Война с тобой

       «и цветочек в стволе автомата почти что завял, пока длилась война с собой. »        Утро четверга тянуло прохладой и безнадегой, оставляя под ребрами соленые щиплющие царапины, провоцируя озноб по всему телу.        «Надо было одеваться по погоде, идиот».        Но все вокруг легко одеты, и только у него замер холодный воздух инеем в грудной клетке. На губах – привкус горчащей синевы, что забилась ему в носоглотку. Ни выдохнуть ее, ни вдохнуть. Ранний апрель отдавал тусклым солнцем и соленым льдом, но холодно только ему. Только Гузману.        Проходя мимо него в класс, Надя мимолетно коснулась взглядом его вечно нахмуренного лица, совсем коротко, будто бы случайно. Всего секунда неги тепла. Всего секунда. Потому что в ее матовых глазах не прочесть ничего, кроме холода.        Кроме долбанного холода!        И секундное разлившееся тепло при виде нее (ебаным рефлексом собаки Павлова) резко схлопнулось внутри. Ему опять нестерпимо холодно в этот чертов теплый мадридский апрель.        Она не разговаривала с ним уже три месяца после того злополучного видео, облетевшего всю школу. Игнорировала. Не отвечала на вопросы. Делала вид, что его не существует.        Как же это все его бесило! Потому что это ненормально – в апреле мерзнуть длинными спазмами до самых костей от одного ее взгляда.        – Ты ведешь себя, как посмешище, – тихо прошипела ему в спину Лу, останавливаясь около его застывшей фигуры. – Видел бы ты себя со стороны. Жалкое зрелище. Брошенные собаки так не глядят вслед уезжающей машине.        – Совсем, как ты сама, – огрызнулся ей в тон Гузман.        Со всеми своими проблемами он почти забыл про Лукрецию, что размазолила ему в последнее время глаза до красной марсовости. И по совместительству – главную виновницу этой дешевой школьной драмы, набирающей обороты с каждым днем.        На лице Лу проступила ядовитая усмешка:        – О, нет, Гузман, я никогда не была настолько жалкой, – она подошла ближе, до самого упора, касаясь своими длинными волосами его пиджака, и горячо зашептала ему в ухо: – Дам тебе совет, как некогда близкому другу: оставь ее в покое, не позорь себя окончательно. Ты для нее умер.        «Умер».        – Отвали от меня, Лу.        Он с силой сжал связку ключей в руках – так, что острая металлическая зазубрина рассекла кожу между большим и указательным пальцами. Неровная царапина наполнилась кровью, и алая, стекающая нить, прошлась по линии жизни на внутренней стороне ладони. 666        – Двойной Роб Рой, – сделал заказ Гузман в пустующем баре.        Омар настороженно посмотрел ему за спину, а после прошелся взглядом по сторонам. Гузман бы решил, что он кого-то потерял, но темные глаза у Шана влажно поблескивали тревогой. И, после пары секунд поисков, он все же достал из-под стойки стакан и начал делать коктейль.        Музыка в клубе оглушала, бит бил под кожей вибрационным пульсом. Свет в лазерных лампах бесконечно много мерцал, перебиваясь с красного на синий, сморгнул фиолетовым, а после замерз на твердой скуле Гузмана остывшим голубым неоном.        – Надя здесь, – сказал Омар, ставя перед ним готовый коктейль. – Не делай вид, что ты об этом не знаешь. Она не хочет тебя видеть и пришла сюда только потому, что знала, что ты не придешь. Поэтому, прошу, Гузман, уходи отсюда.        Все его чертово окружение делало все за нее, отшивало его раз за разом тоже.        – Ты не будешь мне указывать, что делать, – уже привычно ощетинился Гузман. Хорошо сбалансированные в стакане вермут и виски поглотились им в один длинный глоток.        