вертятся сотни идей для заголовка, но вообще-то подобное — не моя работа. Открываю дверь ключом и, когда гость переступает мой порог, слышу свист и тихий, почти что упрек: — Выглядит как развод для лоха. Вышел бы рожей, начал бы опасаться за свой зад. — Да, я понимаю, — отвечаю вяло, снимая пальто. Бомж Виктор не двигается. Так и стоит в своих ботинках на коврике. — Дай мне хоть тапки какие. Дойду до ванной и вымоюсь. — Так разувайся, пол теплый, — слегка заторможено отвечаю. Рубит неимоверно. — Ноги промочил. Не хочу ламинат твой угробить. С горем пополам мне удается найти кислотно-голубого цвета дешевые бабкины шлепки и отправить Виктора в душ. Он смотрит почему-то с подозрением, а когда я начинаю показывать ему все средства для ухода: шампунь, кондиционер для волос, гель для душа, скраб для тела, в общем все содержимое шкафчика, он вдруг ухмыляется, пронзая меня каким-то слишком понимающим взглядом, и мне становится максимально некомфортно, будто я стою обнаженный и до безумия уязвимый. Оставляю ему чистую одежду: безразмерные спортивные штаны, футболка оверсайз и трусы, которые так и не успел распаковать, потому что мать с чего-то взяла, что дарить белье на каждые праздники, это отличная идея, достаю новую зубную щетку… Ухожу на кухню и прямо там прикуриваю, чего раньше не делал. Нервы. Это всё, сука, нервы. Открываю окно и включаю вытяжку, но крохотная кухня быстро наполняется дымом. Что я, блять, творю?! Достаю из холодильника пельмени и решаю сварить все. Полкилограмма пельменей это, конечно, многовато, но, может, что на завтра останется. Виктор возвращается как раз когда я достаю шумовкой мое кулинарное убожество и выкладываю их на тарелку. Мне есть не особо хочется, да и поздно уже, но все равно накладываю себе столько же, сколько и бомжу. Поворачиваюсь и отчего-то краснею… Не думал, что меня будет так смущать соседство с подобным человеком. Виктор выше меня, но ненамного, шире в плечах и чуть массивнее. Я, конечно, тоже не мальчик-одуванчик, но комплекция не та. Виктор вытирает волосы полотенцем. Бороду он, как я и просил, не сбривал. Завтра этим займется стилист Валерий. — Я тут немного поесть приготовил, — зачем-то говорю очевидные вещи. А потом мне в голову приходит еще одна «гениальная мысль». — Может налить чего? — Не употребляю, — отвечает мужчина и вдруг ухмыляется. Светлые глаза прищуриваются, поглядывая с любопытством. Он садится на один из стульев и берет в руки вилку, и я снова почему-то отмечаю, что он левша. — ОКР? — вдруг спрашивает он, когда я приземляюсь на соседний стул. — Что? А… наверное. Боже, да чего я мямлю?! — Нихуя, — фыркает Виктор, накалывая пельмень на вилку. — Ты пожал мне руку и пустил в свой дом. Будь у тебя ОКР, ты бы и под страхом смерти этого не сделал. — Дохера психолог? —  злюсь я. Вопросы о собственном помешательстве на чистоте всегда были для меня очень болезненными. — Помогал с реабилитацией ветеранам в центре психологической помощи, — серьезно кивает он. — Нет у тебя проблем. Кроме одной. Этот убийственный взгляд из-под нахмуренных бровей и лукавая полуулыбка, будто он знает что-то, чего не знаю я. Раздражает неимоверно, и я в шаге от истерики, в которой непременно вышвырну его из квартиры. Силой успокаиваю себя, заставляю думать о работе, а не только о личных интересах. Как всегда, Юлий, работа — в первую очередь. — Это какие же у меня проблемы? — произношу, разделяя каждое слово, будто разрубая вопрос на части. Блядский же ты псих! Успокойся, эй! — Мужик, — спокойно отвечает Виктор, откусывая кусочек от скибочки криво нарезанного бездрожжевого хлеба. В тот момент я едва ли не давлюсь воздухом. Ну да, чисто теоретически бомж мог видеть, как ко мне заходят разные мужчины. Порой