«я подарил ему подвеску».

      Безусловно, отыграв очередной столичный концерт, завершающий тур, Глеб всю ночь пил с парнями в каком-то притоне так, что и не скажешь, что он — восходящая звезда, получающая миллионные гонорары. Он пил и курил наравне с рядом лежащими нариками со стажем, иногда даже вырываясь вперед в этой беспрестанной игре. К утру парень кое-как добрался до своей квартиры, в состоянии овоща умудрился почистить зубы — потому что это, блять, важно — и упал в большую двухместную кровать, засыпая почти мгновенно. Наутро он этого всего, конечно же, не вспомнит.       Глеб проснулся в двенадцать часов дня, проспав ничтожно мало, от легких покалываний в районе солнечного сплетения. Все его тело ломило, голова болела невероятно сильно, а виски пульсировали так, что еще чуть-чуть, и разорвут всю черепную коробку к черту. Так казалось. Несмотря на все это, еле ощутимое покалывание вызывало больший спектр эмоций. Потому что Глеб понимал, что это значит.       Парень прошел в ванную, в отражении зеркала на него смотрел кто-то до жути знакомый, но уже позабывшийся. Мальчишка, с горящим взглядом и яркими искорками в глазах, будто впервые получающий послание от своего соулмейта. Ведь именно таким Глеб был, когда на его коже в первый раз черным выводились буковки, складывающиеся в слова. Голубин приподнимает край футболки, и на впалом животе, чуть выше тазобедренной косточки видна короткая фраза:       «Он, наверное, еще слишком юный».       Ведь действительно, Глебу тогда было всего тринадцать. Он еще не знал, что его соулмейт старше его на целых пять лет, он вообще тогда ничего о нем не знал. А позже они совершенно чудесным образом пересеклись в компании общих знакомых в Москве. Это случилось на каком-то квартирнике, Глеб все еще был «слишком юным», но уже понимал и осознавал очень многие вещи. Например, то, что Артем его родственная душа.       Это будто бы стало понятно с первого взгляда, и не нужны были всякие татуировки и слова, чтобы доказать это. Глеб с самого начала почувствовал близость и тепло, которые переполняли его, когда он находился рядом с Шатохиным.       А далее все, как в тумане — первый Янграша тур, ночи на студии, однокомнатная квартира на двоих, и это Артемовское: «Глеб, давай заведем собаку». И они ведь заводят. Это чудовище, наверняка, все еще живет с Шатохиным, спит с ним в одной кровати, заменяя тепло Глебовского тела, пока рядом с Голубиным лишь холод и пустота. Распад Янграши.       После их расставания Артем забрал собаку, своих уфимских ребят и начал работать как проклятый, выжимая из себя максимум сил и эмоций, сублимируя все это в треки и альбом. В то время, как Глеб погряз в болоте с алкоголем, наркотиками и неразборчивыми связями, выпадая из жизни на несколько месяцев.       Затем — тьма. Недели прокрастинации и одиночества, самоочищение через самовозгорание.       Прошло почти полгода перед тем, как Глеб реабилитировался, вернулся в социальные сети, посетил несколько футбольных матчей и отыграл пару концертов в столицах. Он не мог сказать, что чувствует себя лучше, но понимал, что двигаться вперед все-таки нужно, нельзя растратить все, над чем ты работал годами за несколько месяцев из-за глупой ошибки.       И вот последние пару лет он жил для себя, для музыки, для отдачи от аудитории. Дыру в сердце заполняли концерты, другие люди и нескончаемый поток общения. Но, тем не менее, он не мог найти замену Артему. В этом не было смысла, по факту. Они были предназначены друг для друга с самого рождения, и никто больше не смог бы дать парню того, что давал Шатохин. И Глеб не видел смысла перебирать других девиц и парней, начинать все сначала, потому что, ну, зачем? Если ты заведомо знаешь, что проебёшься. Не проще ли просто смириться со своим одиночеством?       