Апокалипсис локального масштаба

      Весь пиздец в жизни Юнги давно начинался с Намджуна. Не с гиперактивного Хосока, не с ненормального Тэхена, а именно с Намджуна. Юнги считал, что это на двадцать процентов связано с тем, что он был лидером и соответственно затычкой в каждой дырке, а на остальные восемьдесят — с его патологической тягой к разрушениям. Этот раз не стал исключением: все тоже началось с РэпМона. Он и Юнги сидели в студии — дописывали новую песню, — когда Намджун запросто между прочим вставил:       — Мне нравится Джин.       Нравиться можно по-разному: как друг, как коллега, как человек, в конце концов, — но Юнги почему-то сразу понял, что тот имеет ввиду совсем другое. Намджун говорил о симпатии, которую парни испытывают к девушкам. Которую иногда испытывают к парням.       Юнги не удивился. А потом удивился, что не удивился. Он знал, он замечал взгляды, замечал ещё более неуклюжие, чем обычно, движения. А в случае Намджуна это были целые мини-катастрофы. Юнги знал, но не понимал, не анализировал. Это знание просто соскальзывало с его разума, как соскальзывают только самые очевидные мысли. Юнги просто пожал плечами и задал лидеру жутко важный вопрос по поводу песни.       Они больше не вспоминали этот разговор, но их личный маленький апокалипсис начался. И вряд ли его можно было остановить, даже если бы Юнги осознал всю катастрофичность уже тогда.       Вторым вестником апокалипсиса стал Джин. Тот всегда был немного отделен от остальной группы. Возможно из-за возраста или просто из-за отличного воспитания, но между ними была пропасть, которую Джин с умудренным видом называл «опыт». Юнги ее называл «старость», и они вместе над этим смеялись. Иногда Юнги казалось, что он находится с той же стороны пропасти, что и его хён.       Джин делил с Юнги комнату. Она была самой большой в их общежитии, парни безумно гордились тем, что она досталась им по праву старшинства. Это комната имела славу самой чистой комнаты в их квартире, а ещё слыла запретной для младших зоной. Единственным, кто мог её посещать, был Намджун, но и то только после громкого стука и разрешения войти. От остальных хёны ревностно оберегали свою территорию.       Юнги всегда ложился спать поздно, даже если надо было рано вставать. Джин ворчал на него, но спокойно засыпал под свет тусклой лампы и не реагировал на шум, который, хочешь не хочешь, всегда создаёт бодрствующий среди ночи человек. Юнги писал тексты, залипал в телефон, если идей совсем не было, и слушал ночные разглагольствования Джина. Тот умудрялся шутить свои старческие шуточки даже во сне. На утро Юнги всегда дразнил старшего, припоминая все, что он говорил. Тем не менее, за пределы комнаты это никогда не выходило. Это была их негласная договоренность: Джин не рассказывает о бессоннице Юнги, а Юнги молчит о том, что старший разговаривает во сне. Но лично у Юнги был ещё один небольшой секрет. Секрет, который он не рассказывал Джину. Он никогда не говорил тому, что кроме шуток в его ночных бормотаниях иногда встречаются тихие стоны и чужое имя. Мужское имя, имя их лидера.       Юнги терпеть не мог лезть в чужие отношения. Это Хосок был мистером «мир, дружба, жвачка», это Чимин стремился разруливать чужие ссоры, это Намджун серьёзно беседовал с одногруппниками в случае чего. Юнги же всегда держался в стороне и, как мог, абстрагировался от чужих отрицательных и не только эмоций. И теперь он оказался в безвыходной и очень щекотливой ситуации.       