Getting to know you

Произошло это поздним вечером, когда Виктор спустился на первый этаж с намерением взять пару свеч. Он часто проделывал этот незамысловатый путь от комнаты вниз по тёмным ступеням и обратно, иногда даже встречая ещё какую-нибудь жертву бессонницы в холле, занятую собственными мыслями под яркими лучами пыльной лампы. Сам почтальон, как и другие выжившие, в личном распоряжении имел лишь свечи, которые разрешено было брать "по мере необходимости". Правда, вряд ли хозяин поместья догадывался, насколько велика эта необходимость была у Виктора. Что ж, вины за собой юноша не чувствовал — он лишь вёл дневник, как ему и сказали. Пусть и крайне усердно. В тот раз свет на первом этаже не горел, из чего Виктор сделал вполне логичный вывод об отсутствии там хоть одной живой души. Мысленно продолжая последнюю запись в дневнике, юноша по памяти прошёл часть помещения и поспешил к уже знакомому ему шкафчику, когда почувствовал чей-то пристальный взгляд на затылке. В одно мгновение застыв в неловком полушаге, Виктор осознал, что понятия не имеет, как он должен поступить. Голова вдруг стала на редкость лёгкой и пустой, чего обычно добиться было весьма затруднительно. Он мог поклясться, что ему не почудилось это внимание, направленное на его скромную личность — никогда раньше подобного не происходило, да и темноты почтальон не боялся. Сейчас же его кожа начинала гореть под чужим взглядом, а сердце постепенно ускоряло ритм. Продолжать эту панику не имело смысла. Решив, что с него хватит, Виктор слишком громко, пожалуй, выдохнул и резко обернулся, вглядываясь во тьму комнаты. И действительно, незнакомая высокая фигура стояла напротив, буквально в паре метров от юноши. Молча. Виктор не любил разговаривать, мог провести с месяц общаясь лишь записками, но, Боже, сейчас явно был тот самый редкий случай, когда слова требовали место быть. — Кто вы?! Грубовато, срывающимся голосом, но кому какое дело? Может, ему сейчас придётся задействовать все небогатые навыки борьбы за свою жизнь. Оправдать звание выжившего, как никак, да и- — Эндрю... Крейсс. -и почтальон физически почувствовал, как остатки красноречия его покинули. Осталось лишь недоумение с примесью раздражения. Почему эта фраза прозвучала так испуганно? У незнакомца вообще не было права вести себя так, будто это Виктор прятался в темноте и караулил посторонних людей. В любом случае, вести светские беседы с силуэтом юноша не собирался — потому осторожно, не сводя глаз с человека (кажется, тот больше не смотрел на Виктора, но сильного успокоения это не принесло), он наощупь приблизился к одной из ламп и зажёг её, морально готовясь к худшему. Незнакомец шарахнулся как можно дальше от света, и это движение неслабо встряхнуло психику Виктора, отчего тот невольно отступил. Никаких нервов скоро не останется... Но все же хоть какой-то плюс был — лампа работала достаточно хорошо, и почтальону, наконец, предстал его невольный собеседник. Он и правда был высоким, но всем своим видом скорее давал понять, что занять хочет как можно меньше места. Самое главное, а именно лицо, разглядеть Виктору не удалось. Оно было поспешно закрыто бледными руками, запутавшимися в таких же светлых и достаточно длинных волосах. Незнакомец часто и отчётливо дышал, но не произносил ни слова. Вот и что Виктору надо было делать? Как в таких ситуациях вообще поступают: молча уходят, зовут на помощь, пытаются договориться? Он просто спустился взять свечку, а в итоге оказался в обществе совершенно не внушающего доверия человека, который ещё и от света прячется... Невольно вспомнились детские страшилки про всякую нечисть, пусть сейчас они все меньше походили на выдумку. С другой стороны, дневник мог подождать до завтра. Уже было очень поздно, а Эндрю, кажется, все равно не ценил его компанию — Виктор начал потихоньку двигаться в сторону лестницы, благоразумно прихватив лампу с собой и не отрывая взгляда от этого странного человека. Мало ли, что могло произойти, осторожность никогда не вредила. ...Он споткнулся о какой-то стул и феерически громко повалился на пол, попутно разбивая на множество осколков бывший источник света, который повреждать было категорически запрещено хозяином поместья. Рука, что совсем недавно держала лампу, неприятно заныла. Всё снова погрузилось в полумрак. Виктору было настолько стыдно, что он медлил звать на помощь. Приподняв корпус, почтальон просто держался за начинающую кровоточить от порезов ладонь, пытаясь понять, как среагировали на его случайную выходку. Что же, незнакомец явно не желал оставить бедного Виктора в покое, так как после пары секунд, проведённых в очевидном ступоре, фигура сократила расстояние между ними, оставляя около полуметра в запасе. — Простите меня, прошу вас, — в этот раз голос был совсем тихим, переходящим в шёпот (пусть и звучал совсем близко), и даже