Портрет лорда Белмонта

1908 год Перси Уорслоу не особенно мне нравится. Я бы с большим удовольствием провел время с Робертом Халтоном, сильнейшим пловцом этого сезона с широченными плечами и мощной спиной, или с Марти Коулберном, у которого такие невероятные руки и он дает им куда больше воли, чем Перси. Однажды прямо на вечеринке с пуншем, где была просто толпа народу, мы с ним украдкой залезли в платяной шкаф, и было сказочно. Он трогал меня везде, и я таял как кусочек масла. Но так уж вышло, что именно Перси пригласил меня провести пару дней в его замке. При слове “замок” мне сразу представились мрачные покои, толстые каменные стены, узкие окна, и там, посреди сырости и запустения, Перси наконец-то сделает со мной что-нибудь по-настоящему ужасное. Ради этого я и согласился. Пока, увы, ничем ужасным и не пахло. Мы долго ехали в поезде и, хотя были совершенно одни в купе, Перси не мог решиться даже на то немногое, чем мы с ним занимались обычно. Он только держал мою руку, гладил ее и рассуждал о любви, цитируя длинные-длинные пассажи на латыни, как будто я мог что-то из них понять. Каждый раз, когда за дверью купе проходил проводник, он выпускал мою руку и испуганно замолкал, хотя проводник в любом случае не побеспокоил бы нас, он ведь давно уже проверил наши билеты. Потом мы съели сэндвичи и выпили молока. После этого Перси снова начал разглагольствовать, цитируя теперь уже Бодлера по-французски. Наконец мы прибыли на станцию, где нас встретил шофер на автомобиле и повез через бесконечные голые поля. Дорога опять была долгая, трясло немилосердно, и меня укачало. Перси принялся глупо суетиться вокруг меня. Я был не в духе. Когда мы наконец прибыли в легендарный замок Хилденли, оказалось, что в нем нет ничего особенного, он даже не слишком большой. На фотографиях и гравюрах в художественном альбоме, который с гордостью показывал мне Перси, это строение выглядело куда величественнее. Нас встретила горстка слуг. Перси быстро отпустил их, сказав, что мы с ним ни в чем не нуждаемся и обедать будем в восемь часов вдвоем в его комнате, и повел меня на экскурсию. Внутри оказалось страшно холодно, чуть ли пар изо рта не шел. Я испугался, что могу застудить связки, и спросил Перси, нельзя ли что-нибудь с этим сделать, но Перси засмеялся и объяснил, что этому месту почти шестьсот лет и в нем нет современного отопления. — Неужели у твоей семьи нет денег, чтобы устроить тут газовое отопление? — удивился я, согревая дыханием пальцы. Отопление имелось даже в буржуазном домишке моих родителей в Кардиффе, и казалось странным, что пэры, купающиеся в деньгах и власти, не могут позаботиться о самом элементарном комфорте. — Наверное, отцу это просто не приходит в голову, — пожал плечами Перси. — Я родился и провел свое детство здесь, как и он до меня. Зимой моя вода для умывания замерзала, и мне приходилось разбивать лед в тазике. Но я ни разу не заболел даже легким насморком. В этом нет ничего страшного. Привыкаешь. И он тоже, должно быть, привык и не хочет ничего менять. Пойдем, я покажу тебе портретную галерею, там есть пара любопытных полотен. Это уж точно, как минимум одно любопытное полотно там действительно имелось. Едва я переступил порог, как увидел поясной портрет офицера в красном мундире. Этот вояка был настолько шикарен, настолько жесток и опасен, настолько суров, что я сразу забыл об окружающем холоде. Да что там, мне стало жарко. У него был мощный подбородок, крупные чувственные губы, орлиный нос и густые брови. На боку виднелась золоченая рукоять сабли. Одна рука, большая и загорелая, тяжело лежала на ней, вторая была заложена за борт, или как это называется у мундира? — Кто это? — спросил я, не в силах сдержать восхищения. — Это мой отец, — с неудовольствием ответил Перси и уточнил: — В молодости, еще до моего рождения, — намекая злорадным тоном, что сейчас-то лорд Белмонт выглядит совсем не так. Возможно, мой восторг был слишком красноречив и Перси просто приревновал, но, судя по тому, что я слышал и сам замечал в его поведении, у них с отцом были не самые лучшие отношения. Лорд Белмонт вряд ли мог рассчитывать на призовое место в конкурсе нежных и снисходительных родителей, и мой Перси его попросту боялся. — Это не самая лучшая работа Найта, — сказал Перси, взял меня за талию и потянул за собой. — Пойдем, я покажу тебе кое-что замечательное. Мы осмотрели портреты, которые Перси считал замечательными (крохотного размера и темные, один изображал старуху, причесанную в стиле Помпадур, а другой — какого-то сморчка за клавесином), и поднялись в его комнаты. Перси запер дверь и наконец-то начал целовать меня, отчего сразу же ужасно возбудился (на меня-то эти мокрые поцелуи, увы, особого действия произвести не могли). Он сел в готическое кресло и привлек меня к себе. Я должен был оседлать его колени, прижаться к нему так тесно, как мог, и слегка тереться об его член сквозь одежду, пока он продолжал меня целовать. Иногда, если мне везло, он соглашался потрогать меня рукой. Но я не должен был трогать его ни при каких обстоятельствах. Возбудившись до предела, он спихивал меня, вскакивал и убегал в соседнюю комнату или в уборную, где, надо думать, кончал в носовой платочек. Это было все, что происходило между нами, и, думаю, теперь понятно, почему из всех молодых людей, которые были в меня влюблены, он нравился мне меньше всех. Елозить у него на коленях, чувствовать под одеждой хороший, полноценный стояк и знать, что