Крепкий алкоголь на мгновение обжог его внутренности, плавя терпкий холод – но только на мгновение. Только на жалкую секунду. Ледяные нити уже начали лизать раскалившийся внутри алкогольный жар сверху вниз, слева направо, и Бог знал как еще…        Бог или Аллах, знали… Ага, как же! Как там было в этих священных писаниях: «каждой твари по паре»? Так почему же именно его пара так отчаянно сопротивлялась?        – Уж ты-то должен меня понять, – раскалился Гузман. – Сын Аллаха, который ради любви к мужику отрекся от семьи и веры. Мы не выбираем, кого нам любить, понимаешь?        – Моя сестра не любит тебя.        – Любит. Она любит меня, – процедил он сквозь зубы; слова слипались в злой ком у горла. И пусть весь мир это отрицает – он знал правду, и она это знала. – Просто… Просто я люблю больше, и она это понимает. Если бы мне хватило сил и равнодушия, как ей, смотреть на нее в школе, как на пустое место и делать вид, что все в порядке. Хотя ни черта не в порядке! Она бы так не делала. Но она знает. Знает, что она нужна мне больше, чем я ей. Что как бы она меня не динамила, я все равно буду с неебической скоростью крутиться вокруг нее. И ей просто плевать.        В темных глазах Омара плескалось что-то дико отдающее жалостью, и Гузман, запрокинув голову назад, хрипло захохотал. Громкий бит вторил ему, врезаясь и ширясь в пространстве клуба.        Он опять выглядел жалким, даже в глазах муслима-гея.        Он опять позорился.        Боже! Дай ему сил!        – Повтори, – отсмеявшись, кивнул он на свой пустой стакан. Скрученные, как мокрые тряпки, все эти месяцы чувства гнили внутри него и теперь требовали выхода: – Знаешь, Омар, что самое мерзкое?        Если уж и быть жалким, то до полного пьяного абсурда в кубе.        Шана поставил перед ним новую порцию коктейля и вопросительно изогнул кустистую бровь. Слушать болтовню пьяных клиентов – часть работы любого бармена.        – В моей жизни полный швах… – Гузман опять одним глотком осушил свой стакан и продолжил: – Семья разваливается, ублюдок, убивший мою сестру на свободе, но все это меркнет, понимаешь? Становится неважным, все сводится к Наде… К ее взглядам на меня, как на долбанное пустое место, к ее присутствию, к ее улыбкам… К ней. Разве это жизнь, Омар?        Но Омар не ответил, он напряженно смотрел на кого-то за его спиной и коротко качнул головой, будто предупреждая не подходить.        «Надя!».        Гузман рвано обернулся назад. Она стояла за его спиной. И он, наконец, встретился с ней взглядом. Долгим. Дольше всех тех коротких за все три месяца вместе взятых. И каждая секунда отдавалась сильным толчком крови в ушах.        На лице Нади – непривычная матово-красная помада с четким алым контуром, как по линейке, а на плечах лежали густые темные волосы, неспрятанные по обыкновению под платком. И она бесконечно переливалась, и мерцала, и отдавала разноцветными оттенками от неоновых ламп.        Она больше не притворялась равнодушной. И выглядела потерянной. Бесконечно потерянной. Совсем, как он.        Пара тварей по отдельности друг от друга.        – Надя, – его голос от бешенного перенапряжение охрип, сел, пропал, и ее имя вырвалось сиплым, неслышным шепотом.        Ее алые губы сжались в полоску, и она мотнула ему головой, отворачиваясь. Поняла, что это не школа, и тут он не будет играть по негласным правилам в ее жестокой игре. И на быстром рванном температурном вдохе голос Гузмана вмиг окреп и почти сорвался на крик:        – Надя!        Она вздрогнула, но не обернулась. Нелепо, путаясь на высоких каблуках, она продиралась сквозь танцующую толпу к выходу – прочь от него. Совсем как от чумного заразного.        Гузмана будто диким импульсом подбросило с высокого барного стула на ноги к ней. За его руку тут же мертвой хваткой вцепился Омар, что-то предупреждающе шипя ему в спину. Но Гузман лишь нетерпеливо отодрал со своего рукава его цепкие смуглые пальцы.        – Не вмешивайся, Шана, – почти рычание.        Он нагнал ее в два быстрых рывка, расталкивая волнорезом людей вокруг, и замер в нескольких сантиметрах, не решаясь до нее дотронуться. Следом замерла и она, будто чувствуя его, стоявшего прямо за ее спиной.        От Нади пахло совсем незнакомо: сигаретным дымом, лаком для волос, чужими неподходящими ей цветочными духами. А еще неуловимо, почти неразличимо – знакомым фруктовым шампунем. А еще от нее исходило спасительное для его продрогшей, заиндевевшей изнанки внутренностей тепло. Гузман тяжело сглотнул. Она так близко. В считанных миллиметрах от прикосновения. Лишь поддаться вперед, и его лицо утонет в мягкости ее волос, а если наклониться ниже, то можно губами прикоснуться к гладкому изгибу шеи.        – Я же сказала, что между нами все кончено, – не оборачиваясь бесцветно процедила Надя, вдребезги ломая его мимолетное наваждение, и холод опять сжал в кольцо все внутри. – Мы не можем быть вместе. То видео… Ты знаешь, какие из-за у него у меня были проблемы? Порченная репутация в школе, отказ комиссий в приеме на стипендию… А еще его чуть не увидела моя семья, Гузман! Ты не понимаешь, что рушишь мою жизнь?        Толпа вокруг бесновалась в такт быстрого музыкального бита, и лишь они двое в ней застыли напряженными, раскрашенными неоновыми вспышками изваяниями.        У него во рту совсем сухо. Ему хотелось бы пуститься в сбивчивую пьяную ересь про: «каждой твари по паре», а еще про то, что он больше не может без нее, что он мерзнет в ебучем апреле, что готов повыбивать зубы всем, кто на нее ехидно скалится в школе, что когда он видит ее рядом с Маликом, у него рвет крышу. Но не может ни черта из себя выдавить, потому что и так говорил это ей тысячу раз. Потому что ей плевать.        В голове крутилось лишь:        «Я люблю тебя».        Так просто и понятно, но только не Наде.        Боже, почему именно она?!        Гузману было нечего ответить на ее слова, было нечего ей больше предложить. Ведь все, что он мог – это заезженное до дыр «люблю тебя», и только.        Но все проклятие в том, что он заранее знал, что в ответ от нее не услышит ничего, кроме холода. Слишком уж долго он был навязчивым идиотом, слишком часто совершал под злыми эмоциями глупости, отравляя ими ее жизнь.        – Надя, пожалуйста, – хрипло попросил он ее, сам не зная о чем.        Она молчала целую вечность; за это время играющий в клубе трек успел смениться на более спокойный. Толпа вокруг них закачалась волнами, резонируя в глубоких вибрациях песни. Свет замерцал в концентрированно-белом и красном.        Ее плечи расправились, и она обернулась к нему вполоборота. Пульс током прошелся по его венам и завибрировал в грудной клетке пойманной птицей.        Лицо Нади не выражало ничего. Ультра-красные вспышки сделали бордовой ее красную помаду на губах и добавили винный отсвет в темные глаза.        – Гузман, почему ты не можешь оставить меня в покое?        – А ты? – хрипло вопросом на вопрос. – Зачем ты снишься мне каждую ночь, Надя?        Яркие губы изломанно дрогнули. Ее взгляд, направленный на него, отогрелся; матовый лед в радужках треснул, и наружу проступило ее тщательно скрываемое отчаяние с вишневым оттенком сильных заглушенных чувств.        Это тленное отчаяние во взгляде у них будто одно на двоих. Как смотреть в собственное кривое отражение.        – Ты пьян.        – Что это меняет?        – Ты не понимаешь, что говоришь.        – Я люблю тебя, Надя. И не могу больше притворяться, что это не так, как это делаешь ты. И этот факт не изменит алкоголь в моей крови или его отсутствие. Дай нам шанс. Я устал биться один за нас в этой войне с тобой. Ты этого не видишь? Я устал, – в его глазах отражалось что-то настолько изломанное в кровь, что Надя завороженно не могла отвести от него взгляда. – Устал. Устал. Устал! Я больше не могу видеть тебя каждый гребаный день в школе без возможности до тебя дотронуться и сказать пару слов. Мне легче бросить обучение, но зато перестать тебя видеть. Поэтому давай, Надя, отшей меня в свой самый последний раз. Обещаю, что больше не появлюсь в твоей жизни и перестану бесить всю твою радикальную исламскую семейку своей христианской физиономией. Хочешь, чтобы я навсегда исчез из твоей жизни?        – Нет, – полушепотом призналась Надя, как сознавалась бы в грехе.        А в следующее мгновение коснулась кончиками пальцев его покрасневшей щеки.        Из легких Гузмана вышибло разом весь воздух. Ее прикосновение было слишком неожиданным для него, давно забытым и опаляющим. Настолько чрезмерным, что ему одновременно хотелось и одернуться от ее касания, как от ожога, и прижать ее ладонь к своей щеке сильнее. Вдавить ее в свою кожу со всей силы. Оставить на себе ее след.        Алый туман в цвет мерцающего неона над их головами ширился в голове, жаркие импульсы желания ползли по венам, сжигая все на своем пути. Он слышал, как в висках стучала кровь.        Гузман подался вперед неосознанным рефлексом и промазал губами куда-то в уголок красного рта Нади, размазывая ее помаду. Мысли в голове пустые, без слов, без образов – они лишь вторили биту музыки, но тело действовало автоматически.        Он схватился за нее мертвой хваткой, прижимая к себе почти до хруста, чтобы собрать внутри себя и нее все разбитое воедино, соединить заново все нити. И рвано, не тая горящего внутри желания, поцеловал. Они пару раз, как в борьбе, стукнулись зубами, прежде чем поцелуй, углубляясь, стал долгим.        Они намертво вцепились в друг друга, как разлученные при рождении сиамские близнецы, и силой было не отодрать их друг от друга. Постоянно куда-то двигаясь, влеченные лишь желанием, они врезались в танцующих вокруг шаром от боулинга, расталкивая всех, как кегли. Все равно на недовольные окрики, главное – касаться, главное – трогать, главное – не разжимать пальцы.        Дверь в туалет, широко распахнувшись, громко стукнулась о косяк. Несколько, непонятно как проскочивших в клуб малолеток, врассыпную бросились вон. Когда дверь за ними, вибрируя, закрылась, биты музыки стали приглушенными.        Гузман посадил ее на раковину, возобновляя поцелуй. Влажный язык проехался по алым губам и скользнул внутрь, в глубину рта. Поцелуй был мокрым и яростным, с привкусом терпкой помады. Надя в его объятиях вибрировала и дрожала, как струна, а затем и вовсе дернулась в сторону, смазывая и прекращая поцелуй. Тогда он спустился ниже и стал жадно полуцеловать, полупокусывать ее шею с бешено бьющейся жилкой, и тонкие ключицы.        – Гузман, стой… прекрати… – услышал он ее дрожащий голос, как через плотную подушку, но не прекратил. Тогда она дернулась под ним сильнее, вырываясь: – Не здесь. Не так! Ты забыл, что случилось в прошлый раз? Гузман, пожалуйста!        Руки у него конвульсивно дрожали, мышцы болезненно свело, но он все же отпустил ее. Пульс подскочил до самых век, делая окружающее пространство ирреалистично вибрирующим.        – Что мы делаем? – спросила Надя, жмуря глаза и прикрывая пальцами опухший рот с размазанной алой помадой. – Мы опять совершаем одну и ту же ошибку… Это неправильно. Мы будем жалеть об этом.        Гузман, отстранившись, сжал края раковины по обе стороны от нее так, что побелели пальцы, а суставы мучительно заныли.        – Будешь жалеть об этом только ты! – зло выдохнул он. – Я никогда ни о чем не жалел, когда речь шла о тебе! Пожалуйста, Надя, только не сейчас... Не отшивай меня именно сейчас, когда ты смотришь и говоришь со мной впервые за три месяца. Это жестоко даже для тебя.        – Гузман, ты…        – Дай нам шанс. 666        Родителей сегодня не было. Такси с клуба подъехало к его пустующему дому за рекордно быстрое время.        Комната изливалась приглушенным полумраком от погашенных ламп, с холодно-бежевыми оттенками и вкраплением теплого дерева. В панорамном окне матово отражалась темнота с мириадами звезд и тонким серпом месяца на ночном безоблачном небе.        Абсолютная тишина после клуба казалась противоестественной. Исступленный пульс в ушах в ней оглушал. Давил на барабанные перепонки.        Надя в этой полутьме и тишине крепко-крепко жмурила глаза – так, что темные кончики ее ресниц подрагивали в такт рваному дыханию, когда Гузман кончиком языка чертил влажный узор по ее шее.        Совсем, как в детстве.        Будто если не видеть – то не считается за грех.        Она бесконечно кусала губы, собирая зубами жалкие остатки помады. Но когда он спустился ниже, обдавая жарким дыханием ее грудь, то не выдержала и разомкнула опухшие губы в беззвучном стоне.        Все происходящее для Гузмана – ирреалистично до изнеможения. Столько месяцев не сметь и перекинуться с ней и парой слов, а сейчас касаться, трогать, целовать, кусать, делать все то, что было так долго запрещено. Момент так краткосрочен и мимолетен, потому что этой ночью она не игнорирует его, не сопротивляется, не смотрит на него, как на пустое место; не повторяет сломанным приемником, какая они ошибка, и как будут потом жалеть. Потому что сейчас, в это самое мгновение, есть только она и он – пара воссоединившихся после долгой разлуки тварей на бежевом широком диване в его гостиной.        Мгновение такое хрупкое. Такое мимолетное. Гузману хотелось быть наживую впаянным в эту ночь, в нее, в эти крохи мгновений, когда он чувствовал жаркую наполненность внутри, склейку всех кровоточащих осколков, отсутствие холода.        Каждой твари по паре – и его наконец-то перестала с ним бороться, делая их цельными.        Он чувствовал жар от нее, мягкость тела, взвившиеся нити пульса под ее кожей, что сходились в грудной клетке в самом сердце. И поэтому снова и снова терзал ее губы длинными, изматывающими поцелуями, и не мог остановиться.        Ему казалось, что все происходило с невообразимой скоростью, неуправляемо – как падать вниз, сорвавшись с карниза многоэтажки. Это далеко не их первый раз, но крышу сносило, казалось, еще сильнее.        Надя под ним извивалась, тяжело и рвано дышала в изгиб его шеи, едва касаясь кожи губами, и беззвучно что-то шептала, молила. У Гузмана плыли черные круги перед глазами, и невыносимо сильно пересохло во рту. Ее руки, такие горячие, опаляли кожу на его спине, гладили плечи, оставляли розовые, местами кровоточащие царапины в стремлении прижать к себе еще сильнее, до самого упора, до полного соединения. Все внутри него отдавалось на ее прикосновения дрожащим предвкушением.        Еще пара нетерпеливо-температурных вдохов в его разгоряченную шею, и он почувствовал, как рука Нади, соскользнув со спины, протиснулась между их телами. Прикоснулась к его часто вздымающемуся напряженному животу. Замерла на секунду, будто проверяя собственные границы дозволенного, и спустилась ниже…        У Гузмана перехватило дыхание. Дрожь внутри стала почти нестерпимой. Он с хриплым стоном подался вперед, толкаясь в ее сжатые пальцы. Прикусил губу почти до крови, чувствуя, как под его разгоряченными веками вспыхивают разноцветные неоновые искры. Удовольствие, разливающееся лавой по всему телу, настолько острое и жаркое, что ему стало физически больно.        