Knickers/Трусики

      Гарри не знал точно, когда он стал одержим трусиками Гермионы.       Однако он прекрасно помнил момент, когда все началось. Вспышка красного, увиденная совершенно случайно, когда в библиотеке форменная юбка Гермионы зацепилась за угол стула. Ей пришлось дернуть ткань, задрав подол достаточно высоко. Ведьма, вероятно, думала, что никто не заметил этого, но воспоминание о кружевах на белой коже, запечатлелось в его мозгу.       Во-первых... ну, с каких это пор Гермиона носит кроваво-красные кружевные трусики? Это было просто... просто тревожно! Мерлина ради, это Гермиона! Строгая, властная всезнайка Гермиона, которая любила помыкать им, заставляя делать уроки и через день спасая ему жизнь. Было весело, но сейчас она, как правило слишком занята подготовкой к ЖАБА, после войны она ни за что не упустит шанс завершить образование в Хогвартсе. Гермиона, которую он знал с тех пор, как им обоим исполнилось по одиннадцать лет. Его суррогатная сестра. Такие милые девушки, как она, просто не носят это. Она презрительно фыркала всякий раз, обнаруживая парочки, обжимающиеся в чуланах для метел!       Во-вторых, это была самая сексуальная вещь, которую он когда-либо видел.       То есть, он должен был убедиться, что его разум (или какой-то случайный осколок зла, затерянный в его голове) не играет с ним шутки. Кто знает, может, Волдеморт выжил и хотел свести его с ума, подбрасывая видения о лучшей подруге? В результате на следующий день он украдкой поглядывал на нее всякий раз, когда ему удавалось это сделать не вызывая подозрений, пытаясь разглядеть, что надето под ее аккуратной и приличной школьной формой. Абсолютно безуспешно, но это его не остановило. Он попробовал снова на следующий день, и на следующий, и на следующий... и по-прежнему не видел ни малейшего проблеска.       Клочок ткани выглянул из-за пояса ее юбки примерно через пару недель скрытого подглядывания, когда она потянулась, выбирая что-то на другой стороне огромного стола с зельями. Вздохнув с облегчением (или разочарованием, он не знал), он отметил простой белый хлопок. Вот белый хлопок – это Гермиона, белый хлопок он мог понять.       Он должен был снова увидеть эти трусики, хотя бы для того, чтобы доказать себе, что они не просто плод его гормонального воображения.       Не успел он опомниться, как все превратилось в какую-то игру. Относительно невинную, как он пытался себя убедить. "Какие трусики сегодня на Гермионе?" спрашивал он и не уходил спать, пока не узнавал. Вот почему в течение следующих недель Гермионе постоянно попадались столы с торчащими гвоздями, полы были странно скользкими, а в коридорах бывали слишком сильные сквозняки, даже в коридорах без окон. Забавно, что она приписывала все тому, что Хогвартс был старым, волшебным замком, или домовые эльфы, наконец, менее перегружены работой, и никогда тому, что Гарри дурачился со своей палочкой – то есть, одиннадцатидюймовой остролистовой.       Гарри продолжал придумывать все новые (и творческие) способы ответа на свой вопрос. Следуя за ведьмой по всему замку, он обнаружил лучшие укромные уголки и закоулки, где можно спрятаться, а также приобрел впечатляющие знания физики, которыми могла бы гордиться даже сама Гермиона. Профессор Дамблдор (или смерть, если уж на то пошло), вероятно, никогда не думал, что плащ-невидимка будет использована для столь безнравственных целей. К своему радостному удивлению, Гарри обнаружил, что у ведьмы были не только кроваво-красные трусики, но и склонность к кружеву. У нее и впрямь было много хлопчатобумажных, но раз или два в неделю, она надевала кружевные, игриво устраивая ему праздник для глаз. Кроме тех, которые завели его, были еще белые с оборками, красно-золотые, бесконечно забавлявшие его, Гриффиндорские бирюзовые, темно-синие, лавандовые и те, который медленно превращались в его любимые: крошечный черный клочок кружева, осмеливавшийся называться трусиками. Так непрактично и так не похоже на Гермиону, что это заставило его задуматься о той стороне ее жизни, которой он никогда не знал. Эта мысль возбудила его.       