С тех пор, как они разошлись, ни у Артема, ни у Глеба не было новых татуировок. Оба знали — стоит тебе что-то сказать, проболтаться, то другой в тот же момент будет уведомлен об этом чернилами под кожей. Оба игнорировали все вопросы, которые бы хоть как-то касались друг друга. Многие догадывались, что они делают это, потому что являются соулмейтами, многие отрицали, мотая головой, но, на самом деле, было плевать. Они соулмейты, но они не вместе и не имеют друг к другу никакого отношения.       Тогда почему у Глеба в районе солнечного сплетения сейчас так жжет? Сам понимал, что это значит, но подсознание будто отрицало. Отрицало, что Артем заговорил о нем, разрушая их негласное правило.       Набравшись смелости, парень стянул с себя футболку. Костлявое тело сразу окутал холод, пуская по спине мурашки, но Глебу правда все равно, он смотрел только туда.       «Я подарил ему подвеску, у меня был рисунок сердечко с молнией, вот я и сделал ее».       Голубин нахмурился. Внутри разрослось непонятное чувство, и то ли ему было обидно, то ли он ощущал некую несправедливость.       — Серьезно? Спустя столько времени ты говоришь о какой-то ебаной подвеске? — раздраженно прошептал себе под нос парень.       Желание найти ее отчего-то обострилось. Глеб прошел в комнату, выдвинул первую полку тумбы, где он хранил всякие блестящие штучки: кольца, браслеты, часы, серьги, цепи и подвески. Пальцы судорожно перебирали бижутерию, и спустя несколько минут парень нашел ее — такую аккуратную и ценную. Иногда он надевал ее, чаще, чем нужно, но реже, чем хотелось бы, потому что носив над грудью сердце, сделанное Артемом, Глеб невольно вспоминал и самого Депо.       Серебренная цепочка прохладой осела на мужской шее, кулон в виде сердечка, пронизанного молниями, аккуратно лег на тело, прямо над недавно появившейся надписью. Внутри что-то разбилось. Все эти месяцы, годы, которые Глеб спокойно проживал без Артема, вся стена, которую он выстраивал, внезапно была разрушена, а чувства, спавшие так долго и крепко, вновь забили в сердце, словно в колокол.       Голубин достал телефон из-под подушки и, почти судорожно, трясущимися руками вбивал уже запомнившийся пальцами номер, надеясь, что Шатохин его не сменил. Пять гудков казались пятьюдесятью, а ожидание — вечностью.       — Да? — на том конце послышался, усталый, немного заспанный, низкий, но до невозможности привычный и родной голос. Сердце Глеба провалилось куда-то в пятки, а слова остались на кончике языка, как только он услышал Артема. Он не знал, что сказать. Сердцебиение отбивало такой бешенный ритм, что из него вполне можно было бы сделать бит к новому треку. — Глеб?       Сколько же раз парень думал, что больше никогда не услышит свое имя от Шатохина, но нет. Значит, он даже номер не удалил, значит, надеялся на что-то.       — У меня появилась отметка, — тихо сказал Глеб, тяжело выдыхая. — Новая. Впервые за два года. Не хочешь объясниться?       — Я сейчас на интервью, — спокойно ответил Артем, будто бы его, в отличие от Глеба, эта ситуация ни капли не удивила. Может, отчасти так и было. А может все потому что флегматичность у него в крови, а спокойствие в генах. — Если хочешь поговорить, то мы поговорим, но не сейчас. Я вечером перезвоню.       Гудки, от которых парень сходил с ума. А затем Глеб пил до самой ночи. Сначала для храбрости, потом для разогрева связок, для мудрых мыслей, для расслабления, для успокоения. И сам не заметил, как рассудок помутнел, а ноги ослабели. Он не был уж слишком пьян, но достаточно, чтобы не садиться за руль.       Поэтому, когда Артем скинул ему незнакомый адрес смс-кой, написав, чтобы Глеб подъехал туда — конечно же, если хочет поговорить — то блондин, не раздумывая ни секунды, заказал такси и поехал на место назначения.       