Нестерпимо.        Он уткнулся лбом в ее предплечье, пытаясь выровнять сбившееся дыхание, но ее пальцы все конвульсивно сжимались, вызывая все новые и новые волны вибрации под его кожей. Пространство активно смазывалось перед глазами.        Его рука также ожила, будто сама по себе: спустилась вниз по тонкой талии и оказалась между разведенных ног. Гузман знал ее тело гораздо лучше своего. Его рука неустанно гладила, надавливала, вытряхивала из нее стоны и приглушенные всхлипы, вязла в жаркой, обволакивающей влажности.        – Гузман, пожалуйста… – хрипло выдохнула Надя, будто не осознавая до конца о чем именно просит его.        Ее пальцы разжались, но он этого даже не заметил. Слишком сосредоточился на ней и ее желании. Надя под ним выгнулась под неестественным углом, тяжело, прерывисто дышала. Изнемогая от остроты ощущений, она рефлекторно сильно сжала зубами кожу на его плече.        Гузман ощущал, как она лихорадочно дрожала. Видел, как безумно отдавали жаром ее темные глаза. Чувствовал, как она впивалась зубами в его плоть все сильнее и сильнее, оставляя на коже плеча активно наливающийся бордовым кровоподтек.        Боль смешалась с удовольствием в равных пропорциях. И, сквозь удушающе-жаркий дурман в голове, он почувствовал, как тесно они были связаны друг с другом все это время. И эту связь уже не оборвать, как бы они не старались. Две половинки от одного цельного. И сейчас они так близко – этот момент единения бесценен.        Гузману бы хотелось выжечь это мгновение в своем мозгу, запомнить Надю именно такой, как сейчас: полностью отдающейся, страстной, живой, забывшей о смущении, строгой религии и семье. Не холодной, не игнорирующей, не говорящей колких слов, а, наконец, принадлежащей только ему.        Когда он полностью наполнил ее собой, все окружающее пространство стерлось, потеряло резкость и размылось мутными мазками перед глазами. Все стало неважным, весь мир сузился лишь до этой комнаты, до этого дивана, до них двоих.        Его рука крепко сжимала ее руку, их дыхание было одно на двоих: прерывисто хриплым, одинаковым был и бешенный пульс бивший по их венам. И не верилось, что когда-то было по-другому. Будто и не было долгих месяцев ее игнорирования.        Надя под ним шумно прерывисто дышала, чуть приоткрыв опухший рот. Когда внизу живота стало совсем нестерпимо и жарко, она запрокинула голову назад, обнажая шею и ключицы. Она дугой выгнулась в его руках. Ее темные ресницы дрожали в такт бешенному сердцебиению, но она все же видела, как за большими панорамными окнами сверкают вспышками мириады звезд.        Когда Гузман в очередной раз столкнулся с ее бедрами, вталкиваясь особенно сильным, резким рывком, Надя, не сдержавшись, сорвалась на тихий, почти беззвучный стон.        И тогда не сдержался уже он. Движения бедер стали все быстрее, все резче и грубее толчки. До того самого мгновения, пока внизу живота не разлился нестерпимый жар, пока все тело не свело острой, конвульсивной судорогой. Гузман замер, застигнутый отовсюду шелковой теснотой и горячей влажностью.        Он с большим трудом вдохнул в себя воздух, чувствуя уже затихающие спазмы внутри; он изнеможенно уткнулся лбом в ее влажное от пота плечо. Бешеное сердцебиение постепенно успокаивалось.        Надя мягко провела рукой по его голове. Он перехватил ее ладонь, движимый неожиданным рефлексом, и прижал к своим губам. Целуя и вбирая в себя ее запах.        Надя была теплой и такой родной, такой необходимой ему.        – Останься, Надя. Останься рядом со мной… Я не смогу больше без тебя.

The end.