Тёплые объятья короля

Наконечник пера с характерным скрипом оставляет каллиграфически выведенные слова на бумаге, изредка прерывая цельную линию из-за нехватки быстро заканчивающихся чернил, на которые постоянно приходилось отвлекаться, поднося ручку к стеклянной баночке со столь необходимым средством для дальнейшей работы. Тусклый свет от канделябра совершенно не подходил для подобного рода занятий, грозя испортить и так не самое идеальное зрение, хотя Дазаю так-то всего двадцать два, что, несмотря на это, совершенно не помешало ему занять престол в таком возрасте. В данные века в принципе умирали рано, что было только на руку юному королю, успевшему прославиться необычайной мудростью и новаторством идей, изначально кажущимися безумными. Так, отмена успевшей стать привычной и правильной за длинный промежуток времени инквизиции ведьм только подкинула масла в огонь всеобщего недоумения и гнева церкви, а смягчение крепостного права добавило к вышеупомянутой кучке ненавистников нового правления и дворян с аристократами, что совершенно не хотели давать селянам четыре свободных дня в неделю, вместо положенного одного. Действия шатена в принципе казались не выгодными для наполнения казны, хотя она совсем не собиралась опустошаться. — Вы звали? — из раздумий выводит мягкий голос и тихий скрип двери, вынуждающие оторваться от работы и взглянуть на вошедшего. Спадающие по тонким плечам пряди отдавали неприличной для их краёв рыжиной – не будь Дазай при власти, юношу бы уже давно вслух обвинили в ведьмачестве только из-за их яркости, отдав на произвол церкви и её законам, – светлое небо отражалось в синейшем море – Осаму был готов в нём утонуть, – что бурно плескалось в хрусталике больших голубых глаз, а бледные фаланги тонких пальцев, сжимающих деревянную дверь, были будто вылеплены из драгоценного фарфора, так ценящегося работой заморских мастеров. Королю порой казалось, что Накахара весь состоит из столь хрупкого материала, от чего обращался с ним до ужаса аккуратно, никогда не позволяя себе лишних касаний и телодвижений. Не скрывающий улыбки парень быстро выуживает из кипы документов нужный свёрток, аккуратно разгибая углы того. — Да, посмотри, — шатен подносит лист одним лишь изящным движением руки, что не остаётся без внимания прислуги, аккуратно берущего в пальцы бумагу лучших сортов. Почерк у Дазая ровный, красивый – Чуя бы даже сказал идеальный, в чём никогда не признается, отнекиваясь тем, что у его Господина никогда не получится что-то плохо, даже если это "что-то" обычное умение написать букву более эстетично с точки зрения других людей. Приятное восхищение отдаётся не только в каллиграфии: содержимое письма в виде умело написанного стиха поражает юношу до глубины сердца, заставляя то трепетать. Не сухо и под копирку, как это бывает у большинства вельмож, коим по традициям положено подобным заниматься, а искренне и чувственно. На секунду показалось, что это прямолинейная исповедь о не совсем разделённой любви, но эта мысль тотчас же покинула обрамлённую медью голову. — Прекрасное стихотворение. Думаю, девушке, которой вы его посвятите, оно очень понравится. — Тогда я посвящаю его тебе, дурашка, — Дазай тихо смеётся, а щёки рыжего едва заметно алеют, вынуждая того отвести взгляд в сторону. — Ты же знаешь, что никто, кроме тебя, мне не нужен. Слова, что повторяются из раза в раз, практически при каждом подобном разговоре, до ужаса приятны, но до сих пор непривычны. Ему от официального "вы" всё ещё трудно избавиться, что уж говорить о таком, фактически, признании в наисильнейшем чувстве по мнению многих литераторов. В скулу ласково целуют, утыкаясь в неё носом и обнимая руками со спины, от чего Накахаре становится не по себе от смущения. Всё как в первый раз, только