Словами выжжено на коже

      «Эх, сейчас бы пельмешков бахнуть…»              Я с ненавистью, остервенело, почти до крови расцарапал предплечье, все ещё до боли пульсирующее проступившими на нем алыми буквами. Подсобка была не лучшим местом, чтобы залечивать раны, но другого выбора у меня не было.              Чёртовы надписи каждый грёбаный раз появлялись в самый неподходящий момент. И, как назло, они всегда касались еды, словно ничего другого в жизни не существовало.              Наскоро отерев мелкие капельки крови, я поморщился от резкой боли в области шеи. Руки сами потянулись расчесать горящую кожу под ключицей, а пальцы быстро расстегнули верхние пуговицы рубашки, являя миру следующее послание от совершенно незнакомого мне человека. Чтоб его за ногу и три раза негры!              «А ещё лучше вареников…»              Каких ещё вареников тебе захотелось, придурок? И что за дурацкая привычка думать о еде именно тогда, когда у меня разгар рабочего дня? Ах да, точно, приближается ведь время обеда, а значит с каждой минутой многозначительных сообщений о желании какого-то чувака поесть будет на моем теле все больше и больше.              Эта ебучая, как вся моя жизнь, особенность отравляла мне все существование. Никто уже и не помнил, в какой момент на нашей коже начали всплывать ничего не объясняющие отрывистые фразы с желаниями блядских незнакомых нам людей. Порой хотелось содрать с себя кожу, лишь бы никто не видел, что предназначенный мне вселенной человек — бездонная бочка, в которой бесследно пропадала вся возможная в этом мире еда.              — Гилберт, тебя ещё долго ждать?! — русая макушка Лизы неожиданно появилась в дверях.              Блядь, да почему так не вовремя-то?! За какие грехи мне на голову одновременно свалилось такое наказание в лице какого-то вечно голодного и ненасытного человека и вечно не вовремя появляющейся Лизы? Нет, конечно, Лиза была бы для меня более предпочтительным вариантом, и я бы даже женился на ней, если бы все в этом мире сложилось иначе. В конце концов с ней мы были знакомы с детства и я знал о ней буквально все: от того, когда ебал её тогда на вписке у Франциска, после которой пришлось тащить её без сознания домой, и до того, когда у неё пошли первые месячные. Так что я непременно встал бы перед ней на одно колено и протянул кольцо.              Если бы мне не нужно было ждать все эти ебучие годы, пока кто-нибудь не соизволит прибрать убогого меня к своим загребущим ручонкам.              Лиза многозначительным взглядом изучила всего меня, так что дико захотелось ей врезать. Конечно, она-то свою судьбу нашла довольно быстро. Там и искать почти не надо было — каждое желание этого очкарика было связано с театром или концертом. Нужно было просто тщательно проследить и вычислить своего суженого. И именно её охуенно тупой жених был тем фактором, который нагадил в наших с Лизкой отношениях.              — Оу, опять? — Лиза коротким кивком указала на свежепышущую надпись под ключицей.              — Нет, блять, снова!              Кажется, я рявкнул слишком громко, потому что Лиза покрылась какими-то красными пятнами и скрылась за дверью. Ну и плевать, что она обо мне подумает. Я слишком заебался терпеть это изо дня в день. Даже Людвигу повезло больше: все его надписи сводились к многозначительным «Ве». А мне достался грёбаный любитель пожренькать и поспать, судя по возникающим на протяжении всего дня надписям. И я был рад тому, что до него доходили все мои мысли по поводу нашей с ним связи и мои дикие желания съебаться нахуй из этой страны, а ещё лучше из этого мира в целом. Почему я всё ещё был в России? Ну, здесь дешёвый интернет, а за порно для дрочки, — ебал меня в этой жизни, увы, только универ, — с торрентов меня не посадят на пару лет. Хотя надо было быть конченым кретином или мной, чтобы качать порно с торрентов.              Нет, на самом деле, я был рад тому, что мой суженый, — чтоб его, блять, машина сбила, — так сильно все время чего-то желал. Я смог тщательно изучить его: начиная от предпочтений в еде и заканчивая интересными деталями о семье, которые в общем-то тоже касались в основном еды. Теперь я знал, что его старшая сестра готовит охуеннейший борщ, какого во всей России не сыщешь, а младшая хоть и готовит вкуснейшие драники, но… Младшую мой «ненаглядный» просто горячо желал видеть как можно дальше от себя. Забавная семейка. Не дай бог встретиться с ней.              