мне он не достанется, было не удовольствием, а просто пыткой какой-то. В этот раз я пытался представлять вместо его искаженной, раскрасневшейся, лоснящейся от испарины физиономии тяжелые и жестокие черты его отца. Я фантазировал, что это его большие железные руки обнимают меня, прижимая плотнее пахом к паху. Лорд Белмонт не удовольствовался бы этим. Он бы поиграл со мной какое-то время, довел до безумия и тогда… тогда… Со мной никогда такого не делали, самое большее — между ног. Робби Халтон один раз почти уговорил меня, но я в последний момент испугался и передумал, о чем почти сразу же пожалел, но Робби уже разозлился и ушел, а больше случая не представлялось. Мне хотелось этого, но я не мог решиться. Кто-то должен был меня заставить. Лорд Белмонт мог бы заставить. Он бы пошел со мной до конца. От этих мыслей я порядком завелся, прижимался к Перси, обнимал его за шею и терся об него как одержимый. Я был вне себя от злости. Мне хотелось кусать его и царапать. Мне до смерти нужен был его член. Достать его, трогать, играть им, а потом полизать и взять в рот. Нет на свете ничего, что я любил бы сильнее мужских членов. Их тяжесть и упругость. Их мясной солоноватый вкус. Боже мой! Вдруг за окном раздался хруст гравия под колесами и гудение автомобильного двигателя. — Что это?! — ахнул Перси, ссадил меня с колен и бросился посмотреть. Отвернулся от окна, бледный и с выпученными глазами: — Боже всевышний… Что он тут делает?! Он должен быть в Лондоне! Я все еще был охвачен пожаром и соображал туго. — Кто там, Перси? — Отец, — выдохнул он, бессильно опустился на край кровати и уронил голову на руки. Все-таки имелись свои плюсы в том, что мы не стали раздеваться. Все лучше, чем если бы лорд Белмонт застукал нас в постели или торопливо натягивающими штаны. Но в переплет мы в любом случае угодили. Разница в возрасте и в общественном положении между нами была слишком велика, чтобы Перси мог выдать меня просто за своего друга. Молодой лорд Персиваль Уорслоу и мальчик-хорист — не знаю, по-моему, нетрудно догадаться, что их связывает и для чего они уединились в фамильном замке в это время года, не располагающее к сельской жизни. — Побудь тут, — решил наконец Перси после долгих мучительных колебаний. — Я пойду к нему и постараюсь что-нибудь наплести. Ох. У него такой характер… Возможно, нам придется уехать отсюда. Возможно, не “нам”, а мне, подумал я. И хорошо, если уехать, а не быть просто вышвырнутым за порог с черного хода или вовсе выведенным с полицией, потому что у лорда Белмонта достало бы влияния, чтобы уничтожить того, кто сбил с пути его наследника. Странно, но, несмотря на все эти соображения, я не мог по-настоящему испугаться. Лорд Белмонт уже поселился в моих фантазиях (хоть это был, строго говоря, не он, а его портрет в молодые годы, и притом наверняка приукрашенный) и, что бы он со мной ни сделал, боюсь, я продолжал бы неровно к нему дышать. Вернулся Перси, ужасно взвинченный и чуть ли не грызущий ногти. — Он хочет видеть тебя, — сообщил он. — Айвор, я должен тебя предупредить, что он обо всем догадался. Я пытался ему вешать на уши лапшу, что ты юный музыкант, я тебе покровительствую, но у него сразу сделалось такое лицо, что я понял: все бесполезно. Поэтому я не знаю, что сейчас будет. О, мой дорогой, во что я тебя втянул… Он ужасный человек, ужасный. — Ну что ж, пойдем, посмотрим на твоего ужасного человека, — сказал я, решительно встал и оправил на себе одежду. Кажется, моя беспечность потрясла Перси до глубины души, и он уставился на меня как на сумасшедшего. Лорд Белмонт ожидал нас в темной комнате, бывшей кабинетом или библиотекой. Я готовил себя к разочарованию, но нет, роскошный самец с портрета был узнаваем до дрожи. Да, сейчас ему было ближе к шестидесяти, он был в штатском и без сабли, заметно погрузнел, волосы поредели и поседели, но главное осталось при нем — тяжелый безжалостный взгляд, аура силы и власти, привычка повелевать миром одним движением брови. Кроме того — этого портрет, разумеется, передать не мог, — у него был потрясающий голос, густой и низкий, какой-то раскатистый. Я знал, что в моем положении лучше вести себя скромно и не глазеть, но ничего не мог с собой поделать — все время пялился на него, ловил себя на этом и одергивал, но проходила секунда, и мой взгляд упорно возвращался к старому лорду. Ко мне лорд Белмонт отнесся неожиданно милостиво. К тому времени согревавшее меня возбуждение окончательно прошло, и я снова стал мерзнуть. Он обратил внимание на то, как я ежусь, и бросил сыну: — Персиваль, неужели ты не заметил, что твоему гостю холодно? — и тут же сам позвонил и распорядился, чтобы затопили какие-то печи в подвале, а мои вещи перенесли из комнаты по соседству с комнатой Перси в какую-то “голубую спальню”, где, по словам лорда Белмонта, было теплее. Видимо, это значило, что меня не выставят с позором, а оставят на ночлег. Вообще, вопреки предостережениям Перси, никаким скандалом и не пахло. Хозяин замка был ужасно любезен и внимателен, как будто я был его дорогим гостем. Должно быть, Перси просто показалось со страху, а на самом деле старый лорд ни о чем не догадался. Дворецкий принес напитки. Лорд Белмонт взял бокал бренди, а мне сказал: — Я полагаю, вы слишком юны, чтобы предлагать вам бренди. — Это так, милорд, — подтвердил я, — я не привык к крепким напиткам. Не то чтобы мне кто-то запрещал их пить, просто я их не любил. — В таком случае, легкий шерри придется