вот воспоминания о нём и всех последующих ночах заставляют покраснеть в два раза сильнее и спрятаться за отросшей светлой чёлкой. Тёплые ладони расправляют идеально выстиранную и накрахмаленную рубашку, пробираясь под неё и проводя по впалому животу – Осаму когда-нибудь лично покормит Чую с ложечки, не обращая внимания на сопротивления. Пальцы пересчитывают ярко выраженные кости, пока мучительный вопрос всё же слетает с уст. — Когда ты в последний раз нормально ел? До слуха голубоглазого фраза доходит не сразу, ибо запоздало реагирующее сознание полностью сконцентрировалось на чужих руках. Вопрос ставит в ступор: врать не хочется, а правда ничем не лучше той же лжи, поэтому выбирать толком не приходится. — Возможно... Пару дней назад, — сейчас он благодарен всем богам за то, что Дазай не может видеть его лица в этот момент, потому что губа до крови закусывается сама собой, в придачу к быстро бегающему по полу взгляду. — Чуя, — голос не строгий, да на тон сбавляется, заставляя мурашки пробежать по спине, что в миг покрылась холодным потом, — мы ведь оба знаем, что это не так. — Больше недели, — глаза зажмуриваются, будто в ожидании удара или, как минимум, повышенного голоса, но мученический выдох в шею и лишь прижимающие ближе руки в какой-то степени успокаивают. — Утром ты пойдёшь завтракать со мной, — небесные омуты широко раскрываются и сам Накахара уже хочет возмутиться, мол, это не по правилам, другие слуги будут странно смотреть, да и вообще... — И это не обсуждается. Все возражения пресекаются одной фразой, от чего юноша даже голову повернуть не успевает, как его аккуратно поворачивают и мягко целуют, не давая отстраниться. Чужие губы надавливают совсем немного, не встречая никакого сопротивления или недовольства. Чувство юркого языка, исследующего собственный рот, всё ещё непривычно, поэтому ощущается слегка странно. Ладони бережно проводят по дрожащим плечам, помогая расслабиться, в то время как сам Чуя находит в себе смелости попытаться ответить на поцелуй, слабо лизнув кончиком языка губу Дазая в одном из небольших перерывов на новый вдох. Инициатива одобряется притягиванием за талию чуть ближе – хотя куда уж – и трением о алую щёку своей, на что рыжий, отдышавшись, уже хотел что-то сказать, но снова был прерван: — Не. Обсуждается, — добавляют чуть позже, опаляя жарким шепотом практически белую в слабом освещении шею. Рваный вздох сам срывается с уст, стоит поцеловать виднеющуюся жилку, а грудь тяжело вздымается, когда чужая рука вновь забирается под рубашку, проводя вдоль позвоночника. Слуга и не замечает, как его аккуратно кладут на кровать, что, казалось, могла вместить человек шесть без каких-либо неудобств. Шелковые простыни слишком ценные, от чего небольшой страх их как-то испортить напрягает. Дазай всегда выбирает вещи подороже, когда это касается Накахары – юный король считает, что тот заслуживает всего самого наилучшего: от редчайших духов, цену которых он утаил, дабы избежать отказа, до лучшей ткани подушки, что не должна приносить и малейшего дискомфорта, ведь она будет хотя бы раз обрамлена медными прядями. Что уж там говорить – если Чуя попросит, то Осаму принесёт ему собственное сердце на блюдечке, приправленное самыми драгоценными камнями и материалами, которые только существуют. Только вот подобные меры никак не влияли на сохранность и благополучие Накахары, которые всегда стояли на первом месте. Именно поэтому юный король всегда приходил в ярость, стоило узнать, что юноша скрывал факт своего плохого самочувствия или совершал безрассудные действия во благо других. Слуга до сих пор впадает в краску от такого отношения к себе, стараясь стыдливо прикрыть лицо руками, а когда такой возможности нет, отводит взгляд, закрываясь за светлой