Любовь, острая как кинжал... (Кинжальная Любовь)

      Вот и наступил сентябрь… Хотя на самом деле это был уже конец сентября. Для кого-то осень — период депрессии и меланхолии. Природа увядает, солнечный свет с трудом проникает сквозь тяжёлые тучи... Но для Локи эта пора означала что-то совершенно иное: осознание. Осознание чего-то, о чём он боялся даже думать, не желая бороздить старые раны. Чего-то, во что он уже давно не верил, но так отчаянно жаждал. Чего-то, что когда-то принесло ему невыносимую боль…       Однако в этот раз он не чувствовал ничего из того, что привык: Одиночество, тоска, пустота, печаль… Всё это было заменено чем-то другим, будто никогда и не появлялось. Все тревоги последних месяцев исчезли в небытие, прогнанные чем-то светлым и тёплым…       И это «что-то» — любовь. Та самая, что наполняет сердце огнём и нежностью, что освещает твою жизнь, словно яркие лучи рассвета. Он уже позабыл, какого это — быть влюблённым. Но, ощутив это непривычное, но приятное чувство, он больше не мог его отрицать, несмотря на страх.       Всё это время он пытался понять, что же с ним происходит. Почему его сердце трепещет, как неуёмная птица в клетке, стоит только одной определённой богине слегка его коснуться. Он не хотел признавать это, чтобы не быть снова раненным. Однако, оглядываясь назад, он был уверен, что это было очевидно для всех. Для всех, кроме него. Он даже вспомнил слова брата в тот памятный день, когда они пошли на прогулку: «… Вы с Твэй же всё-таки… Кто? "Лучшие друзья?"...»       Эта фраза заставила его задуматься о своих чувствах не хуже того инцидента на празднике. И теперь он понимал, насколько абсурдно это звучало.       Нет, они не были лучшими друзьями. Даже «просто друзьями» назвать их было сложно. «Просто друзья» не задерживают взгляд друг на друге так, как это делали они. «Просто друзья» не вздрагивают при прикосновениях, не пытаются быть ближе. «Просто друзья» не проявляют заботу так, как это делал он. Они не «просто друзья». Но и нечто бо́льшим они не были. Он не ведал, взаимно ли это влечение, даже если замечал намёки. Твэйвэйн всегда была такой: непринуждённой, кокетливой. Сложно понять, флиртует ли она ради забавы или нет. Зато нетрудно понять, что она небезразлична ему и что необходимо поговорить с ней об этом, даже если был шанс обжечься. Он просто не мог жить с этим грузом.       Все эти размышления не покидали его разум уже около недели. И даже сейчас, стоя на балконе Асгардского дворца и глядя в хмурое мрачно-серое небо, он вновь видел её силуэт. Таинственный, царственный и одновременно далёкий… Манящий образ, который непрестанно мерцал перед его глазами, не давая покоя. Его ум играл с ним злую шутку, отказываясь выпустить её из памяти. И в то же время это раздражало и пленяло его, словно тёмное колдовство.       ...Но все его мечтания в тот мирный час прервали шаги за спиной. Тихие, плавные. Локи уже знал, кому они принадлежат, и в душе его не зародилось ни малейшего волнения. Сперва он даже не оглянулся на неё.       — Матушка… — он признал присутствие матери, произнося это спокойно, с той привычной для них ласковой интонацией.       Фригга остановилась, смотря на сына. Она всегда будто бы видела его насквозь. Ему не нужно было ничего говорить, ничего объяснять. Она уже всё знала и понимала, как никто другой.       — Ты последнее время особо задумчив, сын мой. О чём же ты думаешь? — Она сделала небольшой шаг навстречу, и её мягкий, как шёлк, голос вернул его в реальность.       С губ сорвался невольный вздох. Он понимал, что долго скрывать правду своих чувств от матери не сможет. Но пока он хотел сберечь эту тайну, оставить её при себе и не раскрывать всё так рано. Время ещё не пришло.       — Ничего особенного, мам… — он притворился, что всё в порядке, хотя это явно было не так.       Фригг одарила его лукавым взглядом, понимая, что он обманывает. Ему никогда не удавалось скрыть от неё что-либо, как бы он хорошо ни лгал.       — Ты не хочешь говорить, — высказала факт богиня. В её тёплом голосе не было осуждения. Только уважение его личных границ, — ты же знаешь, ты можешь рассказать мне всё.       Локи кивнул. У него всегда были близкие отношения с матерью. Он мог доверить ей что угодно. Но пока он просто не придумал, как сказать ей правду.       — Я знаю. Просто... Не сейчас... — он убрал руки с перил балкона и выпрямился, сменяя тему, — лучше ответь, к чему все готовятся? Весь дворец погряз в суете, а я даже не знаю, что грядёт.       Богиня подправила свободные рукава своего небесного платья и покачала головой. Она уже представила его реакцию на ответ.       — Тебе это не понравится…       — Но как принц, я обязан знать, не так ли? — Локи повернулся к ней, подняв бровь. Он не любил, когда от него таят секреты, но любил разгадывать их.       Фригга кивнула:       — Всё так… Ладно, не буду томить. Один устраивает торжество в честь перемирия с Ванахеймом в начале следующей недели.       Бог поёжился. Ему не шибко-то нравились Асгардские пиршества, даже если он привык к ним с детства. Он видел в этом лишь кучу шума и сплошное пьянство. Асгард не первый раз заключает перемирие с тем царством. Ваны — народ воинственный, куда более воинственный, нежели Асы в последние века. Их царь Ньёрд был тем ещё упрямцем, трудно идущим на обычные цивилизованные переговоры. И старшие дети его были такими же, что не очень обнадёживало, если думать о будущем. Локи даже не понимал смысла всех этих праздников. Это была не первая и не последняя их война с этим царством, он был в этом уверен. Их люди были готовы на всё, только бы доказать свою правоту и не признавать поражение. Всё это казалось бессмыслицей. Каждый их союз был не долгосрочным перерывом в этой тысячелетней борьбе. И каждый раз организовывать бал на потеху королю, ожидая изменений, было глупо... Но что-то подсказывало ему, что решение отца было не единственным, из-за чего ему стоило тревожиться.       — Очередной праздник, значит… Один всё ищет поводы развлечься, а Тор ему потакает. Пустоголовый пьяница, — сказал бог, закатив глаза.       И Фригг тихонько вздохнула:       — Дело не в этом, Локи...       — Что ещё? — нетерпеливо спросил он, дожидаясь продолжения.       Царица понимала, что следующие её слова будут ему совсем не по душе:       — В этот раз он приглашает самого Ньёрда с семьёй… Соответственно, сюда прибудет Сигюн.       Челюсть Локи сжалась, слыша это красивое, но насквозь пропитанное двуличием имя. Сигюн была царевной Ванахейма, младшей дочерью царя Ньёрда и царицы Скади. Та ещё красавица. Во всём Девятимирье её знали как прекрасную Богиню Верности. Однако их связывала довольно личная и неприятная для него история. Её имя, словно призрак, преследовало его в самых жутких кошмарах.       Он не хотел её видеть. Не хотел делать вид, что рад её присутствию. Не хотел весь вечер слышать её сладкий голос и смотреть в эти леденистые глаза. Уже около двух веков она была его персональной пыткой. И ему была ненавистна мысль об одном только её существовании в одной с ним комнате.       — Сигюн… И надолго ли она у нас останется? — он старался звучать не так уж раздражённо, но его неприязнь к ней была несомненна.       — Она приедет погостить недельку.       Ответ на его вопрос только усугубил ситуацию. Неделя… Целая неделя в её компании, в безнадёжных попытках Одина уговорить его дать своё согласие. Это был сущий Ад для него. Мучительное испытание, сродни насилию в его самой жестокой форме. Но что он мог предпринять? Он знал Сигюн. Царевна была удушающей в своей милости. Её характер, её внешняя красота, её манеры. В этом пленительном облике скрывалась настоящая мегера. У неё были свои цели, своё виденье. Она стремилась забрать то, что, как считала, принадлежит ей, возвысить себя, дабы не оказаться с головой на плахе… Они были схожи в своём упорстве, но их методы разнились.       