Юнги видел, что его друзья, читай, его семья, мучаются. И чем дальше, тем сильнее. Намджун все чаще закрывался в студии и ловил «астрал», как Юнги называл его бессознательно-разрушительное состояние. У Джина появилась пугающая тяга к соджу. Не очень сильная, но плохо, что она в принципе была. И виной этому простое незнание и недопонимание. И Юнги мог бы это исправить. Вся соль была в том, что он понятия не имел, поможет ли он, если откроет им глаза. Всё может стать ещё хуже. И проблема, как можно было подумать, не в поле или в их известности. Наоборот многие группы находили в этом выход, хотя конечно наверняка никто не знал, просто слухи. Проблема была в том, что Юнги не мог предсказать развитие таких отношений. И честно вообще не хотел о них думать.       Именно поэтому Юнги избрал способ пассивного сватовства. Он ничего никому не говорил, просто старался немного подтолкнуть этих двоих друг к другу. Через пару недель — он не знал точно, чему был безумно рад, — но по заметно изменившейся атмосфере сделал вывод, что у него что-то получилось. И, судя по взглядам хёна и благодарному кивку лидера, что-то хорошее. Юнги вздохнул спокойно и решил, что все закончилось. Но не тут-то было.       Третий и четвёртый всадники появились по вине Юнги. Он, можно сказать, сам их призвал. Они просто снимали шоу. Тэхена и Хосока заставили целоваться на этом шоу. Юнги тогда так смеялся, ему очень нравилось наблюдать за их мучениями. И еще он был безумно рад, что сам не попал под раздачу. Он наблюдал, как парни смущаются, оба не хотят этого делать. Он подумал, что они были бы идеальной парой. Подходящие друг другу, как пара дорогих кроссовок. Было бы безвкусно носить на одной ноге кроссовок, а на другой туфлю. Юнги иногда боялся того, куда могли завести его мысли. Тем не менее, ему казалось правильным, когда они были вместе. Не в том самом вместе, нет. Просто, когда сидели рядом, разговаривали, шутили. Они смотрелись очень правильно, гармонично.       Удивительно, но, будто бы читая его мысли, Тэхен и Хосок через пару месяцев сильно сблизились. Юнги был этому искренне рад. Он оказался прав: они общались, как лучшие друзья, как люди, которые не могут друг без друга. Но он не мог отделаться от мысли, что они теперь слишком близки. А потом, на очередном шоу, когда речь зашла об их дружбе, Хосок сказал:       — Я думаю, что мы подружились благодаря Юнги-хёну.       И Юнги пришёл в ужас. В ужас от осознания насколько Хосок прав. У него волосы дыбом встали, когда он понял, что неосознанно сближал их. Он конечно не запирал их в ванной, но, если они оставались втроём, всегда уходил или заводил разговор, а потом утыкался в телефон, заставляя парней общаться исключительно друг с другом. Но самым страшным для Юнги был тот факт, что он делал из них не друзей. Нет, он делал из них пару. Так же, как и из Намджуна с Джином. Просто по аналогии. И только эти двое могут сказать, получилось у него в итоге или нет. Юнги не хотел знать ответ на этот вопрос. Юнги вообще не хотел влиять на это.       На шоу он конечно отшутился, сказав, что чувствовал их взаимное притяжение. На шоу, он ни взглядом, ни жестом не выдал, что испугался подозрительного взгляда Хосока, в котором читал вопрос: знает или нет?       Юнги тщательно следил за своими мыслями, не обращал внимание на происходящее вокруг и привычно тонул в любимой работе. Но через пару месяцев все равно с неудовольствием понял, что знает слишком много про личную жизнь своих одногруппников. Он точно не хотел заставать Джина и РепМона в ванной и предпочёл бы не знать, чем занимаются на общем диване Тэхен и Хосок. Кстати, на этом диване он больше не сидел.       Сам апокалипсис подкрался тихо, со спины. К сожалению, вестники закончились, и Юнги проворонил точку невозврата. Стихийных бедствий оказалось двое: ураган по имени Чимин и землетрясение Чон Чонгук. Первый невинным взглядом уносил мысли Юнги в такие дали, откуда не возвращаются. А второй одним своим присутствием вызывал сейсмические толчки в слабом сердце. Юнги игнорировал это до последнего, но врать самому себе — дело сложное и совсем не выгодное.       