явно небесного окраса, но ведь… — Мужик, который куда-то улетел. Я только делаю глубокий вдох, чтоб не врезать ему, и готовлюсь уже ответить что-то не очень ласковое, но он вдруг пинает мою ногу под столом и ухмыляется, не сводя с меня внимательных глаз. — Ну-ну, лицо попроще сделай. Не злись. Я давно с людьми не общался, одичал видать. Я прикусываю щеку изнутри, проклиная себя за расшатанные нервишки, и коротко киваю, принимая это кособокое извинение. — А как на улице оказался? Говоришь, работал психиатром? — Доводилось. После ранения не мог больше служить, вот и помогал кому было так же херово, — Виктор только плечами пожал, отталкивая от себя пустую тарелку. — Ранения? Шрамы есть? Я спрашивал с профессиональной точки зрения, конечно же. Шрамы — это всегда дополнительная работа при ретуши. Мужчина без лишних слов поднимается на ноги, и я едва ли не отшатываюсь от испуга, таким он мне показался угрожающе огромным. Повернулся спиной, стянул через голову футболку, и я… охерел. По плечам и лопаткам растеклась старая татуировка — языки пламени, абстракция, образы, силуэты, а чуть ниже, на пояснице — длинный шрам и несколько круглых, как от пулевого. — Чечня. Был парализован больше года. Длительная реабилитация, заново учился ходить. — Сильно, — пробормотал я, исследуя взглядом явно подкачанную спину. При всех его травмах было заметно, что сил у него как у медведя. — А как все-таки на улице оказался? Виктор перекинул футболку через плечо и сел на место, скрестив руки на покрытой жестким волосом груди. Я с трудом отвел взгляд от мускулистых предплечий и принялся с поддельным интересом изучать свою кухню. Черт, я что-то слишком нервничаю под этим сканирующим взглядом. — Как и все, — буркнул он в ответ. — Работал, запил, уволили, пропил квартиру, бросил. Быстро все было. — Судя по всему, не так давно бомжуешь, — неловко протянул я, встречаясь взглядом с ясными голубыми глазами. — Спортивный очень. — Да, не успел ссохнуть. Недолго пил, — кивнул он, поднявшись на ноги. — Ну, что, где спать? Я в сотый раз поблагодарил провидение, которое подсказало мне отдать предпочтение двушке, и повел его в зал, где был удобный диван, который, между прочим, даже раскладывался. Быстро расстелил ему постель, кинул мягкий плед, потому что второго одеяла у меня, увы, не было, и готовился уже уходить, как вдруг… — Хм, балуешься, Юлий? Я почти испуганно обернулся к нему, ожидая увидеть как минимум резиновый член, который, ну, мало ли, мог быть забыт мною на тумбочке, но в руках Виктор держал пузырек со смазкой. — А? — пробормотал я, строя из себя дурачка. Почему-то мозг подкидывал картинки, где в срочном порядке этой самой скользкой субстанцией с клубничным запахом он смазывает пальцы и засовывает их в меня, а я… — С девочками, говорю, балуешься? — уточняет Виктор, но улыбается как-то нехорошо, так, что мне дурно становится. — А, да, бывает, — и пулей вылетаю в коридор, прикрывая за собой дверь.

***

Всю ночь мне снились собаки. Я убегал от них, прятался в машине, но они разрывали зубами обшивку, днище, ломали триплекс и рычали, рычали, рычали… Я раскрываю глаза, на автомате выцепляя из полумрака спальни ярко-красные цифры на часах. 