Гермиона и ее трусики превратились в его любимое развлечение. Проводя так много времени рядом с ней, он каким-то образом стал подстраиваться под ее настроение (как ни странно, влиявшее на то, какие трусики она надевала). Но он замечал и другие вещи, например, то, как она все время что-то покусывала – нижнюю губу, ноготь, кончик пера. Как она морщила нос, когда ей задавали вопрос (почти никогда), как она поднимала одну бровь, когда была раздражена, и обе – когда озадачена. Как пряди ее растрепанных волос выпадали из прически, и он находил восхитительным, что эти волосы столь же упрямы, как их обладательница. Какие у нее гладкие, кремовые ноги, которые, казалось, тянулись на многие мили, вызывая желание провести кончиками пальцев по каждому дюйму. Как она вообще не любила летать, но знала всю теорию, и всегда ходила на его квиддичные игры. Как важно для нее учиться. Какой властной она казалась, но на самом деле была доброй, милой и заботливой. Как даже ее взгляд был полон нежности. Как каждый раз, когда она заглядывала глубоко в его глаза, морщерогие кизляки начинали шествовать у него в животе. Как она была верна, яростна, умна, остроумна и забавна. Откуда она так хорошо его знает?       ...Ладно, может быть, слишком хорошо.       Так что, черт возьми, это стало проблемой. Видите ли, Гермиона Грейнджер действительно была самой яркой ведьмой своего возраста.       И в данный момент ждала его ответа, постукивая левой ногой, скрестив руки на груди, приподняв одну бровь и поджав губы так, что Макгонагал наверняка позавидовала бы. Она затащила его в пустой класс после целого дня занятий, сообщив, что им "нужно срочно серьезно поговорить". Что означало для него громадные проблемы.       – Ну так что?       – Э-э-э... – он немного запутался в своих мыслях и пропустил вопрос мимо ушей. – Я что?       – Хорошо, Гарри, с тобой все в порядке? – она скрестила руки на груди и вздохнула. – Перестань валять дурака, пожалуйста. Я действительно беспокоюсь о тебе!       Его угрюмое лицо расплылось в мягкой улыбке. Конечно, она беспокоится.       – Я в порядке, Гермиона. Не нужно из-за меня напрягать свой блестящий маленький мозг. Все в порядке, – ответил он и для пущего эффекта ухмыльнулся.       – ...Ты уверен? – похоже, она сама себя не очень убедила, подняв брови. – Я имею в виду, что ты ведешь себя... странно... последние несколько недель, – на его (совершенно фальшивый) скептический взгляд ведьма продолжала. – Отсутствующий взгляд, появляешься и исчезаешь в случайные моменты... слишком много времени проводишь в библиотеке. И ты бросил на меня пару очень странных взглядов. Да, я заметила, не отрицай. Тебя что-то беспокоит? – она вгляделась в его лицо, пытаясь прочесть выражение его лица, а затем внезапно вздрогнула, пораженная мыслью       – Пожалуйста, не говори мне, что это твой шрам. Честно, это невозможно.       Потребовались серьезные усилия, чтобы не залепить самому себе пощечину за тупость. Осторожность определенно не была его сильной стороной.       – Нет-нет-нет, Гермиона. Просто... я пытаюсь приспособиться к нормальной жизни. Это было немного трудно для меня, но это все. Не о чем беспокоиться, – самая лучшая ложь – та, в которой есть доля правды. Он приспосабливался – он совсем не был готов к тому, что кружевное нижнее белье Гермионы будет играть такую большую роль в его якобы "нормальной" жизни.       Но теперь настала ее очередь выглядеть скептически. Он ободряюще улыбнулся, кивнул, и между ними произошел один из их бессловесных обменов. Вроде успокоившись, она улыбнулась и крепко обняла его. Он обнял ее в ответ, сначала так же крепко, а потом нежно прижал к себе. Он улыбался ей в волосы, старые книги и тыквенный пирог заполнили его ноздри, и изо всех сил старался не думать о лавандовых кружевных трусиках, которые она решила надеть сегодня.       – Спасибо, что присматриваешь за мной.       – С удовольствием, – вздохнула она, расслабляясь в его объятиях. Отведя голову от его груди, она взглянула ему прямо в глаза. – Ты же знаешь, что всегда можешь рассчитывать на меня, да, Гарри?       Его сердце растаяло от обещания, прозвучавшего в ее голосе. Он действительно знал. Он не сомневался ни секунды. Он знал, что не был бы жив, если бы не ведьма в его объятиях, ведьма, которая теперь решила поселиться в каждой его дневной мысли, да и в некоторых ночных. Как он мог проводить так много времени, не замечая, по-настоящему не замечая ее? Не думая о ней? Не желая ее так сильно? Держа ее в своих объятиях, он знал, что не хочет, чтобы она уходила. Никогда.       Прикосновение было ничем иным, как прикосновением. Он понятия не имел, когда его глаза закрылись, или когда их лбы соприкоснулись, и он оказался достаточно близко, чтобы нежно прижаться губами к ее сухим, но таким мягким губам. Сердцебиение пришло и ушло, и, видя, что она не реагирует, он поймал ее нижнюю губу своей, слегка посасывая, лаская ее языком. Морщерогие кизляки в его животе начали делать пируэты.       – Гарри? – он почувствовал ее шепот, слова замерли и согрели его лицо. Он не смог бы услышать, если бы не был так близко, точно там, где хотел быть. В ответ он лишь негромко хмыкнул. – Что ты делаешь?       Его глаза все еще были закрыты. Ему хотелось представить, что и ее тоже.       – Я тебя целую.       – О, – был ее ответ, который больше походил на выдох через открытые губы. Когда она не сдвинулась ни на дюйм, он открыл глаза, с радостью увидев легкую россыпь веснушек на ее переносице. Ее длинные ресницы, покрасневшие щеки, приоткрытые губы, теперь розовые и влажные.       – Мне перестать? – пожалуйста, пожалуйста, пусть она скажет "нет", молился он в тишине. Он чувствовал неуверенность в ее теле, в том, как она задерживала дыхание.       – Только если ты этого хочешь.       Он снова нашел ее губы, твердые, но нежные, его правая рука легла на ее голову. Ее руки запутались в его волосах, его язык ласкал ее, ее зубы покусывали и сосали его губы, его руки прижимали ее ближе, ближе. Ее тело прижималось к нему, ее груди мягко прижимались к его твердой груди, вызывая странное тепло в его животе. Он не думал, да и не хотел думать. Его ноги неуклюже подвели их к ближайшему столу, где она села и подтянула ноги, сомкнув их вокруг его бедер и притягивая его еще ближе.       Кровь так быстро прилила к паху, что закружилась голова. Грубая ткань брюк прижалась к тонкому кружеву, и она коротко зашипела, и он задался вопросом, был ли жар, который он чувствовал там, внизу, ее или его собственным. Рука на ее спине опустилась на колено, потянув его в сторону, чтобы раздвинуть ноги, и он поразился тому, что даже там ее кожа была гладкой. Он пригладил тонкие волоски на ее ногах своими руками, кончиками пальцев, подушечками больших пальцев лаская внутреннюю поверхность ее бедер, поднимаясь все выше и выше мучительно медленно. Она вздрогнула, отпуская его волосы и расстегивая рубашку, чтобы гладить под ней, и каждое прикосновение вызывало дрожь и мурашки по спине.       Его рот пожирал ее губы, его рука зарылась в ее спутанные локоны и потянула ровно настолько, чтобы дать ему доступ к ее длинной, сливочной шее. Он услышал ее удовлетворенный вздох, когда нежно поцеловал ее, а затем пососал, чувствуя, как ее пульс учащается под его губами. Его язык переместился к ее воротнику, и он попытался развязать узел ее галстука зубами, что оказалось невозможной задачей, так как ее пальцы нашли бугор на его брюках и начали тереть. Он застонал, уткнувшись ей в ключицу, она засмеялась задыхающимся смехом, и, сжалившись над ним, своими длинными, ловкими пальцами сняла галстук и бонусом расстегнула пуговицы блузки.       