Наскоро привёл себя в порядок и выскочил из подсобки холодное от кондеев помещение.              «Хочу нахуй домой.»              Старая покрывшаяся корочкой надпись на предплечье невероятно точно отражала мои внутренние желания в данный момент.              Около кассы уже столпилась приличная очередь, которую Лиза безуспешно пыталась разрулить в одиночку, пока я занимался самолюбованием в зеркало. Я едко усмехнулся, отточенным движением завязал фартук за спиной и грациозно, как мне показалось, подплыл к кассе, одарив нахмурившуюся Лизу обворожительной улыбкой.              — Что будете заказывать? — не глядя на покупателя, бросил заученную фразу и взял в руки черный полувысохший фломастер, которым вскоре предстояло пытаться хоть что-то начертить на картонном стаканчике.              Парень, — а я был точно уверен в том, что это парень, — почему-то сначала долго молчал и тяжело дышал, даже скорее обиженно? сопел, а затем неожиданно вывалил на меня всю информацию, которую обычно приходилось вытягивать из посетителей долгими вопросами и рассказами о том, почему наш кофе самый лучший в городе. На самом деле нет, наш ебучий кофе был таким же, как в соседней кофейне, каком-нибудь магазине или на рынке у Сарика. «Эппл» из мира кофе. Из хорошего только понты, милые «кавайные» кружечки и зарплата, которой хватало, чтобы запихнуть её во все дыры.              — Я бы хотел латте маккиато с малиной. Венти. На миндальном молоке. Для Ивана. Спасибо.              Я пожал плечами и резкими привычными движениями начал выводить на стаканчике пожелание клиента, как неожиданно руку прожгло огнём и на кисти начали проступать кривые и расплывчатые буквы, сообщающие мне об очередном желании моего «суженого».              «А ещё больше, мне бы хотелось Гилберта…»              Я даже воздухом подавился, выронив из рук фломастер. Какого хуя, спрашивается, происходит? На всякий случай ещё пару раз моргнул, пока не убедился в том, что надпись мне не привиделась и в ней упоминается имя великого меня, в данный момент являющегося лучшим, не побоюсь этого слова, сотрудником данного заведения общепита. Как говорится, сначала начальник смены, а затем — правитель всего мира.              Но нет, надпись всё так же пылала на моей бледной коже, покрытой несколькими слоями защитного крема — господи ёб твою мать, нахуя мне защитный крем в Петербурге? — а шум машин на проспекте за окном и раздающаяся из колонок музыка скрыли от меня ещё какие-то слова покупателя. Я просто безвольно глазел на надпись, с каждой секундой все больше въедающуюся в мою кожу. В ушах шумело, словно я сидел под куполом, а сердце бешено заколотилось в груди.              Через несколько долгих мгновений я смог найти в себе силы, чтобы поднять взгляд на так и стоящего передо мной клиента. На его лыбящуюся рожу и эти до одури темно-синие глаза — в искусственном свете кофейни они даже отливали лиловым оттенком. Я так и замер, залюбовавшись этим человеком, а затем мысленно отвесил себе пару пощёчин. Соберись, тряпка. Ты сильный и независимый. У тебя даже есть дома кот, который, каким-то чудом умудряется выживать рядом с тобой: а ведь даже кактус не выдержал и сдох через две недели пребывания в твоей холостяцкой берлоге-комнате, в которой вечно пахло сыростью из-за вечно протекающих деревянных перекрытий.              Ты слишком суров для всех этих сопливых историй о первой встрече своего соула.              Кто там сказал, что в момент, когда видишь своего соулмейта, у тебя внутри все расцветает, а в голове появляется приятный лёгкий звон? Кажется, Лиза об этом говорила. И возможно даже Людвиг. Так вот, это все ложь, пиздеж и провокация. Не было никакого звона, и внутри появилось лишь дикое желание пересчитать этому лыбящемуся во все свои виниры — а я был уверен, что таких родных зубов не может быть от рождения — русскому все оставшиеся у него зубы.              А в груди все равно пробивалось тёплое и домашнее чувство.              Что ж, Иван, я тебе такой латте маккиато обеспечу, так пенку взобью из твоих яиц — всю жизнь помнить будешь.              Кто знает, может это и есть любовь?