06:14. На кухне уже явно хозяйничают. Боже, как же рано! И что этому бомжеватому жаворонку не спится-то?! Я поставил будильник на половину восьмого, все равно раньше десяти наш стилист на работу не придет, мог бы еще спать и спать… Натянув на голое тело домашние штаны и футболку, плетусь в ванную. Дверь в кухню прикрыта, но звук шкворчащего чего-то вкусного на сковородке и запах, особенно запах, едва ли не заставляют меня захлебнуться слюной. Я по-быстрому умылся, почистил зубы, сделал все остальное, обдумывая, как получше обрисовать концепцию фотосъемки. Все-таки вчера я нихрена путного не придумал, зато за ночь злые собаки принесли мне в зубах идею, которую мне не терпелось обсудить с Марком. В жопу всех звезд, которые возомнили себя центром вселенной. Если тот придурок решил, что может просто кидать нас без объяснения причины, то и мы имеем право не выполнять своих обязательств. Скажем, допустим, что красота — она необязательно лишь на голубых экранах и на обложках глянцевых журналов. Красота может таиться в людях, которых мы ежедневно игнорируем, считая второсортным мусором. А что, очень свежая и современная позиция! Гораздо лучше, чем писать про очередного модного педиковатого салонного дядьку. Я тихонько прикрываю за собой дверь на кухню, рассматривая могучую спину своего гостя. Он что-то помешивает на сковородке деревянной лопаткой, поглядывая на телевизор, где как раз ведущая новостей рассказывала об открытии какого-то завода и коррупционных схемах. Нет, я определенно придумал охеренную идею. Он красивый, умный, а к тому же спортивный. Наблюдать, как под татуированной кожей ходят мышцы, а особенно трапециевидная, это очень сладкая пытка. — Проснулся? — не оборачиваясь, интересуется Виктор. Тянется через стол, клацает кофеварку. В заранее подставленную чашку капля за каплей тянется густой крепкий напиток. — Еще не проснулся, — хриплым то ли от сна, то ли от внезапного возбуждения голосом шепчу я. — Но уже встал. — Такое с мужчинами часто бывает, — до язвительности серьезным голосом шутит, наверное, он, а потом быстро переводит тему: — Извини, если разбудил. Я не мог больше лежать и решил хоть чем-то тебя отблагодарить. Я только тупо киваю, поднимаюсь на ноги и забираю чашку с кофе. Боже, как же хорошо-о. — Что планируешь делать с деньгами? Виктор ухмыляется, оборачиваясь, и я едва ли не ссусь от восторга, заметив ямочки на покрытых отросшей бородой щеках. Глаза его заметно добрее, чем вчера. Но такие же голубые и ясные. Такие… охеренно пронзительные. — Комнату в общаге снять попробую, — бормочет он, перекладывая омлет с овощами и кусочками куриной грудки со сковородки на тарелки. — Найду работу и накоплю на операцию. — Операцию? — я вскидываю бровь, подтягивая тарелку поближе к себе. — Да, на позвоночнике. Давно пора было этим заняться, — Виктор поднимает на меня глаза и интересуется: — Ну, а ты? Какие планы на жизнь? Вопрос застает меня врасплох. Да, подозрительно как-то, тридцатилетний мужик, а в квартире женщиной и не пахнет. Да и не было тут никогда женщин. Разве что мамка ночевала. — М-да, я как-то работать дальше планировал. Много… идей. — Ну, а подруга? Есть хоть? — продолжает давить он, а я чувствую, что он прощупывает, пусть пока что бесконтактно. Не стоит забывать, что он психологом работал. — А у тебя жена, дети? — решаю я ответить вопросом на вопрос. Так делать неприлично, но какая, нахер, разница, когда Штирлиц так близок к провалу? Я успеваю наколоть кусочек курицы на вилку, поднести ко рту, прожевать, запить обжигающим кофе, когда ответ, прозвучавший равноценно и равнодушно, и вызывающе, заставляет меня этим самым кофе подавиться, закашляться, согнувшись пополам. — Да я как-то не по девочкам, — спокойно произносит Виктор, неотрывно наблюдая за моей реакцией. Кое-как откашлявшись и отдышавшись, я вытираю слезящиеся глаза и с почти благоговейным ужасом пялюсь на него в ответ, не понимая, как вообще такое могло случиться, чтобы геи шатались по улицам и бомжевали, а потом так спокойно говорили об этом за столом и… — Тебя это смущает? — притворно-удрученно тянет он, вскидывая бровь. — Хочешь, чтобы я ушел? — Что? — Ну, обычно мужики реагируют на это несколько иначе, — продолжает то ли издеваться, то ли проверять меня на прочность