виноватым. Виктор вздохнул. Почтальон не был уверен, почему так спокойно продолжал молчать. По идее, вся ситуация стала лишь проблемнее, но чем абсурдней ухудшалась его удача, тем отречённее юноша чувствовал себя. Что будет, то будет. Рядом послышалось шуршание одежды, и Виктор различил Эндрю, который, совершенно игнорируя стекло на полу, присел напротив юноши. "Вот сейчас меня и оглушат," — на удивление безразлично пронеслось в голове. Но ничего не происходило. Человек не шевелился и не пытался более заговорить. Несколько бесконечных минут прошли именно в такой странной атмосфере, пока Виктор, наконец, не мог более это терпеть. Чуть поменяв позу, боязливо расправляя затекшие ноги, почтальон вновь попытался выйти на контакт. — Что вы здесь делаете? Этот вопрос был, по его мнению, на редкость уместен. Включая в себя сразу несколько волнующих Виктора подпунктов, он в то же время не был чрезмерно личным — потому и оскорбить им вряд ли было возможно. Фигура нисколько не изменила своё положение, но всё-таки ответила. — Я по письму. Приглашение... — сказано вновь неуверенно и даже как-то глухо. Ну что за бессмыслица! — Так поздно? И вас никто не встретил? Услышав краткое "нет", почтальон уже хотел задать очередной вопрос, но не успел. — Вы поранились из-за меня. Позвольте мне помочь. И его мягко взяли за кисть. По телу Виктора прошла ощутимая дрожь, и он интуитивно дёрнул руку к себе. Удержать его совсем не пытались, потому сделать это удалось без какого-либо труда. К счастью, ссадины задеты не были, но юноша был потрясён. Что происходит? — Пожалуйста... — умоляюще добавил незнакомец. И от этого последнего слова что-то оборвалось в душе почтальона, а его глаза невольно широко раскрылись. Да, людям доверять нельзя (особенно первым встречным), да, поведение того всё же было подозрительно... Но Эндрю был первым, кто так беспокоился о нём. И Виктор протянул пострадавшую руку обратно, дотрагиваясь до протянутых и чуть заметно белеющих пальцев и смиряясь со своей судьбой. Глупо ли он поступил? Однозначно. Повёл бы себя по-другому? О, нет, не в эту сумасшедшую ночь. Его ладонь незамедлительно была аккуратно очерчена в поисках самих ран, так как из-за размазанной крови и при свете различить таковые было бы затруднительно. Прикосновения были почти невесомые, и боли от них Виктор не почувствовал — хотя весь процесс был очень волнительным. Стараясь как-то отвлечься, почтальон начал вглядываться в лицо собеседника. Он неплохо успел привыкнуть к темноте и теперь, когда появилась возможность, рассматривал сосредоченного Эндрю, наклонённого над его рукой. "Никогда не видел настолько бледную кожу," — промелькнула мысль. Сами черты лица ничем не выделялись. Привлек внимание скорее тот факт, что белые ресницы окаймляли глаза будто бы странного цвета, но наверняка можно было бы узнать лишь днём. Или при зажжённой свече. Тем временем парень наконец отпустил руку почтальона и откуда-то из складок одежды (видимо, из не заметного сейчас кармана) вытащил платок. Подняв на Виктора взгляд и удостоверившись, что юноша не выражает никакого протеста, он с осторожностью вновь взял того за кисть и начал вытирать кровь. — Без спирта это поможет лишь отчасти, но у меня, к сожалению, его нет, сэр. Такое обращение казалось излишне уважительным и смущало, поэтому юноша поспешил исправить собеседника. — Просто Виктор, — почтальон улыбнулся, хоть и не был уверен, насколько это заметно Эндрю. — Хорошо. Виктор. Парень закончил, приложив изрядно запятнанный теперь платок к ссадинам в последний раз, и оставил ткань там же. Он выглядел довольным своей работой, и впервые его голос прозвучал спокойно. Виктор вдруг осознал, что искренне рад этому. Эндрю казался полной противоположностью его первому впечатлению — потому сейчас почтальон чувствовал себя в безопасности рядом с ним. Притянув свои руки к себе и склонив голову, он кратко поблагодарил Эндрю. Из дальнейших пары фраз он довольно ожидаемо узнал, что его собеседник не собирается спать ночью и планирует ждать в холле до утра, когда ему должны официально назвать номер его комнаты. По мнению Виктора, это было крайне бестактно со стороны хозяина Олетуса, но сам Эндрю не возражал. Совсем освоившись, почтальон мог бы и дальше беседовать, но тому препятствовали два серьёзных обстоятельства: во-первых, ему все ещё нужно было обработать порезы, а ближайшие средства для этого были в его комнате; во-вторых, оставить Вика на всю ночь одного он попросту не мог. В итоге Виктор попрощался и сказал, что вернётся сюда, как только проснётся. Эндрю на это отвел глаза и, отчего-то вновь перейдя на полушёпот, обещал ждать. Поднимаясь по лестнице, почтальон опять чувствовал взгляд на себе, но теперь это вызвало лишь улыбку. Завтрашнее утро обещало быть крайне интересным. Да, а платок надо будет попробовать отмыть и вернуть, иначе неудобно как-то.