Что катастрофа вышла из-под контроля, Юнги понял, когда Чимин и Чонгук стали общаться все теснее и теснее. Они запирались в их общей с Тэхеном комнате, делились едой и играли в видеоигры. И в целом были счастливы и полностью довольны жизнью. В отличие от Юнги. Тот и в лучшие дни был грубоват, а теперь вовсе стал нелюдимым хамом, добровольно запершимся в студии. И на расспросы одногруппников отвечал исключительно раздражительными отмазками. Так что те вскоре оставили его в покое. Но они бы не сделали этого, если бы знали чуть больше, чем Юнги им позволял. Например, о сигаретах.       Юнги курил. Он не пробовал кальян, презрительно кривился при виде вейпа и лёгких сигарет. И жёстко дымил теми, где содержание смолы превышало восемь миллиграмм на штуку. Он стаскивал такие сигареты ещё в далёкие тринадцать у своего старшего брата и крепко к ним пристрастился. И хотя он не раз бросал и даже преуспел на этом нелёгком поприще, все равно как минимум одна пачка всегда лежала в заначке на случай стресса. С их работой маленькие слабости были необходимы, даже если они не одобряются одногруппниками, семьёй и компанией.       Последний раз Юнги брал в рот сигарету два года назад и был почти уверен, что избавился от этой вредной привычки. А вот на тебе: не избавился. С трудом откопав спрятанную в студии пачку и закупившись жвачкой, Юнги снова дымил. И пытался понять, где же он так проебался и за что ему все это.

***

      Намджун был Юнги благодарен. Так или иначе, но тот немного поспособствовал началу его отношений. Невероятно счастливых отношений, между прочим. И кажется он помог Тэхену с Хосоком, правда об этом РэпМон мог только догадываться. Так вот, Намджун был благодарен Юнги. Стоило сказать ему спасибо, наверное, но его бы точно послали, и потом ещё раз, просто для точности направления. Намджун посылов не боялся, но благодарить Юнги пока не стал. Время совсем неподходящее, репер совсем не в духе.       Намджун был весьма внимательным, когда знал куда смотреть и что нюхать. Юнги мнил себя очень умным, причем настолько, что когда какой-то чувак прозвал его гением, он просто с этим согласился. Мог бы и поотрицать ради приличия или смутится хотя бы. Намджун только иногда завидовал этому прозвищу.       Не то чтобы Юнги умным не был, был, ещё как был, но… Избирательно. Он многое замечал и ещё больше понимал, но некоторые вещи просто не видел. Чаще те, которые напрямую касались его. Например, Юнги смотрел, как близки Чонгук и Чимин, и злился. Сам, наверное, не до конца понимал почему, но рычал на всех и снова взялся за сигареты. Да, Намджун знал. Нет, Намждун не считал себя вправе в это лезть, но смотрел укоризненно регулярно.       Юнги видел, что младшие стали ближе, но он совершенно не замечал, что эта близость развилась совсем не на почве романтики. И даже не на почве дружбы. Эта близость развилась на старом, добром и таком незыблемом духе соперничества. Соперничества за одного избирательно слепого хёна.       Этот хён упорно игнорировал все попытки завоевать его внимание, не принимал помощь и бесился от любого неровно брошенного взгляда. Младшие были в отчаянии. Намждун наслаждался шоу. И не только он. Всё парни дружно хихикали, смотря на утренние военные действия на почве того, кто сядет с Юнги в машине, в гримерке, на шоу, кто будет с ним сниматься в одной сцене и даже, кто принесёт кофе. Юнги на все подкаты реагировал никак. Совсем. Только все больше бесился, замыкался по своим не всем понятным причинам и сильно обижал детишек. Становилось не так весело.       