вам по вкусу, — решил лорд Белмонт и сам наполнил для меня бокал. Своему сыну он такой любезности не оказал и вообще, полностью его игнорировал, сосредоточившись на мне. Он расспрашивал меня о хоре в капелле Магдалины, о том, как я там оказался, как так вышло, что я стал столь серьезно заниматься музыкой и не хочется ли мне пожить жизнью обычного мальчика, и все такое прочее. Не думаю, что его сильно интересовали все эти темы, но мне показалось, что ему просто нравится, как я говорю, как некоторым людям нравится щебет канареек, поэтому я говорил и говорил. Потом речь зашла о том, что я успел посмотреть в замке. Я рассказал про портретную галерею и заодно признался, до чего мне понравился портрет хозяина в красном мундире. На этом месте Перси начал беспокойно откашливаться и ерзать в кресле, пораженный гармонией, которая так легко установилась между мной и его грозным отцом и о которой ему самому приходилось только мечтать. — Вдвойне приятно, когда твою наружность хвалит обладатель такого хорошенького личика, — ответил на мои комплименты лорд Белмонт. — Ну, а клавесин? Вы не видели клавесин? Персиваль, ты меня удивляешь. Ты привел в дом музыканта и потащил смотреть картины, а про музыкальный инструмент даже не упомянул. Это не слишком логично. У нас есть прекрасный клавесин, которому примерно двести лет, — обратился ко мне хозяин. — Вам, должно быть, любопытно взглянуть? Я, конечно же, согласился, и лорд Белмонт сам повел меня смотреть клавесин. Перси, чувствовавший себя неуютно в обществе отца, остался сидеть в кабинете. Клавесин был красивый, весь расписанный грациозными сценками с танцующими человечками. С разрешения хозяина я дотронулся до пожелтевших от времени костяных клавиш и услышал тихий печальный звук, какой издает капля воды, сорвавшаяся с потолка на каменный пол. — Я даже не догадывался, что мой сын интересуется мальчиками, — вдруг сказал лорд Белмонт, наблюдая за мной. — Удивлен, что у него хватило смелости хоть в чем-то отличаться от большинства людей. Так, похоже, он действительно понял, что происходит. Я растерялся от его прямоты и в первую секунду не сообразил, что ответить. Отпираться или делать вид, будто я не понимаю, о чем речь, показалось мне глупым. К тому же, лорд Белмонт вовсе не выглядел разгневанным. — По моим наблюдениям, милорд, — наконец подал голос я, — в Оксфорде лорд Уорслоу не особенно отличается от большинства. Лорд Белмонт разразился густым раскатистым хохотом. — Черт побери, вы правы! Ох уж этот Оксфорд. Вы мне определенно нравитесь, мой мальчик. — Вдруг он прекратил смеяться и спросил: — Не возражаете, если я запру дверь? — Как вам будет угодно, милорд, — откликнулся и внутренне подобрался. Кажется, начинался серьезный разговор. Сейчас он продолжит: “...Вы мне нравитесь, мой мальчик, но если я еще раз увижу вас рядом с моим сыном…” Лорд Белмонт запер дверь на два оборота замка и приблизился ко мне (я все еще стоял возле клавесина). И вдруг сильная рука обхватила мою талию — крепко, не вырваться, а жесткий горячий рот впился в мою шею. — Ах, дьявол, до чего ты славный мальчишка, — сообщил лорд Белмонт мне на ухо. — И где только мой недоумок тебя нашел? Я совершенно опешил от такого поворота и мог только растерянно хватать ртом воздух, даже не сразу осознал, что происходящее вовсе не вызывает во мне протеста. Скорее, было даже приятно. Мне понравились большие руки с железным захватом, которые гладили и ощупывали меня всего сквозь одежду, особое внимание уделяя бедрам и заднице, которую мяли прямо-таки нещадно, причиняя мне боль. Понравилась массивность его тела, когда он крепко притиснул меня спиной к себе. Я сразу представил себе, какое оно тяжелое, и у меня ослабели колени. Понравились жадные и болезненные поцелуи в шею, жар его рта и запах бренди. Но главное, что мне понравилось, — это большая и твердая штука, которая хорошо ощущалась у него под одеждой, когда он прижимал меня к себе. — Перси платит тебе? — поинтересовался лорд Белмонт. — Нет, нет! — возмутился я — Ты напрасно так яростно отпираешься. Я ведь мог бы платить тебе больше. Еще чего не хватало. — Такие предположения обидны для меня, милорд. У лорда Белмонта хватило воспитания сдать назад. Он даже галантно поцеловал мою руку. — Ладно, ладно, прости, я не хотел тебя обидеть. Но мне сложно представить, что еще ты мог найти в моем отпрыске. Неужели ты в него влюблен? Я снова не знал, что сказать. Дело, определенно, было не в деньгах. Денег бы я ни за что в жизни не взял, если бы у кого-то хватило наглости предложить мне их. Да, мне нравились знаки внимания. Я охотно соглашался, когда друзья приглашали меня в рестораны, потому что кормили нас, хористов, просто отвратительно. Подарков я не выпрашивал, хотя иногда получал, и довольно серьезные. Так, молодой король Португалии, учившийся в Оксфорде, подарил мне золотые часы с бриллиантами, и этот дар произвел ужасный переполох у нас в хоре, когда был обнаружен воспитателями. Наш ректор сэр Томас Уоррен и главный хормейстер доктор Робертс вызвали меня и трясли, пока я не признался, откуда у меня взялась такая драгоценность. После этого они снова принялись трясти меня, требуя, чтобы я немедленно вернул часы дарителю. Мне не нужны были часы в сто лет, я даже не знал, что с ними делать, не носить же, в самом деле. Они просто лежали в моем сундучке, когда какая-то крыса их обнаружила. Но все же возврат подарков, все эти игры в честную девушку — верх мещанства, на мой