Он посмотрел вниз, и это зрелище было непохоже на все, что он когда-либо видел или воображал увидеть. Гермиона лежала на столе, ее кудрявые, растрепанные волосы ниспадали на спину, несколько прядей прилипли к коже от пота. Ее дыхание было прерывистым, грудь тяжело вздымалась, и на ней был неподражаемый кружевной белый лифчик. Тонкий старый шрам начинался на ключице и исчезал между грудей, и он подавил желание провести по нему пальцами, языком, слишком хорошо зная, что это еще одно доказательство того, как она важна для него. Ее юбка задралась до бедер, лиловые трусики выглядывали из-под нее, прижимаясь к его твердости, и у него внезапно пересохло в горле. Это. Он не знал, было ли это то, о чем он мечтал, или просто думал, или, может быть, дрочил около тысячи раз, но это было там. Когда он снова поднял глаза, она смотрела на него, покраснев и прикусив нижнюю губу, словно ожидая его одобрения.       Конечно, она получит "Превосходно", как и во всем остальном.       Вместо этого он нырнул, чтобы взять ту же самую нижнюю губу ртом, посасывая ее, и все снова зашевелилось. Его ладонь нашла ее задницу, упругую, податливую и мягкую, схватила ее, чтобы подвинуть ближе к краю стола, ближе к нему, так, будто она никогда не будет достаточно близко, и он никогда не сможет ее отпустить. Он покрывал поцелуями ее ключицы и верхнюю часть груди, стягивая ткань зубами и захватывая губами темно-розовый сосок, заставляя ее шумно втянуть воздух.       Пальцы нащупали верх ее трусиков, медленно лаская кожу. Одна рука лежала на пояснице, удерживая ее, а другая двигалась вперед, заставляя ее стонать еще сильнее, сдвигаться, подталкивая его пальцы туда, где она хотела их больше всего. Конечно, Гермиона и сейчас будет командовать, не так ли? Он подчинился, но на собственных условиях, коснувшись ее кружевного отверстия костяшками пальцев и слегка толкнув, когда достиг вершины. Она двинула бедрами, вздыхая, и он улыбнулся, прижавшись губами к ее груди, вращая по соску языком, маневрируя так, чтобы большой палец оказался поверх отзывчивого бугорка плоти.       Он снова надавил большим пальцем вверх, вниз и маленькими кругами, разминая плоть, становясь тверже, когда ткань стала влажной под его рукой. Он пытался убедить себя, что это не то, о чем он думал, впервые увидев эти проклятые трусики, но вздрагивающий от каждого стона Гермионы член не позволял ему лгать.       Гарри отодвинул ткань в сторону и просунул кончики двух пальцев внутрь девушки, которую он привык называть своей лучшей подругой, и думал, что никогда не назовет впредь. Его большой палец медленно ласкал ее клитор, и она крепче обхватила его ногами, желая большего, терлась о его руку, вся дикая и неприличная, находя своего рода ритм, и ему нравилось все время контролировать Гермиону, теряющую себя в его руках. Она двигалась и тяжело дышала, а он целовал ее в губы, щеки и лоб, вдыхая запах ее пота и возбуждения. Его рука немного болела, но ему было все равно, потому что она крепко обняла его и вцепилась когтями в спину, и он подумал, что, возможно, кончил бы только от того, как она хныкала ему в ухо и сосала его шею, пока он прижимался возбужденным членом к ее бедру.       Когда он подумал, что больше не сможет выносить трения, то попал в точку, отчего ее рот раскрылся в идеальной букве "О", а бедра сжались.       – Да,– выдохнула она ему в ухо, потянув за волосы, притянув к себе для быстрого и небрежного поцелуя, а затем уткнувшись головой в плечо. Он надавил сильнее и быстрее, и она прижалась к нему, и вместе с ним, дыхание участилось и стало неглубоким, пока не прекратилось совсем, стенки сжались вокруг его пальцев, всасывая их, и она стала еще более восхитительно теплой и влажной.       Он держал пальцы внутри нее, даже когда она замерла, просто потому, что для них не было лучшего места. Другой рукой он медленно, легкими касаниями поглаживал ее спину, поднимаясь к затылку и слегка разминая его. Он молчал, позволяя ей наслаждаться послевкусием, но через некоторое время тишина стала невыносимой. Может, она не хотела, может, он слишком прямолинеен, чертов извращенец...       – Гермиона? – тихо сказал он. Он отстранился от нее ровно настолько, чтобы видеть ее лицо. Она продолжала смотреть вниз, опуская ноги и двигаясь, чтобы взять его пальцы, заставляя его ужасно волноваться. – Гермиона, посмотри на меня? Пожалуйста…       Она посмотрела, но не задержала на нем взгляд.       – Должно быть, я выгляжу ужасно, – сказала она, высвобождая руки из его объятий и приглаживая волосы. Он быстро соскучился по прикосновению ее тела и снова обнял ее.       – Что ты делаешь... – ее щеки покраснели, волосы растрепались, и она снова прикусила нижнюю губу, и она вся светилась, хотя и выглядела крайне смущенной. Он улыбнулся, приподнял ее подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. Она не отвела взгляда, задрав подбородок, готовая услышать все, что он хотел сказать. Дерзкая и смущенная, комбинация, которую могла выдать только она. А еще очень милая.       – Я... я не делаю тебе одолжения или что-то в этом роде, не думай. Я считаю, ты великолепна.       Он не шутил и знал, что она поняла, потому что она застенчиво улыбнулась, и сверкнула глазами, сначала очень радостно, но потом напоминая человека, которого меньше всего хотелось видеть в этот момент – Альбуса Дамблдора. Ее ноги снова поймали его и напряглись, упершись в очевидную выпуклость на его брюках.       – Кажется, – сказала она, все еще краснея, но остроумно и очень характерно для Гермионы. – нам придется взяться за следующую насущную проблему, – под взяться она подразумевала – рукой, которая начала играть с его ширинкой. Гарри ахнул и посмотрел вниз на ее проворные пальцы, расстегивающие пуговицу и молнию и целеустремленно задевающие его член костяшками пальцев. Настала его очередь открыть рот в идеальном "О", на этот раз от удивления. Он продолжал наблюдать, как она держала его в руке, привыкая к его виду и весу, с любопытством изучая и пробуя разные способы толкать, тянуть и тереть, иначе она не была бы Гермионой. От пары неловких движений у него перехватило дыхание, больше от мысли, что Гермиона делает это с ним, чем от самого действия.       Он подавил желание улыбнуться, когда ее глаза расширились, увидев, как он дергается в ее руке, и посоветовал ей продолжать. Но она облизнула губы, и он понял, что они должны немедленно остановиться, потому что его дикие желания становились слишком уж дикими. Он вздрогнул, довольный успехом ее усилий, она подняла глаза и ускорилась, сжав его еще крепче, кончик коснулся ее бедра…       – Гермиона, если ты продолжишь, я...       – Я знаю. Разве не в этом смысл?       – Смысл? Ты хочешь, чтобы я... э... ты знаешь... кончил?       Ее рука остановилась, и она посмотрела ему в глаза, так, что можно было видеть, как шестеренки вращаются у нее в голове. Один удар сердца, и она яростно покраснела, открыла рот, чтобы ответить, и снова закрыла его, затем сглотнула, облизала губы и начала все сначала, и он не мог понять, как она могла так легко лгать, когда все ее чувства были ясно видны на ее лице. Он попытался не ухмыльнуться при мысли об одиннадцатилетней Гермионе, рассказывающей профессору, что она пошла искать тролля, потому что считала себя самой умной, но быстро забыл обо всем, когда она, взрослая, сжала руку вокруг его члена, посылая восхитительные мурашки по его ногам.       – Хочу, – ответила она. – Но... внутрь, – и он чуть не кончил в тот же миг.       Она уставилась на него, а он уставился на нее в ответ, не уверенный, что правильно расслышал. Он кивнул, немного поколебавшись, потому что как можно ответить на такой вопрос? Его рука снова легла на ее щеку, и они поцеловались, медленно, сладко, наслаждаясь моментом, когда оба не знали точно, что это значит. Он на секунду прижался лбом к ее лбу, прекрасно чувствуя ее руку на своем члене, но стараясь не торопить ее, потому что это мог быть ее первый раз, а мог и не быть, он избегал говорить об этом с Роном, а она никогда не хотела делиться. Скорее, это был предлог, чтобы выжечь ее образ в его мозгу. Запах, вкус, ощущение Гермионы здесь и сейчас, навсегда останутся в его мыслях, что бы ни случилось потом.       