чёлкой. Ну точно котёнок, свернувшийся в клубок и закрывающий пушистым хвостиком мордочку. — Что-то не так? — карие омуты смотрят с беспокойством и Дазай немного меняет положение, ставя руки по обе стороны от медной макушки. Он волнуется, а слуге стыдно за такую пустяковую в данной ситуации причину. — Всё это... — Чуя запнулся, в который раз за сегодня отведя взгляд в сторону и подбирая нужные слова. — Не проще ли где-нибудь... в другом месте? Просто... вдруг мы что-то испачкаем или порвём? Ответом служат вздох облегчения, вскоре последующий за ним тихий смех и неожиданный поцелуй в носик, вынуждающий распахнуть веки. — Она для этого и создана, милый, — рука мягко проводит по волосам, заводя прядь за ухо и убирая с глаз чёлку. — А если мы что-то всё-таки испортим, то я в состоянии купить новое. Не беспокойся об этом, постарайся расслабиться и получай удовольствие, — отдающий теплом негромкий голос над ухом действовал лучше самого действенного успокоительного. — Если будешь чувствовать себя некомфортно, просто скажи мне об этом и я остановлюсь. Простые истины, которые приходится повторять из раза в раз, дабы утихомирить бушующую в сердце бурю сомнения и недосказанности. Юноша кивает в одобрительном жесте, из-за чего Осаму спускается ниже, расцеловывая ключицы и вместе с тем расстёгивая одной рукой накрахмаленную рубашку. Которая, порой к сожалению, слишком идеально сидит на хрупких плечах. Король хотя бы раз хочет увидеть возлюбленного в своей, большей его на пару размеров и простирающейся почти до колен, но тот упорно отказывается, аргументируя тем, что негоже ему одежду вельможи носить, даже наедине с ним, да и увидеть нежелательные гости могут. Правда, слова "А ночью ты так не говорил" просто не оставят выбора, кроме как залиться алым, тихо отнекиваясь и что-то неразборчиво щебеча – по мнению Дазая – себе под нос. Мысли и воспоминания отходят на второй план, стоит шатену поставить аккуратный засос на ключице, задевая губами чересчур чувствительную точку, из-за чего сильная хватка на тёмных прядях инстинктивно появляется сама собой, сразу же ослабевая и, будто в извинениях, резко исчезая вовсе. — Пожалуйста, не сдерживайся, — даже в этих словах звучит просьба, а не приказ. Несмотря на это - слишком громкий для тишины комнаты протяжный всхлип всё же заглушается ладонью его обладателя, когда умелые пальцы проводят по розовой горошинке соска. — Нас никто не услышит. Страх быть пойманными – единственное, что заставляет остатки здравого рассудка оставаться в рыжей макушке, хотя слуга отчётливо понимает, что Дазай прав. Северный корпус замка, в котором они находились, имеет одну-единственную жилую комнату – сами покои короля, поэтому риска нет вовсе, но что-то всё-таки не давало забыться. Возможно, это было обычное смущение, расстелившееся на щеках юноши ярким румянцем, или странное чувство, трепещущее в груди и не дающее желанного покоя. Осаму бережно прокладывает дорожку слегка влажных поцелуев от шеи, спускаясь всё ниже и останавливаясь только у кромки светлых брюк и то, лишь чтобы снять их с голубоглазого – шатен каждый раз диву давался как можно было их не запачкать, выйдя в тот же сад после дождя или гуляя на главной улице города, что кишела всякими тварями, по типу крыс, и грязными отходами, валяющимися прямо по среди тропы, – приходится чересчур долго расстёгивая несчастный ремень. Ненужная ткань вместе с бельём откидывается в сторону, от чего Чуя в стеснении сводит ноги, закрывая вид на достаточно интересное, явно не по мнению самого Накахары, зрелище. У того даже уши покраснели, что уж говорить об участившемся дыхании и прикрытых веках, на которые Дазай даже засмотрелся, на момент забыв зачем он отходил. Стеклянная баночка с ароматным маслом мягко приземляется