Фригга видела его раздражение, его нарастающие гнев и беспомощность. Но она не хотела верить, что всё так плохо. Младшая дочь Скади выглядела воспитанной и прилежной. Ей не верилось, что у неё могут быть какие-либо корыстные планы на уме. Она привыкла к тому, что у Локи есть склонность видеть обман там, где его может и не быть. Его осторожность не давала ему расслабиться, придумывая вокруг врагов.       — Я знаю, она тебе не слишком нравится… Но дай ей шанс. Она не так плоха, как ты мнишь.       Бог лишь фыркнул. Он даже не собирался обдумывать разговор с царевной. Стоило ему только представить её лицо, как сердце наполняла тревога. Он просто не мог так. Не тогда, когда богиня ассоциировалась у него с золотой клеткой… Зато было приятно думать о другой богине. О той, что была синонимом свободного полёта, что была ровно противоположна такой светлой, невинной Сигюн…       И вдруг на губах бога заиграла лёгкая хитрая ухмылка, знаменующая какой-то грандиозный план. У него была идея, и ему не терпелось воплотить её в жизнь. Он повернул голову к матери, глядя на неё с озорным блеском в глазах.       — А ничего, если я приведу одну… Хорошую знакомую? Это моя вольность, как принца, — спросил он, ожидая реакции.       По его взгляду было видно, что он уже всё просчитал. Она не могла ему отказать. Она не была настолько строгой, как Один. И он не стеснялся этим пользоваться.       Фригг, хоть и была в замешательстве, не смогла сдержать любопытства. Она не привыкла к тому, что её младший сын так непринуждённо упоминает какую-то даму. Он никогда не славился наличием друзей или множества знакомых. Не говоря уже о девушках.       — Если это ни на что не повлияет, то, конечно. Я нечасто слышу от тебя подобное. Но кто это? Я должна знать, что за гостью стоит ждать.       Локи усмехнулся. Он не намеревался рассказывать ничего о Твэйвэйн. Пока… Если он расскажет ей, об этом может прознать Один. А ему не нравилось портить сюрпризы.       — Ох, ты увидишь… — сказал он, подняв взгляд к небу, столь же тёмному, как и аура девы, о которой шла речь.       «Все увидят,» — дополнил он про себя, оставив между ними много недосказанности…

***

      В тот же вечер, тщательно обдумав свой план, он решительно направился в свои покои.       Он собирался пригласить её на праздник, высказать ей всё, о чём думает последние дни и недели, открыть ей свою душу так, как не открывал прежде. Это опасно, безусловно. Он рисковал всем: своими чувствами, их дружбой… Но он устал от молчания. Он больше не мог держать в себе целое море, готовое выплеснуться наружу.       Всю свою жизнь он чего-то ждал. Молча, без возражений. И к чему это его привело? В клетку. В клетку собственного разума, корящего его за всё содеянное.       Сколько боли он принёс, сколько крови пролил… И всё потому, что столетиями молчал, терпел, верил. Мир вокруг вонзал в его сердце ножи, истязая словами душу. И он молчал, принимая это. И вся эта боль копилась в нём, как вода в сосуде, что по итогу давал трещину и лопался, раня других своими осколками. От его истерик нет проку, как и от молчания. Истерика привела к погибели, молчание — к потере. Он не хотел повторять своё прошлое. Он ушёл от этого. Пора выходить из тени. Не в тишине, не с криком. А со спокойствием. С размеренностью и открытым настежь сердцем.       Взяв перо и белый чистый лист бумаги, он начал писать, изливая свои мысли единственным способом, которым мог делать это без страха.       Его пальцы слегка дрожали от волнения. Чернила капали, расплываясь по пергаменту. Одна попытка, вторая, третья… и вот уже он пишет без дрожи, уверенно. Рука движется ровно и аккуратно, выводя каждую букву и завиток. Его почерк, словно произведение искусства, украшал лист, будто символ новой жизни.       В тот момент для него это было не просто приглашение. Это было почти признание. Не безмолвное, не вопиющее, а такое, какое должно быть.       Он больше не кричал. Он говорил. Тихо, но правдиво. Осознанно…