Она, та, кто первая поцеловала его, просто чмокнула, та, кто заботился о нем потом, сейчас покусывала его язык, и он притянул ее ближе, и его пальцы скользнули вниз по ее бокам, вверх по бедрам и снова вниз, потянув проклятый кусок кружева вниз по ногам, не упустив шанса почувствовать больше ее кремовой кожи.       Каким-то образом выглядя более нетерпеливой, чем он, если это вообще было возможно, она снова обхватила его, показывая дорогу, и он с радостью вошел, медленно и твердо, а она вздрогнула, куснула его за плечо и поерзала, приспосабливаясь к нему, пока он старался не шевелиться, он был внутри Гермионы, и эта мысль поразила его больше, чем он мог себе представить. Потом она двинула бедрами, и все стало в тысячу раз лучше.       Он двигался вместе с ней, поначалу это было неловко, она не знала, что делать, и ее ноги скользили в его руках, но довольно скоро они поймали ритм так же, как ловили мысли друг друга, и прежде чем он хотел, жар в его животе превратился в тугой узел, желая, умоляя, чтобы его развязали. Она была теплой и влажной и двигалась так правильно, что он подумал, может она училась даже этому, на что он определенно не возражал, и он хотел сказать ей, как она хороша, как много она для него значила, что она нужна ему настолько, настолько сильно, но ему удалось только застонать и толкнуться сильнее и быстрее, вдыхая аромат корицы с ее кудрей.       Ее пальцы спустились к месту их соединения, двигаясь вверх и вниз кругами, и она задохнулась от наслаждения, а он – от этого зрелища, и у него подогнулись колени, когда она вцепилась зубами в его шею, пытаясь не кричать в голос. Он определенно, определенно никогда больше не назовет ее младшей сестрой, решил он, и склонился вперед, к ней, его толчки стали резче, она была такой тугой и окутывала его восхитительным теплом, прежде чем ее стенки начали сжиматься вокруг него, и он толкался быстрее и быстрее, и все взорвалось внутри него, вокруг него, ослепительным светом, и удовольствие распространялось по его телу сначала взрывом, а затем медленно и сладко, как теплый мед.       Наконец его мышцы расслабились, и он выдохнул, не заметив, что забыл дышать. Она осыпала легкими поцелуями его шею и плечи, пока он прижимал ее к себе, проводя пальцами по волосам, ожидая, когда его сердце перестанет заполошно биться. Он совсем не хотел никуда двигаться. Ему не нужно было ничего говорить, и ему не нужно было скрывать довольную и почему-то глупую улыбку на своем лице. Были только он и Гермиона, и в его голове мелькнула мимолетная мысль, что именно так все и должно быть.       Со вздохом она высвободилась из его объятий и встала. На мгновение ему показалось, что она смутится и убежит, но на самом деле она подобрала трусики, упавшие в паре метров слева от них.       – Ну, не думаю, что очень гигиенично носить их, – сказала она, сморщив нос и уставившись на трусики, свисающие с ее пальца. – Что скажешь?       Гарри думал, что не должен удивляться тому, что она снова его удивила. Он выдавил из себя тихий смешок, подтягивая брюки и застегивая ремень, пытаясь вернуть себе хоть какое-то подобие приличия.       – Так получилось, что они мне нравятся. Очень.       – Неужели? – она лишь пожала плечами, левый уголок ее губ приподнялся в полуулыбке. Она рассмеялась, и ее смех был не тихим и звонким, а хрипловато-искренним. Два шага – и она уже рядом, обнимает его и целует в щеку. Он закрыл глаза, чтобы оценить нежное прикосновение, и удивился, почувствовав ее руку в своем кармане. Отстранившись, он успел увидеть только подмигивание и движение гривы ее волос, затем спину и покачивание бедер, когда она скрылась за дверью.       У него в кармане остались лиловые трусики, пропитанные ее соками.       В кармане было обещание.