Виктор, барабаня пальцами по столу. — Знаешь, есть такие… Выглядят, как говно на распродаже, а думают, будто я уже мечтаю засунуть в их тощие задницы свой член. — Блять! — рычу я, уловив откровенную насмешку в голосе. — Че я тебе сделал-то? Ядовитая улыбка сваливается с лица мужчины в тот же момент, как дешевая карнавальная маска. Он отворачивается к окну, прекратив пялиться на меня этими своими глазами, а потом выдавливает виноватое: — Ничего. Извини. Разные встречались. Аппетит пропал окончательно, и я, отпихнув от себя полупустую тарелку, быстро поднимаюсь на ноги, желая уйти. Крепкие мозолистые пальцы сжимаются на моем запястье, вынуждая остановиться. Я опускаю глаза вниз, встречаясь взглядом с на самом деле виноватым и каким-то опечаленным мужчиной. — Правда, извини. Очень хочется послать его на хер и уйти, но ведь… А, ладно, к черту всё. Не могу, когда на меня смотрят такими печальными щенячьими глазами. А уж когда так смотрит мощный мужик… — Ладно, — выдыхаю я, присаживаясь на стул. — Но давай поторопимся, а то опоздаем. Я еще с коллегой переговорю. В студию мы приезжаем спустя час. Марк уже ждет нас, от нетерпения подпрыгивая на месте. Он даже толком не успел осмотреть нашу новую рыбку, как стилист Валерий, заинтригованный всей этой кутерьмой со сбежавшей моделью, прицельным взглядом выцепив нас еще на парковке, утащил Виктора в свой угол, что-то бурча про опоздания и вежливость королей. — Ну… — Марк, почесав подбородок, задумчиво посмотрел им вслед. — Да, похож, но каков посыл? — Смотри, я все придумал! — воодушевленно начинаю я, направляясь к диванчикам. — Узнал о нем много всего! Он ветеран… Я успеваю рассказать свою идею до того, как приходит фотограф. Как бы мне не хотелось посмотреть на съемку, босс посылает меня на три буквы в моих желаниях и отправляет в редакцию, а когда я, справившись с работой, возвращаюсь в зал, он уже пустует. Уборщица сообщает, что все уехали куда-то на природу, якобы студийная съемка не подходит под настроение фотографа. Смысла куда-то тащиться нет, и потому я решил подождать их тут, немного разочарованный и обиженный, что мое, можно сказать, детище, раскручивают без меня! А как интересно было бы посмотреть на работу Виктора! Понравилось ли ему? Понравился ли он? Я даже успеваю задремать, кажется, потому что от громких голосов резко подскакиваю, пытаясь прийти в себя и сообразить, что за шум. Вся команда вваливается в зал в прекрасном настроении. Только фотограф уже уехал, что не удивительно с его-то графиком. — Юлька! Это было великолепно! — кричит Марк, размахивая руками. — Виктор — наша новая звезда! Я тут набросал несколько тез для статьи. Отдам Аленке, она все внедрит… — Рад за тебя, — ворчу я, выискивая взглядом виновника торжества. Народ понемногу расходился по домам, похватав свои вещи, а я все стою и слушаю на самом деле хорошие идеи, пусть даже и слово вставить не могу в захлебывающуюся восторгом речь друга. …Где чертов Виктор? Не мог же он уйти, не попрощавшись! — Ладно, я спешу, а то у малой завтра день рождения, надо еще заехать за подарком… — Стой, а где он? — А? Вик? Он в магазин пошел, — пожимает плечами Марк, накидывая куртку. — Вернется скоро. Просил подождать. Кстати, про деньги не забудь, окей? И ещё все позакрывать и свет выключить! С силой хлопнув меня по спине, Марк поспешно покидает уже опустевшую студию, а я присаживаюсь на диванчик, прокручивая на пальце ключи от машины. Шаги на лестнице раздаются так скоро, что я сперва даже думаю, что это друг что-то забыл и решил вернуться, но дверь распахивается, явив мне улыбающееся лицо Виктора. Ну и все остальное, разумеется. — Так, кхм, — он переступает порог и закрывает за собой дверь. — Хочу тебя поблагодарить за