Два часа пополуночи

А потом всё медленно начинает меняться. Смех Брука врывается в его сознание, как противная трель. Он пьёт странный по вкусу чай и его тело, ей-богу, точно становится ватным. Грег с трудом может держать глаза открытыми. Ему хочется не то спать, не то упасть окончательно в ту бездну, к корой стремится его сознание. — Я хочу разрушить их жизни, — это говорит ему Ричард. Тот самый Ричард, что в кафе смеялся над названием сладкого кофе и рифмовал «начос» и «читос». Тот самый Ричард, льющий ему в уши патоку из «я хочу справедливости, вот и всё». Тот самый Ричард. Грегори пытается поднять на него взгляд. Он поначалу думает, что ослышался. Брук ведь даже не поднимает свой взгляд от его ноутбука. Сбоку мигает вставленная в него флэшка. — Эти Холмсы… они всегда всё разрушают, — рассуждает Брук. И Грегори хочет пошевелиться, но его ватное тело медленно откидывается на спинку стула. Ноутбук почти слепит глаза в полумраке этой кухни в квартире Ричарда, когда тот поворачивает его к нему. Что важно, эта квартира нравится Грегори даже больше, чем его собственная. — Ты чувствуешь смерть, когда стоишь рядом с ними? Этот смрад — это накопленные годы жизни, которые по сути чаще всего тянутся бессмысленным множеством дней, пока не наступает один единственный. День, в который ты осознаёшь, что жив. Или день, в который ты осознаёшь, что совершил ошибку. У Грегори этот день осознания случается вечером одного летнего дня. — Ты не смотрел записи с камер наблюдения в остальных комнатах, верно? Сложно придавать значение частному, когда перед глазами всё рушится и рушится, и рушится. И Грегори почти находит себе оправдание, только игры с совестью — не его конёк. Он больше по части моральных дилемм. — Ты не переживай, — говорит ему Брук. Он излишне спокоен, когда поднимается из-за стола и начинает собирать свои вещи, — мёртвых людей отпускать гораздо проще, чем живых. Ты это поймёшь. Как и то, что Майкрофта не было в доме в тот день. Его спальня пуста. Ты бы знал это, если бы проявил хоть какой-то интерес. Грегори чувствует, как Ричард касается его плеча. Когда он видит перед собой его лицо снова, ему кажется, что оно изменилось. Что оно стало другим. — Я не виню тебя, Грег. С тобой было интересно. И, признаться, я бы ещё остался, но у меня планы. Большие планы. И я надеюсь, что ты не станешь мне мешать. Ты ещё нужен. В этой до странного нелепой игре, — дает понять Брук, — для него ещё есть место. А вот для самого Ричарда — уже нет. Для него есть другое место. Другое имя. И другая роль. В этот вечер Ричард Брук становится Мориарти. И последнее, что чувствует Грегори, прежде чем провалиться в сон — легкое касание к губам, как прощальный поцелуй. — Я хорошо провёл с тобой время, жаль, что это так заканчивается. Правда жаль.

***

Тело увозят и его не выпускают из участка пару суток: всё какие-то вопросы. От него будто ждут интересной сказки и признания в собственной вине. Будто — простите, но я придумал золотой укол. Он пропускает тихие похороны и пропускает пару недель учёбы. А когда возвращается — всё становится прежним. Всего какие-то дни отделяют его от прежней жизни и от того поступка, о котором он благополучно забывает. Или делает вид, что не помнит. А Холмс помнит: он знает каждую мысль, что приходила к нему в голову. Вечная борьба злости и поступков. Только в голове Джима нет никаких предохранителей и знаков «осторожно», зато в голове у Майкрофта их с излишком. Какая жалость, что он не может их достать и поделиться. Дескать, вот мораль, пожалуйста, ознакомьтесь. Старые разговоры ни о чём. И старые лица, выражающие Джиму не то сочувствие, не то страх. Всё на пределе осторожности. И когда он видит Холмса, он внутренне напрягается, боясь и желая услышать такие непривычные и тихие расспросы о самочувствии. У людей так положено — говорит он себе. Но Холмс проходит мимо, будто положено иначе — терять близких и страдать одному. Джим подходит к нему сам. Сам наклоняет голову, задавая вопрос: — Разве этот ублюдок не заслуживал смерти? Но это не Майкрофт теряет друга. Это не он теряет единственную семью. И это не он пытается отомстить хоть кому-нибудь за собственную боль. — Я так не думаю, — Холмс пожимает плечами. Его губы сжимаются в тонкую полоску и когда он выдыхает, Джеймсу, ей-богу, хочется ударить его побольнее. Но он стискивает зубы и ждёт. — Мне жаль, — говорит Майкрофт, — но я вынужден свести к минимуму наше общение, пока ты не придёшь в себя и не будешь вновь благоразумен. Джим ждёт извинений. Благоразумен? Джим всё ещё ждёт извинений. Но получает удар. А Барри Парксона всё равно — пусть и не сразу, пусть годы спустя — находят мёртвым.