Очевидную заинтересованность Чонгука и Чимина в Юнги мог не замечать только Юнги. Остальные все видели и хотели бы помочь, да вот никто не знал как. А главное кому. Сам Шуга был персоной уж слишком загадочной, чтобы дать хоть маленькую подсказку. Да и, если бы он определился, все равно стоял вопрос: а надо ли? При любом раскладе кто-то будет страдать, а при худшем все. Парни волновались, но помочь ничем не могли, вот и наблюдали с молчаливым сочувствием.       Намджун тоже не собирался вмешиваться. Не в любовные дела одногруппников. Окститесь, он совсем не собирался попасть под раздачу. Намджун волновался о Юнги, но искренне считал, что тот взрослый, и свой процесс саморазрушения сможет вовремя остановить. Юнги вообще был любителем пострадать: как он когда-то признался, самые душевные тексты выплевываются со слезами. Намджун был согласен, но в отличие от Юнги, пробовать такой способ не решался, нервы дороже. В общем, несмотря на запах сигарет, злобный настрой и постоянную ночёвку в студии, Намджун за Юнги был относительно спокоен. Его диапазон глупостей был давно изучен, ещё во времена их рэперской жизни, и не включал в себя ничего непоправимого или слишком серьёзного.       Зато младшие заставляли сильно нервничать. Они не ввязывались в драки — разве что с друг другом, и то только в самом начале, — не заимели вредных привычек, не пытались что-то с собой сделать. Не дай бог. Но. Они очевидно скатывались в депрессию. И не в ту спокойную меланхолию, которой страдали обычные люди. Если бы. Процесс страдания Чимина и Чонгука, к сожалению, отличался повышенной работоспособностью и особо язвительным, агрессивным настроем. И это Намджун сильно приуменьшил.       Чимин всегда был идеалистом. Если его что-то расстраивало, он погружался в это с головой, забывая о сне и еде, пытаясь исправить ситуацию. Сейчас что-то сделать Пак был не в силах, поэтому справлялся как умел: работая. А именно целыми днями пропадая в зале, отрабатывая движения танца и ноты их новой песни до стертых в кровь ног и севшего голоса. Смотреть на него было просто больно. Но даже запри его в общежитие и свяжи по рукам и ногам, все равно выберется. Чимин мог быть очень упрямым временами.       Чонгук, как самый младший, самый эмоциональный и гормонально нестабильный, и плевать, что переходный возраст давно позади — для хёнов он навсегда взбалмошный подросток, — должен был устраивать истерики, бить посуду, может даже удариться в какой-нибудь неформальной стиль. Вместо всего этого макнэ демонстрировал такую пассивную агрессию, что даже Намджун, его детский кумир, между прочим, готов был на стену лезть от вечных язвительным комментариев. Спасенным от Чонгуковской злобы оказался только Юнги, по понятным причинам. Остальные дружно страдали и про себя проклинали почему-то все того же Юнги. По вечерам Чонгук молча уходил молотить боксерскую грушу, да так, что костяшки оказывались сбиты в кровь. Понятно, что спокойствия это Намджуну совсем не добавляло.       Ситуация ухудшалась. И если во время любовных страданий остальных парочек, общий настрой группы почти не менялся, то сейчас напряженную атмосферу заметили даже фанаты, не говоря уже о менеджерах, гримерах и другом стаффе. Намджун вынужден был успокаивать директора, объясняя, что на них так влияет предстоящий камбэк. Просто волнение, ага. Крайней точкой стал срыв младших. Ну как срыв, скорее логическое завершение их самоистязания, что физического, что душевного. Даже в один день умудрились, паршивцы. Заставили хёнов побегать.       С Чимином все произошло проще некуда. Его не раз предупреждали, но видимо бессмысленно. Он просто потерял сознание на очередной тренировке. Короткая поездка в больницу и очевидный диагноз: переутомление. Ну ещё бы, если не пьёшь, не жрёшь ничего, а только тренируешься. Сам виноват, а херовей всех одногруппникам. И плевать, что смотрит виновато и прощения просит.       