взгляд. Я прикинулся дурачком и сказал, что боюсь оскорбить короля отказом от его подарка, ведь, без сомнения, это будет грубым нарушением этикета и может вызвать дипломатический скандал, а потом я опять буду виноват. Сэр Томас Уоррен забеспокоился и долго советовался с высшими чинами колледжа, но, кажется, они так ни к чему и не пришли, потому что закончилось все тем, что сэр Томас просто отправил меня на две недели домой в Кардифф вместе с часами и письмом для моей мамы. Письмо я вскрыл и прочитал в поезде, зная, что мама в любом случае показала бы его мне, ведь у нас нет секретов друг от друга. Сэр Томас в нем излагал историю с часами, а также другие, как он выразился, факты, вызвавшие у него глубокое беспокойство, и просил маму повлиять на мое поведение и привить мне необходимые нравственные начала. “В противном случае, — писал он, — с прискорбием должен уведомить Вас, дорогая миссис Новелло, что, хотя Ваш сын является нашим первым хористом, мы будем вынуждены расстаться с ним”. Дома мама увидела длинное письмо и спросила меня, есть ли в нем что-то важное, потому что у нее нет времени читать всякую чушь. Я рассказал про часы (поскольку все ещё не знал, что с ними делать, и надеялся, что мама придумает) и признался, что руководство мной недовольно, но умолчал, что они грозятся меня выгнать. Мое поведение само по себе маму не волновало, однако она очень хотела, чтобы я оставался в хоре и продолжал изучать композицию с доктором Робертсом. Я между тем уже выучил абсолютно все, что мне было нужно. Мне, конечно, нравилось в Оксфорде, там было весело, но если от меня требовали отказаться от всего веселья, то пребывание там теряло всякий смысл. Часы мама поместила на хранение в банковский сейф. Ее в “Деле о золотых часах” обеспокоило только одно: почему король ничего, кроме этих часов, мне не подарил? “Ты вызвал его неудовольствие? — допытывалась она. — Он утратил расположение к тебе? Айвор, о чем ты только думаешь? Я не раз тебе говорила, что артисту необходимы покровители. По-моему, ты уже достаточно взрослый, чтобы это понять”. Но в том-то и дело, что я был еще недостаточно взрослый. Когда-нибудь я стану серьезнее, но пока мне хотелось просто развлекаться. Приносили эти развлечения подарки в виде золотых часов или ничего, кроме неприятностей, — мне было безразлично. Я, однако, не мог прямо так и сказать лорду Белмонту: “Я просто развлекаюсь с вашим сыном”. Чутье подсказывало мне, что должен все же быть какой-то предел откровенности между нами даже в минуту, когда он держал меня за задницу. — Я испытываю глубокую симпатию к лорду Уорслоу, — объяснил я дипломатично. — Что я должен сделать, чтобы ты почувствовал такую же симпатию ко мне? — спросил лорд Белмонт, целуя мое ухо. — У вас есть моя симпатия, милорд... — ответил я слабым-слабым голосом, зато с полной искренностью и без какой-либо дипломатии, поскольку в самом деле был совершенно опьянен его грубыми и властными ласками. Этот мужчина определенно знал, что нужно делать, и это подкупало. — Ты не водишь меня за нос, паршивец? — Я никогда не посмел бы, милорд. — Значит, я могу быть уверен, что проведу эту ночь в твоем обществе? — Если вам будет угодно, — прошептал я и только потом задумался о том, как отнесется к таким новостям Перси. Впрочем, я понадеялся, что лорд Белмонт сам разберется с этим. Все было в его руках и зависело только от него. Он вдруг развернул меня к себе лицом как тряпичную куклу и серьезно и проницательно заглянул мне в глаза. — Айвор, мне шестьдесят два года, и я, уж прости, не могу поверить, что внушил тебе безумную страсть. К тому же, боюсь, мои манеры в постели оставляют желать лучшего. До сих пор я имел дело только с мальчиками, которые без всяких выкрутасов брали плату, а я за это мог делать с ними все, что хочу. Я и сейчас собираюсь делать то, что хочу, и если ты вдруг рассчитываешь, что я стану вокруг тебя прыгать и тебе угождать, то нет, даже ради твоих прекрасных глаз. Ты уже один раз отказался от денег, и я не хочу настаивать, раз это тебя оскорбляет, просто имей в виду: если ты вдруг решишь, что тебе нужна какая-либо компенсация, то одно твое слово — и ты ее получишь. Договорились? Я кивнул, желая только одного — чтобы он поскорее начал делать со мной все, что хочет. Но он вдруг просто отпустил меня. Разжал хватку — и все. — Пойдем. Скоро обед. Не знаю, как ты, а я голоден. Мне вновь стало холодно, и я обнаружил, что неуверенно стою на ногах теперь, когда он меня больше не держал. Задница моя, должно быть, была вся в синяках. Лорд Белмонт удалился к себе, чтобы переодеться, а нам с Перси переодеваться было не во что, ведь мы не ожидали, что нам понадобятся вечерние костюмы, и не захватили их с собой. В общем, мы остались наедине, и Перси сразу кинулся ко мне в тревоге: — О чем вы говорили? Что он сделал? Айвор! Почему у тебя такое лицо? Произошло что-то ужасное? Расскажи мне все! Я так и знал, что его якобы благостное настроение — это неспроста, он что-то задумал. Я ненавижу все эти объяснения и попытался уйти от ответа, но мои уклончивые замечания только вызвали у Перси еще больше волнения, и он носился вокруг меня и суетился, так что мне пришлось поведать ему все. Сказать, что Перси был потрясен до глубины души, — значило бы выразиться очень мягко. — Мой отец… любит мальчиков? — пролепетал бедняжка и ослабил узел галстука, чтобы сделать вдох. — Ну вот, видишь, — сказал я, — а ты еще говорил, что между вами нет ничего