в складках огромного одеяла где-то в ногах слуги, оставаясь полностью целой, пока король забирается следом, с особой нежностью немного раздвигая бёдра возлюбленного, придвигаясь ближе, для большего удобства. Звук открывания крышки до рыжего доходит как сквозь толщу воды, а мозг не совсем отдаёт отчёт о происходящем: его член, бесстыдно истекая смазкой, уже давно встал от пары умелых прикосновений к эрогенным зонам, расположенных по всему телу. Чёрт, Осаму мог поклясться, что Чуя весь сплошная эрогенная зона, одно прикосновение к которой вынуждает покраснеть не хуже спелого яблока. Всё, от кончиков ушей, стоит опалить их тёплым дыханием, до маленьких пальцев ног, расцеловывать и поглаживать которые было личным фетишем короля, могло доводить юношу до состояния нестояния, от чего Дазаю приходилось сдерживаться в простых нежностях и ласках, когда они находились вне личных покоев, ибо в ином случае дойти до них не представлялось бы вообще возможным. — Расслабься, — бархатистый голос где-то снизу успокаивает и подготавливает к последующим действиям. Два пальца в содержимом слишком знакомой баночки приставляют к сжатому колечку мышц, совсем чуть-чуть надавливая. Не больно, но и не совсем комфортно, из-за чего Накахара рвано вдыхает, когда они входят с тихим хлюпом, переставая как-либо двигаться, дабы дать привыкнуть. Поцелуй в висок получается чересчур сухим и смазанным, а вот касание к губам наоборот: влажным, жарким, совершенно иным, но таким же бережным, что Чуя и не заметил, как фаланги внутри осторожно разводят ножницами, растягивая. Только вот воздух в лёгких имеет свойство заканчиваться, вынуждая отпрянуть, тяжело дыша. Осаму уже, кажется, смирился с тем, что рыжий совершенно не хочет его отпускать, в порыве чувств держась за вытянутую шею, цепляясь за тёмный загривок и не давая поменять положения, от чего аккуратные покусывания ограничиваются шеей и алыми ушками. Прищуренные глаза чуть слезятся, но отнюдь не от боли, ведь стоит Дазаю задеть простату, комнату озаряет громкий стон удовольствия, который прошибает насквозь, заставляя дрожать всем телом. От этого хватка становится ещё крепче, а шатен даже чувствует учащённое сердцебиение юноши, едва не расцарапавшего чужую спину. На все попытки хоть как-то отстраниться Накахара сдавленно всхлипывает, прося повторить. — Е-ещё, — подёрнутые пеленой голубые глаза смотрели куда-то сквозь высокий потолок, пытаясь помочь переварить переполняющие чувства, — п-пожалуйста. — Я и сам не против продолжить, но, прошу, ослабь хватку, мне уже дышать нечем, — король искренне улыбается со случившейся ситуации – настолько милым и неконтролируемым мог быть юноша в такие моменты, что непременно забавляло, задавая хороший настрой. И только находясь в таком состоянии он забывал о титуле Дазая, отбрасывая уважительное обращение, чем грел чужое сердце. — Из-звини, — цепкие руки вмиг ослабевают, перемещаясь на отделанную шёлком подушку и давая Осаму возможность занять более удобное положение. Вскоре к двум пальцам присоединяется третий, а Чуя уже совершенно не думает о сохранности дорогой ткани, что беспокоила его ранее, во всю терзая ту ногтями и зубами. Слишком хорошо, но хочется большего: как минимум четыре пальца или, что было бы ещё лучше, дазаевского члена внутри, а в ответ на скулёж лишь добавляют немного масла, облегчая и так малое трение, заставляя взвыть, всё ещё держа во рту наволочку. Вскоре и их вынимают, оставляя неприятную пустоту в пульсирующих стеночках. Осаму подхватывает хрупкое тельце, меняя их с Накахарой местами и садясь ближе к изголовью кровати. Седлать чужие бёдра неожиданно удобно, даже несмотря на характерный выпирающий бугорок, от которого хочется поёрзать, но немой вопрос всё же встаёт в раскрытых синих