Местом оказалась какая-то обшарпанная панелька в забытом богом, разъебанном районе, где на каждом углу бомжи и пьяницы. Ноябрьская погода напоминала Глебу, что он идиот раз решил поехать без куртки, в одном только худи. Поэтому, недолго разглядывая дом снаружи, Голубин направился в подъезд, поднимаясь на нужный этаж. Квартиру под номером восемьдесят четыре было найти легко. Именно от нее слышалась какая-то спокойная, вайбовая музыка, воняло травой, а дверь была настежь открыта, мол, залетайте, если хотите сторчаться.       В квартире — маленькой двухкомнатной квартирке — по всему периметру валялись пьяные, полуживые тела. Те, у кого были хоть какике-то силы, сидели на полу и делали самокрутки, курили, искали, что можно покурить, искали, что можно выпить. Было тесно и душно. Неприятно. Людей на один квадратный метр было слишком много, и Глеб, поначалу даже забыв, зачем пришел сюда, мгновенно захотел свалить.       Передумал, когда увидел Артема, одиноко сидящего на полу, облокотившись спиной о кресло. И время будто бы мотнулось назад, будто бы на несколько лет ранее, когда они впервые встретились на подобном квартирнике и моментально сблизились. Глеб наблюдал за Шатохиным аккуратно, тихо и оставался незамеченным. Внутри, под ребрами что-то болезненно ныло, нос неприятно покалывало, будто бы Голубин еще чуть-чуть и расплачется, как малое дитя. Он, блять, соскучился.       Что нужно сделать после такого долгого разрыва? Пожать руку? Подойти и сказать: «бля, прости, что был мудаком, не обижайся, окей?»? Не вариант. Поэтому Глеб просто сел на голый, грязный пол рядом с Депо, ничуть не брезгуя, и перевел взгляд на нетрезвые глаза Темы парня.       — Зачем ты позвал меня в этот притон ебучий? — выплюнул Голубин. Обстановка давила, присутствие Артема расслабляло. Баланс держался, наверное, именно поэтому Глеб все еще не ушел, а Депо чуть пьяно улыбнулся уголком рта, потому что знал — блондин отсюда и в случае ядерной катастрофы без него не уйдет.       — А ты зачем дал о себе знать, когда я только на тебя хуй положил? — ответил вопросом Шатохин, на что Глеб удивленно вскинул бровями. Не понял от слова совсем.       Тогда Артем подцепил пальцем футболку и одним ловким движением снял ее, оголяя худощавое тело. На солнечном сплетении, точно там же, где и у Голубина, у Депо появилась новая фраза.       «Ни с кем я, блять, не ссорился».       У почти пьяного Глеба в голове всплывали воспоминания со вчерашнего концерта. Самый последний концерт тура, самый охуенный и самый выматывающий, но у Голубина допинг в виде выпитого алкоголя в крови, поэтому усталости он почти не чувствовал. Шоу, казалось, подошло к концу, но все просили на бис, крики разных голосов заполняли голову парня, отрезвляли и одновременно заставляли пьянеть.       Девочка лет четырнадцати в первом ряду, которую хуй пойми кто пустил на концерт. С самыми яркими, кислотно-розовыми волосами и с самым писклявым, раздражающим, но громким голосом. Она не просила на бис. Она кричала что-то другое, и Глеб отчего-то попытался прислушаться.       — Когда фит с Депо? — орала мелкая, глядя на кумира. И заметив, что он чуть наклонился к ней, чтобы расслышать получше, девчонка завопила пуще прежнего. — Почему вы с Артемом поссорились?       — Тебя сильнее всех ебет что ли? — грубо ответил Глеб, девочка моментально замолчала. Вопросы, касаемые Шатохина всегда были триггерными и запретными. Обычно Голубин их игнорировал, но сейчас алкоголь дал о себе знать, да плюс еще и адреналин гонялся вместе с кровью по венам, и парень как-то разозлился, грубо выплевывая: — Ни с кем я, блять, не ссорился.       А сейчас это черным шрифтом по молочной Артемовой коже, и Глеб чувствовал вину. За все. Он хотел обвинить Депо, не подозревая, что сам разворошил этот ящик пандоры. Все полетело в пропасть, все годы реабилитации просто полетели в никуда, и Голубин понимал, что это все из-за него. Сейчас он сделал больно не только себе, но и Артему, чего не хотел, чего не должен был совершать.       — Прости, — единственное, что он мог из себя выдавить. — Я скучаю, Депо Тем.       