всё. Я вскидываю бровь, поднимаясь на ноги. Он изменился. Не до неузнаваемости, разумеется, но белая рубашка, обтягивающая плечи, и классические черные брюки не в пример лучше моим шмоткам, которые я выдал потому, что его собственные никуда не годились. Стрижку сделали короче, подчеркивая тем самым красивый высокий лоб и острые скулы, немного подровняли брови, почти сбрили бороду… — Да, ты нас тоже очень выручил, — с трудом отвожу взгляд от бицепсов прослеживающихся под белой тканью рубашки, неловко бурчу я. Виктор подходит ближе, хитро улыбаясь. Ах ты ж старый лис… — Вот твой гонорар… — мямлю я, протягивая конверт с деньгами. Он берет его в руки, даже не взглянув, а потом делает еще один шаг вперед, заставляя отшатнуться. Непозволительно близко… Я замираю как крохотный куцехвостый кролик, испуганно глядя в светлые хищные глаза… — Гонорар… — повторяет он, пальцами касаясь воротника моей рубашки. — А я хочу бонус. Мои ноги подкашиваются, и я едва ли не падаю, как марионетка, у которой оторвались ниточки, но Виктор подхватывает, сжимая руками талию. Бонус. Меня в виде бонуса… Он ведь это не только что придумал, да? Он ведь это планировал. Даже догадываюсь, зачем он ходил в магазин! Обжигающе горячая рука ложится на затылок, чуть сжимая волосы, фиксируя, а я даже дышать перестаю, подчиняясь этой поглощающей страсти. Губы касаются губ, и я невольно открываюсь, прогибаясь в пояснице, позволяя прижать себя к груди, повалить на диван и целовать, целовать, целовать, торопливо раздевая. К своему стыду следует признаться, что включаюсь я не сразу, несколько минут изображая шокированное бревно, а потом кто-то будто переключает тумблер, и я просыпаюсь, сбрасываю с себя тупое оцепенение и наконец-то показываю свою заинтересованность. Голова только-только начинает соображать, что вообще происходит, в то время как «головка» уже вовсю участвует в процессе, наливаясь желанием, краснея, твердея и истекая полупрозрачной, пачкающей белье, смазкой. Я бесстыдно развожу колени в стороны, позволяя ему прижаться пахом к моему паху, дать почувствовать необузданную страсть, попытался хоть как-то осознать происходящее, но мысли в башке путаются и никак не хотят выстраиваться в логически завершенные конструкции, потому что всё мое существо сейчас способно думать только лишь о хозяйничающем во рту настойчивом языке. Я судорожно цепляюсь пальцами за покатые плечи, чтобы не улететь к чертям с дивана, когда Виктор, подчиняясь своему какому-то неукротимому жару, резко сдирает с меня штаны. Не стесняясь кричу в терзающие губы, выражая то ли протест против такой безразмерной пылкости, то ли, черт его разберет, поторапливая. — Тише, тише! — рычу я, помогая ему стянуть рубашку и брюки. — Никуда я не денусь! Он только глухо рассерженно рычит и подминает под себя, сжимая до боли в ребрах. — Ты обычно снизу или…? — Да, я пасс, давай уже! — хрипло отзываюсь я, с нетерпением наблюдая, как он раскатывает по члену презерватив. Достает из кармана яркий тюбик смазки… Охереть, даже об этом позаботился! Первое медленное проникновение я даже не запоминаю, хотя и прочувствовал в полной мере. Он целует и целует, позволяя гладить и царапать свою спину, а мне чертовски, до мурашек волнительно, что он на каком-то ментальном уровне понимает, как я люблю и как я хочу, хотя откуда ему знать, что я, например, люблю замирать в такие моменты, полновесно осознавая это порой чересчур странное и неприродное ощущение заполненности, растянутости, когда организм еще до конца не разобрался, больно ему или приятно. И он позволяет насладиться моментом, ненавязчиво целуя в плечо. И он ждет, пока я сам не подаю знак, двинув бедрами, призывая к действию. Диван поскрипывает от трения кожи, размеренные