омутах. — Ты не против попробовать сегодня так? — ответ не заставляет себя ждать, а рваный кивок служит сигналом к просьбе продолжить. Вторая пара брюк за сегодня летит куда-то на пол, пока их обладатели ни капли об этом не жалеют. Слуга оказывается неожиданно лёгким – всё-таки Дазай выполнит своё обещание покормить его лично – из-за чего немного приподнять его оказывается достаточно несложной задачей. Алая головка приставляется к сжатому колечку мышц, заставляя мурашки пробежать по коже, а самого юношу чуть слышно выдохнуть. Король, оставив быстрый поцелуй на щеке, начал медленно входить, раздвигая податливые стенки. Чуя же не знал куда себя деть: переполняющие чувства и слишком прекрасные ощущения просились вырваться наружу хоть как-то, вынуждая метаться от дрожи во всём теле и до жаркого дыхания, почти что рвать рубашку на теле возлюбленного и бесстыдно стонать, испытывая и так шаткое терпение шатена, что могло сорваться в любой момент. Когда член входит до конца, останавливаясь и давая привыкнуть, голубоглазый мысленно благодарит парня именно за эту позу – Осаму ещё никогда не входил настолько глубоко, надолго задерживаясь, а в данном случае гравитация всё делает сама. Следующий толчок Накахара делает уже сам, на пробу: ощущение выходящего ствола, каждая венка которого чувствуется более чем отчётливо, будоражит, а следующее за этим опускание вниз заставляет стон самому сорваться с уст, а прежде прищуренным глазам – раскрыться. Двигаться совершенно не больно, но нутро всё же почему-то сжимается, вынуждая партнёров лишь рвано дышать: Дазая из-за жаркой тесноты, вскружившей голову, в то время как Чую – от ярко выраженных пульсаций и резких попаданий по комочку нервов. Со временем темп становится всё более быстрым и раскрепощённым, пока сам шатен перестаёт сдерживаться, уже во всю пятная влажными засосами шею и до упора насаживая юношу. Нежную кожу бёдер крепко – но отнюдь не до синяков – сжимают, из-за чего слуга совершенно теряется в эмоциях, ловя кайф и видя искры перед глазами. От сильного возбуждения он впивается ногтями в чужую спину, встречая преграду в виде совсем неуместной сейчас рубашки, что сразу же снимается, предоставляя шрамированную кожу для прикосновений рыжего. До ужаса хорошо и тесно, чуть кровящие борозды достаточно выделяются на бледной спине, а шёлковые простыни безнадёжно испачканы в стекающей по коже и громко хлюпающей импровизированной смазке, но оба не обращают на это внимания. Даже самые умелые поцелуи сейчас смазаны, что говорит о скором окончании приятного вечера. Вскоре Накахара кончает, сжимая партнёра в себе и мило утыкаясь в чужую ключицу, пока Осаму думает о том, каким бывает выражение лица юноши в такие моменты: раскрасневшееся лицо, приоткрытый рот, в попытках глотнуть больше освежающего воздуха, и слезящиеся глаза – от одного такого вида у него бы повторно встал, что уж говорить о том, чтобы излиться в такой тесноте. Что, собственно, и случается после нескольких завершающих толчков. Сладкая нега теплом растекается по организму, бросая то в дрожь, а непривычная пустота внутри, когда из Чуи выходят, не слишком приятна, в отличии от прохладной ткани под головой, когда его бережно перекладывают на другую сторону большой кровати, бережно укрывая одеялом и ложась следом. Ласковые объятья дают возможность забыть обо всём и провалиться в сон, тихо посапывая. На утро половину он и не вспомнит, начиная то с быстрого копошения и сборов, ибо аргумент "А если бы нас застукали?" был бы главной причиной яркого стеснения, разлившегося на вновь алых щеках, пока тихое бурчание со стороны Дазая и его длинные руки, вновь прижимающие себе, вынуждали остаться, потому что "Ты всё равно со мной на завтрак пойдёшь, так что у нас ещё есть время поспать".