общего. — Нет. Нет-нет-нет. Это невозможно. Я уверен, что ты просто неправильно его понял. — Он лапал меня без остановки целых полчаса. Не знаю, что тут можно понять неправильно. Перси обнял меня и прижал к себе. — Какой кошмар. Бедный, бедный мой Айвор. Представляю, через что тебе пришлось пройти. Ничего не бойся, больше этот старый извращенец к тебе не притронется. Мы немедленно уедем. — Но Перси… — нерешительно начал я. — Дело в том, что я не могу уехать. — Что?! Почему?! Он угрожал тебе, шантажировал? Не бери в голову, у него нет никакой власти над тобой. Ты абсолютно свободный человек и можешь уехать отсюда, когда пожелаешь. На лестнице раздались тяжелые шаги лорда Белмонта, и воинственности у Перси сразу поубавилось. Он поспешно отошел от меня подальше и стоял с опущенными глазами, пока его отец приближался к нам. Поравнявшись со мной, лорд Белмонт игриво потрепал меня по щеке прямо в присутствии сына. Обед был довольно скромный. Повар не успел раздобыть что-нибудь вкусненькое, потому что Перси известил слуг в Хилденли о нашем грядущем приезде только вчера, а лорд Белмонт и вовсе заявился неожиданно. На кухне, наверное, пришлось поломать голову над тем, как приготовить единственный кусок баранины, чтобы его хватило на на нас троих. С едой мы покончили быстро, и Перси, до сих пор сидевший тихо, все-таки решился заговорить об отъезде: — Ты сказал, отец, что приехал отдохнуть от суеты. Нам лучше оставить тебя, чтобы ты мог побыть в тишине. Пожалуй, уедем прямо сейчас. — На ночь глядя? — сдержанно удивился лорд Белмонт. — Что ж, Персиваль, дело твое. Но это дитя, разумеется, останется тут до утра. Раз уж оно оказалось под моей крышей, я несу за него ответственность и не могу отпустить в дорогу в такой поздний час. Я невольно улыбнулся, опустив взгляд к вышивке на скатерти. Так забавен был этот тон заботливого дедушки и разговоры об ответственности за меня в свете того, что он в действительности собирался со мной сделать. — Айвор, — тихо окликнул меня Перси, — ты ведь хочешь уехать сейчас? — Я хочу остаться, — возразил я, не поднимая глаз. — Айвор, умоляю тебя, поехали. — Оставь его в покое, Персиваль, — велел лорд Белмонт. — Завтра я сам посажу его в поезд и отправлю назад в Оксфорд в лучшем виде. Перси так и не смог поверить, что я остаюсь с его отцом по доброй воле, и это, наверное, было к лучшему, потому что его самолюбие не пострадало. Он вообразил, будто я приношу себя в жертву ради него. — Ты делаешь это для меня, да? — спросил он шепотом, когда слуга уже снес вниз его саквояж. — Он сказал тебе, что отыграется на мне, если ты не согласишься? Я не стал ничего объяснять. У Перси глаза были на мокром месте от возвышенности момента. — Я никогда этого не забуду, — выдохнул он, сжав мою руку. — Не знаю, как мне теперь жить с мыслью, что из-за меня ты подвергся такому… такому… — Он закрыл лицо руками. Наконец за Перси закрылась дверь. Только теперь я понял, что путь к отступлению для меня окончательно отрезан, и слегка забеспокоился. Пожалуй, это приключение было серьезнее тех, в которые я ввязывался в Оксфорде. Я отдал себя в полную власть мужчины, который действительно был слишком стар для меня. Да и вообще, просто стар. Что на меня нашло? Теперь я оказался с ним один на один, в уединенном замке, откуда мне некуда даже бежать. Однако, пока благоразумная часть меня пребывала в полнейшей панике и смятении, моя другая часть, подверженная фантазиям и тянущаяся ко всему опасному, испытывала болезненное возбуждение. — Ты, похоже, устал, Айвор, — заметил лорд Белмонт. — Можешь лечь спать. Перкинс покажет твою спальню. Я ни минуты не сомневался, что в действительности это приказ отправляться в постель и ждать его визита, и мое волнение усилилось. Меня устроили в комнате, которую называли “голубой” из-за цвета обоев и ковра. Кровать была одна, довольно большая. Для меня даже приготовили ванну, и я снова содрогнулся, подумав о том, что это было сделано по приказу лорда Белмонта, которому хотелось, чтобы я был чистым и благоухающим. Тем не менее, я люблю принимать ванну, поэтому поплескался как следует. Затем я надел прелестную нежно-голубую шелковую пижаму (которая, к слову, тоже была подарком от одного из моих дорогих друзей), забрался в постель и принялся ждать, чувствуя себя новобрачной в первую ночь, с трепетом прислушивающейся к шагам законного супруга за дверью. Лорд Белмонт совершенно не торопился, и мое ожидание продлилось чертовски долго. Я думал: “А что, если просто запереть дверь и сделать вид, будто я не слышу, когда он начнет стучать? Не станет же он ломиться ко мне?” Но потом я вспоминал его портрет, силу его рук, твердую штуковину у него в штанах, и мне хотелось, чтобы он скорее пришел. Наконец без стука открылась дверь, и он вошел в халате и пижаме. Я сел на постели и откинул одеяло, давая ему место, но он ложиться не стал, остановился возле кровати и, глядя на меня сверху вниз, коротко распорядился: — Разденься. Теперь к страху и возбуждению добавился еще и внезапный стыд. Мне было неловко снимать пижаму под его взглядом. Он не краснел, не пыхтел, не потел, как юноши, с которыми я имел дело в Оксфорде, его глаза не стекленели. Он просто смотрел на меня так, будто хотел сожрать живьем, и это было одновременно и неприятно, и лестно, не знаю, почему. Я вылез из пижамы, и лорд Белмонт притянул меня к себе, заставил приподняться на коленях, сам наклонился ко мне и стал целовать. Никогда еще у меня не