Чонгук удивил. Вроде все в порядке было, ушел на прогулку, впервые за хрен знает сколько времени. С друзьями — ребята знакомые, тоже айдолы, порядочные вроде, а главное спокойные и берегущие репутацию. Ничего беды не предвещало. А вот стоило с Чимином в больнице разобраться, как звонок от одного друга. Дескать зашли в клуб, слегка выпили, потусили, несильно подрались. Не сильно. На три шва на плече у Чонгука и кругленькую сумму от компании на лечение и за молчание каких-то отморозков. А потом ещё и за слегка разгромленный бар. Пьяный вдрызг Чонгук очень пытался изобразить раскаяние, но лимит понимания одногруппников и менеджеров иссяк ещё на Чимине. Чонгука спас только непробудный сон, в который он провалился.       Вот тогда-то Намджун и принял решение поговорить с Юнги. А то мало ли что ещё младшие натворят. Потом Намджун конечно понял, что говорить надо было с младшими, но тогда он был просто очень сильно зол на Юнги.       Сам Юнги все похождения младших благополучно пропустил, запершись в студии и отключив телефон. Когда Намджун, злой как сам Люцифер, ворвался к Юнги и путано объяснил, что произошло; тот чуть ли не босиком кинулся в больницу. Намджун еле притормозить успел: два ночи как никак, все давно закрыто. Юнги волновался, ерзал на месте, закурил, наплевав на лидера и непроветриваемый запах в помещении, но в целом Намджуна слушал внимательно. И ахуевал. Конкретно так.       Намджун к тому моменту был уверен, что Юнги как минимум должен о чем-то догадываться. Но он недооценил твердолобость друга. Для того чужие чувства стали шоком, причем настолько, что он лидеру ни на грамм не поверил. И выложил свою идею, что младшие просто влюблены друг в друга, и как два барана не понимают этого, или просто поссорились. Свести их надо — и будет всем счастье.       Баран в их группе был только один, но тупого упрямства хватало на семерых. Намджун честно пытался открыть Юнги глаза, но кажется без хирургического вмешательства это было невозможно. Это он не в прямом смысле, хотя и в прямом глаз этих от недосыпа видно не было. Итогом разговора стало маниакальное желание Юнги свести Чонгука и Чимина, причем в его глазах плескалась прям болезненная одержимость; и тотальное нежелание Намджуна больше хоть куда-нибудь лезть. Да лучше он голый на сцену выйдет, чем ещё раз будет с Юнги на эту тему спорить. В общем разговор прошёл так же хорошо, как и весь предыдущий день, а именно очень плохо. И следующий месяц лучше не стал.       Чимин и Чонгук не без помощи Юнги стали ещё ближе. Последний был на процентов семьдесят уверен, что они спят вместе, но видеть доказательство точно не хотел. Сводить их было больно, но так будет лучше для всех. Лучше одно разбитое сердце, чем три. Даже если твоё вдребезги. Но они счастливы, и Юнги, если бы мог, порадовался бы за них.       Младшие и правда спали вместе, но совершенно не так, как представлял Юнги. Просто ночные крики, стоны, даже бывает с одним именем на Ю, а иногда и тихие всхлипы в подушку, проще разделить с человеком полностью тебя понимающим. Можно сказать, разделяющим твою боль. Ни Чимину, ни Чонгуку ничего не светило. Это Юнги дал понять очень хорошо: постоянно намекал на то, что они должны забыться в объятиях друг друга. Забываться никто нигде не хотел, но моральная поддержка обоим была необходима. И они нашли ее в друг друге.       Весь этот фарс вызывал раздражение даже у слегка флегматичного Джина, не говоря уже об остальных. Младшим было больно. Юнги тоже, но его беспросветная слепота не позволяла разглядеть даже прямые признания, не то что осторожные намёки. О чувствах самого Юнги знал только Намджун, но он был абсолютно бессилен. Вот и страдали всей группой от неразделенной любви. Зато песня в тему пришлась, так что камбэк был впечатляющим, все награды собрали. Жаль, радость была слегка подпорчена.