***

Если можно проснуться в чужой квартире и не узнать себя, то можно понять, что испытывает Грегори утром двенадцатого числа. К чему он пришёл? О, ему ещё только предстоит это узнать. Не сейчас, конечно, пока он не может отыскать собственный телефон, но потом, когда черная машина остановится у полицейского участка и двое людей в чёрных костюмах скрутят его и увезут в место, которое похоже на заброшенные катакомбы. Там есть небольшая комнатка, напоминающая кабинет. Всё в тёмный тонах, с одной только картиной на стене. И, конечно, Майкрофт во главе этого безумия, как вторая картина. Как пятый круг ада по Данте. Он — гневный Джо. Тот самый злой мальчик, пинающий камни у Темзы и говорящий, что каждый из них бесит его сильнее предыдущего. Майкрофт зол. И Грегори моргает своими покрасневшими глазами, будто может избавиться от этой галлюцинации. Может быть, он ещё в доме и на самом деле умирает, а эти картины — последний подарок, который делает ему мозг, нагоняя сны, в которых он может поверить в реальность происходящего. Смерть бы напугала его. А вот грозный вид — не очень. — Как давно ты знаешь Мориарти? Грегори хмурится и спрашивает: «кого?» — Джима Мориарти. Если бы не размытые фотографии, на которых Ричард сидит в кафе, то Джим Мориарти так и оставался бы вопросом. Нерешённой задачкой в голове. Грегори ещё не знает, но уже чувствует подступающий ком вины. Размыто в голове он слышит его звонкий смех. И делает вид, что происходящее его не касается. К тому же — всё это — личный выбор и частная жизнь. — Майкрофт, я ничего не понимаю, — Грегори опускается на стул, который сам передвигает от стены к столу. И он приподнимает брови, смотря на то, как строгость на лице Холмса сменяется усталой горечью. — Конечно же, ты ничего не понимаешь, — выдыхает Холмс. Он рукой ведёт в воздухе и двое мужчин молча покидают кабинет. Это охрана — понимает Грегори. Правда, как много даёт ему эта мысль? Крохи разума постепенно собираются в один комок. Грегори смотрит на фотографию, потом на Холмса и снова на фотографию. — Грегори, — Майкрофт сжимает в руках подлокотники своего кресла. Он смотрит на стол, будто на нем разбросаны слова-пазлы, которые ему нужно собрать в картину. А картина-то совсем блеклая, полупустая, с изодранными краями. Майкрофт сжимает губы в тонкую полоску и вдруг понимает, что совсем не знает, что сказать. — Что ты знаешь об этом человеке? Грегори пожимает плечами. Он вдруг ясно осознаёт, что совсем ничего не знает. Ни об этом человеке, ни о том, к чему ведёт этот разговор. Хоть Ричард Брук, хоть Джим Мориарти — всё это лишь пустой звук. — Объясни мне, что происходит? Майкрофт убирает со стола фотографию. Грегори не сразу понимает, что второй силуэт на снимке тоже ему знаком. Второй силуэт — Грегори готов поклясться — принадлежит самому Шерлоку Холмсу. Грегори хмурится. Снимок точно сделан на Бейкер-стрит. — Какого черта я здесь делаю? — повторяет Грегори. И ему кажется, что он говорит в пустоту. Это точно умирающий мозг. Картинка становится неправдоподобной. И теперь ему действительно страшно. Он спрашивает себя: что может быть хуже неизвестности? Хотя и так знает — хуже этого только Майкрофт Холмс. — Я знаю, что ты скопировал данные моего ноутбука на флэшку. Грегори перестаёт дышать. — Я знаю, — продолжает Майкрофт, — что ты передал эту флэшку Мориарти. Грегори перестаёт различать очертания вещей. — Я знаю, что ты скомпрометировал моего брата. Грегори перестаёт слышать какие-либо звуки, кроме голоса Холмса. — И я повторюсь ещё раз: как давно ты знаешь Мориарти?