было такого поцелуя. Его губы так сильно впивались в мои, что почти причиняли боль. Он был страшно жаден — то глубоко проникал в мой рот языком, то захватывал подбородок и щеки. Его руки в это время были повсюду — гладили, хватали, тискали, щипали жесткими пальцами. Больше всего внимания, как и тогда, в салоне с клавесином, перепало моей бедной заднице. Похоже, к утру она превратится в один сплошной синяк. Теперь я ощущал голой кожей, какие теплые и жесткие у него ладони, каждое прикосновение такое плотское, тяжелое, весомое, что мне хотелось прогнуться и распластаться под ним. Под халатом лорда Белмонта угадывался славный стояк. Я не решался дотронуться до него открыто и старался просто задевать как бы случайно, но лорд Белмонт скоро заметил мои уловки и просто сказал: — Возьми его. Получив это благословение, я не стал стесняться — распустил пояс его халата, расстегнул пуговки на пижаме… Орган оказался что надо — может быть, не очень красивый и пропорциональный, не сравнить с прямыми ровными юношескими стволами, к которым я привык, зато эффектный, иначе не скажешь. Не слишком длинный, но из-за толщины показавшийся огромным, достаточно темного цвета, кожистый, оплетенный вздувшимися венами. Особенно толстой была головка — просто гигантская. Стоял этот хрен на зависть, надеюсь, у меня в шестьдесят два года будет так же. Наступил мой звездный час — я его сначала слегка погладил, потом взялся основательно, двумя руками, чтобы уделить внимание не только стволу, но и яйцам (тяжелые, упругие, просто переполненные соком), и наконец сполз пониже, нагнулся и принялся облизывать головку, такую вызывающую в своем непропорционально крупном размере, что у меня просто слюнки текли. Мой любовник тяжело, хрипло дышал, будто взбирался на гору, что я счел знаком одобрения. Я вобрал член в рот, насколько мог, и принялся сосать. Он был чертовски хорош, такой твердый, такой плотный. Я просто с ума сходил, у меня от возбуждения вдоль позвоночника бегали и покалывали электрические искорки. Свободной рукой я стал ласкать себя и кончил раньше лорда Белмонта, который заставил меня потрудиться. У меня не только губы и язык, но и пальцы устали, прежде чем он спустил, запачкав мне подбородок, и даже на грудь попало несколько капель. Я украдкой вытерся краем простыни, пока он переводил дух и не глядел на меня. Эти развлечения меня страшно утомили. Кажется, такое состояние называется “пресыщением”. Это когда вы ничего больше не можете, и сами мысли о том, что вообще-то вам очень даже нравится (например, о мужских членах), вызывает почти что отвращение. Я знал, разумеется, что скоро это состояние пройдет, но пока мне хотелось остаться одному, и чтобы меня не трогали Однако лорд Белмонт был иного мнения. Я заподозрил, что он принял какое-то снадобье, прежде чем идти ко мне, потому что, видите ли, хотя он кончил, стояк по-прежнему держался. Вместо того, чтобы оставить меня, как я надеялся, он тяжело опустился на кровать. Перина просела под его весом. Я хотел снова надеть пижаму, намекая ему, что пора и честь знать, но он не позволил — просто покачал головой. Его большая рука снова легла на мое бедро, поглаживая и ощупывая. — Как я погляжу, о нуждах моего сына хорошо заботятся, — заметил лорд Белмонт. — Мы с ним не занимаемся таким, — признался я. — Неужели? Чем же тогда? — Мы просто обнимались и целовались, — я решил не вдаваться в подробности. — Лорд Уорслоу очень… м-м-м… романтичен. — Лорд Уорслоу — просто идиот. Ему достался настоящий клад, а он даже не в состоянии им распорядиться. Так что же, — лорд Белмонт взял меня за подбородок, — свои выдающиеся умения ты отточил с другими? Я скромно покивал. — А что еще с тобой делали? — Это все, милорд. — В зад тебя не употребляли? — спросил лорд Белмонт с потрясающей прямотой. — Нет, — я непритворно покраснел. И тут до меня дошло, к чему он клонит, и мне стало не по себе. Я бы, может, и согласился до того, как между нами все произошло, когда был на пике возбуждения, но в ту минуту мне вообще ничего не хотелось, а уж этого — меньше всего на свете. И я добавил в надежде дать ему понять, что его желание невыполнимо: — Я бы ни за что не позволил. Мне кажется, это ужасно больно. — Может быть немного больно, — невозмутимо подтвердил лорд Белмонт, — и то не во всех случаях, и уж точно никак не “ужасно”. Никто еще от этого не умер. Вполне можно перетерпеть. Смотри на это как на небольшую любезность, которую мальчик вроде тебя может оказать мужчине. Давай попробуем сейчас. Я не представлял себе, как ему отказать, да и не был уверен, что он воспримет отказ, и мог только пролепетать несчастным тоном: — Но я ведь действительно никогда этого не делал... — Ну и что? — отмел возражение лорд Белмонт. — Зачем тебе дрожать за свою невинность? Ты ведь не девица. Встань на четвереньки. Я подчинился, ощущая себя при этом очень странно. Главными моими чувствами были страх, брезгливость и унижение. Но в то же время я помнил, что давно уже хотел это испытать и много фантазировал об этом, и мне хотелось непременно, чтобы со мной был опытный и уверенный любовник. Я знал, что, хотя сейчас мне неприятно, уже завтра вся эта ситуация покажется страшно эротичной, и я буду перебирать в памяти все до последней детали и предаваться в одиночку приятному занятию. Жесткая горячая рука пробралась между моих бедер, заставляя шире раздвинуть ноги и ощупывая везде. Даже между половинками моей задницы оказались его чертовы пальцы, потрогали