***

      Весна вступила в свои права и не то чтобы забрала боль, но принесла определённое облегчение. Просто Юнги однажды, сидя в машине по пути на очередной концерт и слушая на удивление не мрачную песню, внезапно посмотрел в окно. И осознал: и правда весна.       Весна для Юнги стала, как затишье после апокалипсиса. Вроде не трясёт, земля под ногами не расходится, но непонятно надолго ли это. В окне он видел глубокие трещины-ущелья в земле, освещенные первыми лучами солнца, и людей, осторожно выбирающихся из их укрытий и осматривающих творящуюся разруху. Метафорически конечно. С ума Юнги вроде ещё не сошёл.       Из машины Юнги вылетел первым, вызывая кучу недоверчивых взглядов, и с силой вдохнул грязный рядом с трассой воздух. И почувствовал, что с груди, как обруч железный сняли. Правда потом нечаянно кинул взгляд на Чимина, неспешно выбирающегося из машины чуть ли не под ручку с Чонгуком, и понял: не сняли, ослабили. Но это уже что-то. Он, пока менеджеры не видят, быстро кинул в урну недокуренную пачку сигарет и довольно улыбнулся, смотря на шокированный вид Намджуна. Тот чуть на ровном месте не упал.       Для Чонгука и Чимина весна наступила немного позже и по направленности совершенно отличалась от весны Юнги. Если тот постепенно смирился и принял свою боль, ещё не готовый её отпустить, но понявший, что это в принципе возможно; то младшие вышли из депрессии с чётким намерением добиться своего. Правда эта решимость была скорее неосознанной, но её нотки уже витали в воздухе, ожидая пока их произнесут вслух, даже если только каждый для себя.       Продвижение песни закончилось. Все разъехались по домам, собираясь немного отдохнуть от постоянного нахождения вместе. Правда скучать друг по другу начали ещё по пути в родные места. Младшие не стали исключением. А ещё оба внезапно поняли, что скучают друг по другу немного сильнее, чем по остальным. Не так, как по Юнги, но все же сильнее. Это стало окончательным приговором для Шуги. Тот правда ещё ничего не знал, отсыпаясь дома и готовясь отмечать праздники с семьёй, но над его головой уже висела судьбоносная метка неизбежности. А легенды гласят, что от судьбы не убежишь.       Отпуск закончился удручающе быстро, но никто об этом не жалел. Работа айдолов — это как раз та работа, которой рад, как любимому развлечению. Да и группа давно стала семьей, по которой зачастую скучаешь даже больше, чем по родным.       Виновата ли в этом тоска от расставания, или просто всем надо было отдохнуть, но после возвращения, атмосфера в группе стала чуть расслабление. Незримое напряжение в воздухе будто бы рассеялось, позволяя кислороду свободно поступать в лёгкие. Младшие шушукались по углам, не дрались и даже не пытались завалить себя работой. Юнги смотрел на них беззлобно, почти с умилением, хотя иногда все же сваливал на пару суток в студию. Но, по крайней мере, сигаретами от него больше не пахло.       Все наконец вздохнули спокойно — вроде отпустило. Только вот, рано расслабились: спокойствие длилось ровно две недели. А после этого началось то, про что Юнги совсем забыл: вторая фаза апокалипсиса. Не то чтобы она была обязательной, совсем нет. Просто Юнги был пессимистом, а у пессимистов всегда сбываются все худшие предположения. Но Юнги расслабился вместе со всеми и забыл об этом. И поплатился. Юнги иногда смотрел фильмы про катастрофы. Он знал, что при любом раскладе у катастрофы должна быть жертва, просто, чтобы показать всю серьёзность ситуации. Юнги знал, что ему отлично подходит эта роль.       Если первая фаза была больше тренировочной, по-своему особенно разрушительной, как любой первый удар, но тем не менее совсем не опытной; то вторая была призвана стать фатальной. Она очень сильно отличалась от первой. Но это и понятно: ведь с первой Юнги уже научился бороться. В первой фазе землетрясения и ураганы следовали друг за другом по очереди, иногда не давая передохнуть, но никогда вместе. Вторая фаза исправила эту ошибку.       Юнги трясло, он падал, и тут же взмывал вверх, терзаемый безжалостным ветром. Чимин и Чонгук сидели по оба бока от него, смотрели одинаково преданными взглядами и ослепляли одинаковыми яркими улыбками. Юнги не мог надолго сбежать, как ни пытался. А он очень старался. Но младшие раз за разом подлавливали его, не позволяя скрыться даже в любимой студии. Их не обижали никакие грубые слова. Они придавали друг другу сил и совершенно не оставляли Юнги выбора. И надежды на спасение.       