толчки каждый раз задевают чувствительный комок нервов, посылая вдоль позвоночника импульсы, от чего пальцы на ногах поджимаются, а руки непроизвольно хватаются за все, до чего могут дотянуться. — Ты такой красивый… — шепчет Виктор, сжимая мои волосы в кулаке, заставляя взглянуть в свои льдисто-серые глаза. — Я тебя еще раньше заметил. И сразу понял, что ты… что ты из наших. Я прогибаюсь в спине на очередном выжигающе-пронзительном движении, вскрикнув. Первая реакция — остановить его, замедлиться, возможно, но заторможенный мозг не позволяет мне это сделать, потому что всего через секунду тело пронзает иссушающая волна удовольствия, от которой все оставшиеся в сознании клетки мозга забились в экстазе и рассыпались на сотни и тысячи мерцающих созвездий. — Охеренно! — кричу я, не волнуясь уже, что в студии мог кто-то остаться. Кто-то любопытный, привлеченный моими стонами и безостановочным скрипом дивана. Мышцы все сжимаются и сжимаются, а он все двигается и двигается, даже когда ощущений становится слишком много, даже когда хочется уже прекратить. Двигается, придавив одной рукой, а другой до слез комкает в кулаке волосы, оттягивая, заставляя запрокинуть голову, давая пространство для ревностных собственнических поцелуев. Я снова кричу что-то матерное, но, кажется, уже на грани бессильного шепота. Распахнув бессмысленно рот, выгибаюсь навстречу, покорно позволяя вколачивать в себя истекающий вожделением горячий член. А потом, кажется, отключаюсь, обмякнув под его весом, согретый теплом послеоргазменной неги и остервенелой заботы. Просыпаюсь на том же диване, укрытый невесть откуда взявшимся пледом. С трудом разлепив глаза, в полумраке выцепляя массивную фигуру курящего у окна Виктора, я пытаюсь понять, что на самом деле думаю о нем. Волосы растрепаны, в глазах почти собачья тоска… Я откидываю плед, но тут же жалею об этом. В помещении прохладно, да и на мне ничего из одежды нет. Я поспешно кутаюсь плотнее, своей возней привлекая внимание мужчины. — Очнулся? Он тушит сигарету в пепельнице и закрывает окно, ладонью разгоняя стремительно истончающееся сизое облако. Подходит ближе, присаживается рядом, запутав в паутине сигаретного дыма и ночной свежести. — Ничего не болит? — серьезно интересуется он, положив тяжелую ладонь на мое бедро. Я прислушиваюсь к организму, но, кажется, все действительно чудесно, пусть, конечно, в причинном местечке ощутимо саднит. — Отлично, — прочистив охрипшее после криков и быстрой дремоты горло, заверяю я, улыбаясь. — Поехали ко мне? Виктор медленно кивает, а потом смотрит на меня таким пронзительным, твердым взглядом, что у меня едва сердце из груди не выскакивает. Давно я не встречал мужиков, которые одним лишь своим видом вселяют странную уверенность в завтрашнем дне, мол, все будет охеренно, только доверься. — Я переночую, а завтра пойду снимать хату и искать работу. — Да не парься, серьезно… — Нет, Юлий, — он наклоняется ниже, вплетает пальцы в мои взъерошенные волосы, почти грубо притягивая к себе, опаляя губы табачно-кофейным дыханием. — Ты сделал для меня больше, чем достаточно. Мне предложили работу, но нужно будет восстановиться. Сделать операцию, в том числе косметическую, подкачаться… Я провожу руками по его плечам, с мрачным удовлетворением понимая, что, как говорится, искал медь, а нашел золото, а потом притягиваю его еще ближе, мечтая прямо сейчас оказаться в своей кровати с ним вместе, чтобы нежиться и нежиться до утра… А потом еще один день, еще и еще. Но он прав. Альфонсов и им подобных я всегда ненавидел, и неважно, насколько они сексуальные голубоглазые брюнеты с телом Аполлона. — Да, я понял. Уйдешь, когда захочешь. Но на эту ночь ты мой. Кажется, я тоже заслужил бонус к гонорару…