дырочку, и я весь сжался от предчувствия боли, но лорд Белмонт пока еще не пытался лезть туда и продолжал по-хозяйски лапать и ощупывать все, от копчика до низа живота. Пару раз его рука задела мой член, но не задержалась там. Уверен, он даже не обратил внимания на безжизненность этого органа. Я, к слову, заметил, что он не ласкал меня и никак не пытался доставить мне удовольствие. Когда он целовал меня и гладил мое тело, то лишь потому, что ему самому было приятно, но мои ощущения его абсолютно не заботили. Его манеры в постели в самом деле оставляли желать лучшего, как он и предупредил, зато он обладал чем-то другим, более важным. Итак, я стоял в неприличной и неловкой позе, на четвереньках и с широко расставленными ногами, и в этом положении чувствовал себя особенно беспомощным и доступным. Лорд Белмонт расположился сзади меня и примерился, взяв меня за бедра, но что-то показалось ему неудобным, и тогда он взял три подушки, подпихнул под меня и уложил на них животом. Теперь я лежал, а задница моя была приподнята, и это оказалось еще неприличнее. Лорд Белмонт достал из кармана халата банку вазелина и щедро зачерпнул. Вся его ладонь была жирная, я это почувствовал, когда он снова раздвинул мои ягодицы, но на этот раз он не ограничился этим и вдруг довольно резко пропихнул в меня палец. Я громко ахнул, но больше от испуга и неожиданности, потому что больно пока еще не было. Но боль скоро пришла, когда я инстинктивно сжался и попытался вытолкнуть палец из себя. — Чем сильнее ты зажимаешься, тем больнее тебе будет, — дружески посоветовал мне лорд Белмонт. — Мне-то даже лучше, я люблю мальчишек с тугими задами, но на твоем месте я бы постарался расслабиться. Уверен, что на моем месте он никогда в жизни не оказывался. Почти сразу он добавил второй палец и следом за ним третий и принялся растягивать вход, делая такое движение, будто хотел вывернуть меня наизнанку. Это по-прежнему было не слишком больно, особенно если мне удавалось уговорить собственное тело не сопротивляться (а оно определенно не желало, чтобы с ним все это проделывали, и неохотно подчинялось командам разума), но ужасно грубо и неприлично. Проклятый вазелин хлюпал при каждом движении внутрь и стекал по внутренней стороне бедер. Пальцы внутри меня были жесткие, твердые, негнущиеся, как стальные прутья. Я шипел сквозь стиснутые зубы и хныкал, надеясь, что меня пожалеют, но, разумеется, напрасно. Лорд Белмонт выразил сочувствие лишь тем, что дал мне совет: — Дыши глубже. Медленнее. Вдох-выдох. Сам он дышал шумно и тяжело, как паровоз, а его голос был глухим и прерывистым. Похоже, он очень сильно хотел меня, и я обернулся через плечо, чтобы заглянуть ему в лицо. Это ведь чертовски лестно — свести с ума этакую гранитную глыбу, особенно когда ты сам — просто сопливый мальчишка. Увидел я даже больше, чем хотел: лицо лорда Белмонта действительно было искажено жутким желанием, рот был приоткрыт, он весь опасно побагровел, и мне от этого сделалось не приятно, а страшновато, но еще больше обеспокоил меня вид его члена, стоящего колом. Лорд Белмонт гладил его свободной рукой, медленными широкими движениями, наводя на цель, точно артиллерийское орудие. Я не мог представить, как это здоровенное нечто во мне поместится, я просто отказывался представлять себе это. Лорд Белмонт потянулся к изголовью и достал еще одну подушку, которую положил мне под голову, так, что я уткнулся в нее лицом. — Укуси подушку, — велел он. — Сильнее. Поскольку я не сразу понял, что от меня требуется, он своей рукой затолкал мне в рот край подушки, будто кляп. Затолкал глубоко, так, что мне было трудно дышать, и вдобавок прижал меня за загривок, чтобы я не мог приподняться и сделать вдох. Одновременно с этим он вытащил из меня пальцы и наградил несколькими увесистыми шлепками. Я вскрикнул от боли, но подушка заглушила мой голос. Это было весьма предусмотрительно со стороны лорда Белмонта — озаботиться кляпом для меня, потому что в следующую секунду я был готов заорать по-настоящему, ощутив, как между ягодиц мне тычется что-то крупное, влажное, горячее, округлое на конце... напоминающее свиной пятачок. (Никогда в жизни не трогал свиных пятачков и тем более не ощущал их в том месте, но никакого другого сравнения не могу подобрать.) Я дернулся вперед, инстинктивно желая уползти, но лорд Белмонт навалился на меня, не давая пошевелиться. Он был страшно тяжелый, у меня ребра затрещали, но это было не самым большим неудобством, потому что он продолжал в меня входить. Наверное, “входить” — не совсем подходящее слово. Он меня просто таранил, пробивался в меня с бесчеловечным упорством. У него не с первого раза получилось пропихнуть внутрь верхнюю часть члена, которая, как я уже упоминал, была, по какому-то капризу природы, более толстой и массивной, чем основание, но он долбился снова и снова, с каждым разом проникая на четверть дюйма глубже, пока наконец особенно сильным движением не загнал свою дубину в меня наполовину. У меня от боли брызнули слезы, а он издал удовлетворенный рычащий стон. Приподнялся надо мной на руках и вошел полностью. Я понял это, потому что фланель его пижамы коснулась моих ягодиц, а он сообщил мне, что я хороший мальчик, будто я был собакой или кем-то вроде этого. Мне было жарко от подушки и нечем дышать, его тело было по-прежнему каменно-тяжелым, хотя он перенес часть веса на руки, его член, толстый и горячий, распирал меня изнутри, я боялся, что вот-вот просто