Намджун смотрел на Юнги умудренным взглядом, чаще с другого конца комнаты, потому что младшие никого к Шуге не подпускали, охраняли лучше, чем сторожевые псы. Юнги смотрел в ответ вопросительно. И снова получал всезнающий Намджунов взгляд. Он ни на секунду не забывал его предположение, хотя конечно оно не могло быть правдой. Не могло же? Конечно нет! Но если…       Юнги не знал, что думать. Младшие вели себя однозначно, прямым текстом заявляя, что Юнги нравится им больше, чем другие парни. Больше, чем другие люди в принципе. Могли ли они иметь в виду дружбу? В глубине души Юнги знал, что нет, не могли. Он знал это так же, как когда Намджун признался ему в чувствах к Джину. Только почему-то теперь принять чужую симпатию было труднее. К тому же двойную. Юнги безумно боялся не справиться с катастрофой, боялся принять ответственность за управление ей. Вот и убегал, хромая из-за падений на идущей трещинами земле и оставляя на себе царапины от острого ветра.       Юнги ранил и себя и других. Он не знал, что сам был катастрофой не меньшей, чем Чонгук и Чимин. Даже более разрушительной в своей манере. Юнги был неуправляемым цунами. Он накатывал волнами своих непостоянных эмоций, руша все, к чему прикасался; а что оставалось целым, тонуло в толще все прибывающей воды.       Чимин и Чонгук тоже тонули в Юнги, не в состоянии даже руку протянуть за помощью. Они барахтались среди волн, надеясь только на то, что рано или поздно вода успокоиться и перестанет бурлить. Кто бы знал, как трудно им было оставаться на плаву. Настолько, что в какой-то момент это стало возможно только общими усилиями. Но даже общих сил становилось все меньше. Толща воды очень скоро грозила сомкнуться над их головами. И надежда таяла на глазах, как и желание бороться. Всё больше хотелось закрыть глаза и оказаться в успокаивающих объятиях воды, глубоко на дне.       Первым начал захлебываться Чимин. Чонгук старался поддержать его: успокаивающе обнимал по ночам, не позволял другим видеть его подавленность, веселил, даже иногда давал побыть с Юнги наедине, без себя. Последние стоило особо много, ведь в эти моменты захлебываться начинал и Чонгук. Но ради друга, он готов был и на такие жертвы. Впрочем, когда жертвование собой заканчивалось хорошо?       В эту ночь Юнги был в студии. И Чонгук с Чимином были в студии. А потом Чонгук ушёл, оставляя их вдвоём. Он не хотел, но отчаяние в глазах Чимина, его синяки под глазами, бессонница — у Чонгука не было выбора. Почему-то Юнги всегда убегал, когда младшие вдвоём пытались поговорить с ним, боялся их напора, видимо. И было чего — они давно достигли точки отчаяния. Чонгук надеялся, что хоть одному удастся вывести Юнги на откровенный разговор. Чонгук очень хотел быть тем, кто это сделает, но Чонгук уступал это право Чимину. Добровольно. Он брел в их общежитие и с каждым шагом понимал, что идти все труднее. У него был выбор, и он его сделал. И он жалел об этом так сильно. Он развернулся и побежал обратно.       Юнги уже давно все понял. Он просто не мог признаться в этом самому себе. А когда признался, не мог сделать первый шаг. Юнги иногда был очень трусливым. И он был очень рад, когда этот шаг сделали за него. Чимин был куда храбрее Юнги, даром, что младше. Их языки сплелись раньше, чем Юнги смог вспомнить хоть слово, после исповеди Чимина. А ещё на секунду раньше хлопнула резко открытая дверь. Чонгук был храбрым не меньше Чимина, а ещё он был очень импульсивным и иногда таким же слепым, как Юнги. Их языки сплелись, а громкий стук сердец, заглушил звук падающих на пол слез.       Чонгук сбежал, раньше, чем они смогли оторваться друг от друга.       В эту ночь в сердце Намджуна поселилась странная тревога. Намджун привык верить своей интуиции, он знал, что что-то случиться, только не знал с кем и где. Когда Чимин и Юнги, только вернувшись; запыхавшиеся, тревожно оглядывали вешалку на наличие одной куртки — куртки которой здесь не было, — Намджун понял с кем.       Остальные парни повылазили из комнат только тогда, когда за Юнги и Чимином закрылась входная дверь. Намджуну сразу полегчало: он был уверен, что-они-то уж точно найдут Чонгука вовремя. Но студию и зал для тренировок проверить все равно не помешает. Намджун с чистой совестью и предвкушением чего-то хорошего принялся организовывать поиски.