***

Кажется, он слышит три разных голоса, пока стоит у кабинета. У него дрожат руки и вот-вот начнётся ломка, но он плечом толкает дверь и заходит внутрь. Камеры в кабинете выключены и полумрак заполняет пространство и его самого. — Почему он здесь? — взрывается мужчина, но другой, второй, останавливает его жестом руки. — Это я его позвал. — Это был мой подарок. Шерлок пытается осмотреться, но ему дурно. Ему так дурно, что он хочет спать. Он закрывает глаза, а когда заново их открывает, в кабинете уже никого нет. Он шарит по своим карманам на автомате, пытается что-то найти, но сам не знает что. Открывает дверь кабинета, хлопает ею так при закрытии, что табличка с именем «Барри Парксон» падает на пол и гремит на весь пустой коридор. Прислушивается: снова голоса. Их теперь только два. Они спорят, ругаются. И вскоре кто-то появляется на виду. — Чёрт. Он растерянно смотрит. Это неправда. Он идёт дальше, и у самой двери оборачивается, чтобы убедиться, что место реально. И он — внутри него. Кажется, его даже зовут по имени, когда двери хлопают на втором этаже. Он даже не уверен, что возвращается обратно. Но кажется ему, всего на секунду, что он снова стоит в кабинете. И на эту же секунду становится очень шумно. Он должен что-то найти. Но в тишине. Не в этом безумном Бермудском треугольнике его сознания. А потом Шерлок садится в машину и очень скоро мчит домой. Уже там, в особняке Макрофта, он вспоминает, что искал. Пистолет. Ему нужен пистолет. И чёртов выстрел. Но он что-то и так слышал. Может быть, это было оно? То самое, что нужно. Но он ведь не стрелял, правда? Не стрелял ведь?

***

Знает ли он его? Да как сказать. Грегори говорит: мы были почти не знакомы. И не врёт ведь, а Майкрофт ему не верит. Хмыкает так раздражённо и почти закатывает глаза. Значит, ответ неправильный, понимает Грег. Но что ему остаётся? Лгать о том, что они были любовниками? Да нет ведь. Не были. Пару раз спали вместе, даже какие-то дни проводили в одной квартире. Но это ничего не значит. Грегори от жены порой уходил также. Ночевал у кого придётся, лишь бы не слушать её заунывный бред: нужно сделать ремонт, значит, сковородки дорогие, а ещё она хочет блинницу и думает, что он слишком много работает. Даже несмотря на то, что он по ней скучал после развода, вспоминал её смех и их первое свидание, он точно не думает, что хотел бы вернуть всё назад. Так вот, Грегори порой также уходил от жены, но это ведь не значило, что каждый, кто решался его приютить — был ему любовником и светом. Нет. Грегори вообще не думает, что это работает именно так. Майкрофт взглядом одним только впечатывает его сейчас в сидение. И Грегори не шевелится, ощущая что-то среднее между злостью и виной. Ошибаются все, повторяет он себе, абсолютно все. Только вот эти ошибки не столь значительны по сравнению с тем фактом, что Майкрофт — продолжающий злиться — произносит вопрос настолько спокойно и ровно, будто это допрос в участке. И Майкрофт беспристрастен. Профессионален. А Грегори очередной, возомнивший себя богом, идиот. — Я получил информацию, — говорит ему Майкрофт. И он кладёт телефон (поправка: его, Грегори, телефон) на стол. И они оба смотрят вниз, а потом поднимают глаза. Кажется, что этот телефон имеет особую ценность. Грегори купил его по акции в каком-то магазине с испорченной техникой, он собирался отдать его Донован, чтобы та прекратила звонить Андерсону по рабочему телефону и спрашивать, как у него дела. Что, к слову, смешно: информатор-то у них один на двоих. Потому что если «получил информацию» значит «получил сообщение на твой телефон», то всё предельно понятно. Это снова он. Их темное пятно в личном деле. Значит, Мориарти — который совсем не Ричард Брук — всё ещё планирует то, что называет падением. «Я выжгу ему сердце, Грегори, я выжгу всё, что есть у него внутри». Грегори думает, что сделать это будет чертовски сложно. Грегори думает, что это почти невозможно. В глубине тех глаз, в которых он когда-то тонул, не осталось ничего. И последний раз, когда очарование владело Грегом, Майкрофт ему сказал, что им лучше расстаться. Что им лучше больше не видеть друг друга. — Грегори, ты меня слушаешь? Усталость, а не злость. Грегори понимает это не сразу, поглощённый своими мыслями, но Холмс не зол. Он устал. Так чертовски устал волноваться, переживать и думать о других. Очень важно — он не зол. Хотя мог бы разозлиться и обвинить Грегори в неосторожности. — Ты знаешь, что это значит? Собственно, вот, видимо, и причина его прибытия сюда. Телефон и сообщение, что гласит: «Спасибо за всё, Грегори. Мне нужна твоя последняя помощь. Ты знаешь, что должен сделать».

***

Когда Джону исполняется пять, он точно уверен, что станет врачом. Тем, который будет вбегать в операционную палату, попутно натягивая перчатки. Он будет держать в руках острые предметы и с умным видом говорить медсёстрам промокнуть его лоб салфеткой, ведь перед ним человек — и сейчас Джон будет его спасать. Когда ему исполняется двадцать, он всё ещё уверен, что будет врачом. Только, видимо, не тем, кто вбегает в палату, а тем, кто на раскалённых песках Афганистана будет грязными руками рвать свою одежду, чтобы перетянуть товарищу рану. Но он всё ещё, определённо, будет спасать людей.