лопну. Когда он медленно извлек свое орудие, это оказалось еще неприятнее, чем когда он пробивался внутрь, потому что меня чуть наизнанку не вывернуло. А он тут же засадил мне снова и продолжал в неспешном вальяжном ритме, шумно вздыхая и издавая короткие стоны удовольствия. Перина подо мной ходила ходуном. Подушка промокла от моей слюны и слез. Я глупо мычал сквозь кляп и всхлипывал, но, полагаю, лорду Белмонту это только нравилось. По моим ощущениям, пытка продолжалась целую вечность. Под конец мой палач начал понемногу ускорять темп, пока не сорвался в энергичную скачку. От каждого его движения я содрогался всем телом, будто меня били сверху чем-то тяжелым. Да так оно, собственно, и было. Его сперма оказалась жутко горячей или жутко едкой. Во всяком случае, мои истерзанные внутренности она обожгла как кислота. Он оставил все глубоко во мне, потом отвалился, полежал с минуту, восстанавливая дыхание, и вдруг отдал новый приказ: — Встань на колени. “Господи, что еще?” — подумал я с ужасом, но после всего, что было, я чувствовал еще меньше готовности возражать ему, нежели раньше. Постанывая вовсе не от удовольствия, как он, а от боли, и жалобно всхлипывая, я отклеился от подушки и приподнялся сначала на четвереньки, потом на колени. У меня все болело, особенно поясница, бедра и, разумеется, задница. А еще из меня сразу все потекло. Не успел я осознать это и сжать ноги, как лорд Белмонт достал из кармана халата кусок ткани (носовой платок или салфетку, я не понял) и тщательно и бесцеремонно, без какого-либо уважения к моей скромности, вытер меня между бедер. — Какой же ты красивый мальчишка, — сообщил он и погладил мое заплаканное лицо одним пальцем. Надо думать, таким я нравился ему еще больше. — Губки как ягодки. — Несколько раз он поцеловал меня короткими, но глубокими поцелуями. — Думаю, ты не против сейчас выпить немного? Я сам принесу. Жди тут и не вздумай одеваться. Одеться я бы в любом случае не смог, потому что у меня совершенно не было сил и малейшее движение причиняло боль. Поэтому я просто лежал до его возвращения так, как он меня оставил — поперек кровати, — и чувствовал себя выпотрошенным. Наконец лорд Белмонт вернулся, по-прежнему грузно ступая и тяжело, с присвистом дыша. Похоже, наши забавы доконали и его, что обнадеживало — я решил, что окончательно отмучился. Лорд Белмонт принес бренди и на этот раз предложил и мне, то ли забыв, что я слишком юн для сего сурового напитка, то ли решив, что сейчас мне необходимо выпить именно его. Бренди был противный на вкус, но приятно согрел и расслабил меня. Скоро я уже улыбался. Лорд Белмонт разложил меня на постели и целовал или, скорее, тыкался лицом в разные местечки, и мне это стало нравиться. Потом он захотел, чтобы я ласкал себя, а он бы посмотрел на это. Мне раньше не приходилось таким заниматься, и я поначалу был смущен до крайности, но поспешил согласиться, пока лорда Белмонта не посетила какая-нибудь другая фантазия. Но неожиданно я начал получать настоящее удовольствие. Когда на вас смотрят, это, доложу я вам, окрыляет. Сначала неловко, но потом сама эта неловкость начинает подстегивать, и хочется быть еще развратнее — извиваться, выгибать спину, жмуриться, стонать. А главное, этот пустяк ничего не стоит вам, но наверняка доставит просто бездну наслаждения вашему зрителю. Лорд Белмонт, во всяком случае, просто с ума сходил, глядя на меня. Однако я обманул сам себя, потому что следующим шагом ему захотелось… понятно, чего. — Не бойся, — сказал он мне в качестве утешения, — второй раз будет не так больно. Увы, он то ли ошибся, то ли намеренно меня обманул, потому что второй раз было еще больнее. Но — проклятые шпанские мушки, или что он там принял? — он никак не мог удовлетвориться и позднее взгромоздился на меня и третий раз, и вот это уже было по-настоящему ужасно, я даже расплакался от боли. Но странное дело — почему-то мне нравится вспоминать эту ужасную боль, которую я тогда едва мог вынести. Я испытываю странную гордость и, пожалуй, согласился бы еще раз пройти через это. Мы пытались пробовать разные позы — на спине, на боку, но только начинали в них, однако затем лорд Белмонт снова укладывал меня на живот и подпихивал под меня подушки — так ему было удобнее, он мог войти без каких-либо затруднений, а в его годы это имеет значение. На следующий день лорд Белмонт лично проводил меня на станцию и усадил в поезд, устроив по-королевски. Я оказался один в купе первого класса, при мне была изящная плетеная корзина со съестными припасами, очень аппетитными. Там была даже хрустальная вазочка оранжерейной клубники! Лорд Белмонт сам укутал мои ноги пледом и дал денег проводнику, велев быть к моим услугам, чего бы мне ни захотелось. Все-таки старая гвардия — это вам не оксфордские сопляки, и я ни на мгновение не пожалел, что предпочел его Перси, хотя моя задница все еще жутко болела, и я с тоской думал о том, что вагон скоро начнет трясти. Кроме того, лорд Белмонт настоял на том, чтобы я принял в подарок его портрет — тот самый. Позднее оценщик произведений искусства, друг моей мамы, определил, что за него можно выручить не менее четырехсот фунтов, но настоятельно рекомендовал не спешить с продажей, потому что лет через десять цена этой картины наверняка возрастет. Я рад, что он дал такой совет, потому что на ближайшие лет десять мне было позволено повесить портрет в моей комнате. Кстати, из хора меня выгнали, но об этом я расскажу в другой раз.