***

      Чимин в отличие от Юнги и Чонгука не умел водить машину, зато отлично знал дорогу, по которой они ехали. Он тысячи раз проезжал по ней с Чонгуком. Дорога заканчивалась песчаным пляжем и бескрайнем морем, на фоне которого чёрным пятном выделялся небольшой остров. Этот пляж они с Чонгуком посещали так часто, что там не успевали стираться следы от их ботинок. Это место приносило покой в их уставшие души, а притоки воды залечивали невидимые, но такие болючие раны.       Чимин был уверен, что Чонгуку сейчас очень нужно спокойствие, которое всегда приносило это место. Но он совсем не ожидал увидеть лежащую на песке куртку и пустой пляж. Чимин не верил, что Чонгук предпочел забвение. Чимин переглянулся с Юнги, и они не раздумывая бросились в воду.       Чонгук и правда хотел забыться. Но совсем не так, как напридумывал себе Чимин. Когда он услышал сзади себя плеск и просьбы остановиться, он только сильнее заработал руками и ногами. Чонгук во чтобы то ни стало собирался достичь своей цели. И Чимин его не остановит. Чонгук так много времени провел здесь с Чимином вдвоем, что совсем не подумал о присутствии Юнги. Он греб все быстрее и быстрее, и Чимин почти от него не отставал. А вот из Юнги пловец был так себе. Впрочем, тот не смог продемонстрировать даже те скромные крохи его умения.       Увлеченных погоней младших до смерти напугал крик, донесшийся с берега. Один, неожиданный, громкий и наполненный болью крик Юнги. Чонгук и Чимин могли бы побить все рекорды, если бы смогли ещё раз проплыть с той скоростью, с которой добрались до берега. Юнги сидел в воде на мелководье и болезненно морщился, пытаясь что-то разглядеть в тёмной воде. Чонгук заметил, что вода рядом с Юнги была даже темнее, чем в других местах. Обогнав Чимина на долю секунды, Чонгук подхватил Юнги на руки и под его ругань вынес на берег. Уже там насквозь мокрые младшие обработали рану Юнги найденными в машине препаратами. Тот умудрился порезать ногу о стекло, зловеще притаившееся под водой.       — Ну и какого хрена тебе приспичило пойти топиться?! — злобно воззрился Юнги на Чонгука. — Совсем из ума выжил?!       — Я не топился, — растерялся Чонгук от такого напора. — Просто собирался доплыть до острова.       — Ночью?! В ледяной воде?! Ты совсем тупой!       Чонгук только сейчас понял, что да, тупой. Он смотрел на злобу Юнги, за которой плескалось такое очевидное волнение. И не смог сдержать радостной улыбки. Прежде, чем Юнги успел ему врезать, Чонгук прижался к его губам. И Юнги ответил со всей той злостью и страхом, которые у него накопились. Он с ума сойдёт с этими двумя!       Над морем постепенно вырисовывается рассвет. А на берегу, совсем не боясь заболеть, сидели трое, мокрые насквозь. Двое из них, сидевшие по бокам, обнимали третьего. Им не было холодно или страшно. Апокалипсис наконец закончился, и впереди ждет только хорошее. По большей части. Юнги конечно понимал, что вероятно ещё будет лёгкая сейсмическая активность и возможно грозовые бури. Но все это не нанесёт спокойному морю никакого вреда, ведь цунами редко застанешь больше одного раза в жизни. Такое сильное — точно нет. А это значит, что впереди длинная жизнь, не омраченная глобальными катастрофами.       Что ещё нужно для счастья?