Шатохин потянул Глеба за края худи с обеих сторон, пытаясь снять вещь с парня. Блондин с первого раза даже не понял, чего от него желал Артем, но позже лишь податливо поднял руки, помогая. Он не знал, чего хочет парень. Трахнуться прямо здесь, на грязном, спидозном полу, а потом навсегда разбежаться по разным больничкам?       Оголив торс Глеба, Артем лишь пододвинулся ближе так, что расстояние между ними сократилось до десятка сантиметров. Мимолетом он коснулся подвески, которую Глеб все-таки надел сегодня. От этого прикосновения у блондина узел внизу живота, и горящие щеки. Наклонившись вперед, Шатохин буквально уткнулся в грудь парня, и только через несколько секунд Голубин понял, что он делал.       Он перечитывал многочисленные татуировки, которыми было усыпано тело Глеба.       «Он очень интересный, я никогда не встречал кого-то, подобного ему».       «Глеб, ты знаешь, насколько ты прекрасен?».       «Я думаю, что он со мной навсегда».       «Ты такой красивый, когда спишь. Да и всегда, в принципе».       «Он невероятный».       «Я люблю его».       «Я бесконечно сильно люблю тебя, Глеб».       Все тело парня было разукрашено подобными фразами. Только такими. И сейчас Глеб понял, где проебался.       Все его тело было любимо и обласкано, на нем не было ни одной татуировки, в которой бы Артем оскорблял его или ругался на него. Можно сказать, что он был абсолютно чист. В то время, как на коже Шатохина комплиментов было чуть больше, чем посылов нахуй.       Все эти годы, все это время Артем заботился о наружности Глеба, заботился о самом Глебе, оставляя на нем только самые теплые слова, греющие душу. Голубину было поебать. Он был импульсивным, и говорил что хотел и когда хотел, совершенно не чувствуя на себе вины, пока тело Шатохина оставляло на себе следы излитого Глебом яда. Он всегда считал, что слишком много делал для их отношений, что тянул их всегда на себе, что вкладывал в них куда больше, чем сам Артем, но сейчас Глеб понял, насколько сильно проебался, как сильно заблуждался.       Он никогда не берег Тему. Ни-ког-да.       — Блять, прости, — парень резко поддался вперед, заключая Артема в хрупкие, почти невесомые объятия. Потому что боялся, что оттолкнет, потому что побоялся, что впервые его тело украсит ровное: «нахуй иди». Но вместо этого Глеб почувствовал, как тонкие руки мертвой хваткой вцепились в него, крепко обнимая, прижимая к себе и вдыхая запах родного тела. Депо хватался за него, как за спасательный круг, а младший искренне не понимал, чем же заслужил такую прекрасную Артемову душу. — Пожалуйста, Тем, поехали домой.       И уточнять, куда они едут «домой» не нужно было, потому что это совершенно неважно, потому что домом может стать любое место, где они вместе. В такси Глеб не отпускал руку Артема ни на минуту, поднимаясь в лифте, он лишь сильнее сжал ее, а ложась на двухместную кровать Шатохина, Голубин совершенно игнорировал целое пустующее пространство рядом, ближе прижимаясь к парню, чтобы согреться. Чтобы не потерять.       Проснулся Глеб один, отчего поначалу стало неимоверно страшно, что все события вчерашнего дня могли оказаться лишь затянувшимся, слишком правдоподобным сном. Оглянувшись по сторонам, он понял, что все еще находился в квартире Артема, правда, без самого Артема.       Об этом факт говорила и собака, чудище, которое они завели несколько лет назад, а сейчас она лежала в ногах у Глеба и совершенно в точности помнила старого хозяина. И от ее вида Голубину стало так тепло. Каждый день Артем кормил, ухаживал и заботился буквально о живом воспоминание их с Глебом отношений. Он не отдал ее кому-нибудь, не усыпил. Он дорожил ею.       Шатохин не пропал бесследно, конечно нет. Он оставил после себя записку, выведенную чернилами под ключицей Глеба. И этого было более, чем достаточно.       «Я могу сказать любому быдлу, что оно быдло, но не могу сказать ему, как я по нему скучаю, и это полный разрыв грудной клетки».