Бинты.

Снова.

       — Это вот так собираешься провалить экзамен?        — Нет, отец.        — Что с твоим вибрато? Руку! Худая и тонкая рука, словно лебединая шея, церемонно поднялась до уровня плеча, немного оголяясь в районе запястья. Тишина, которая стояла между двумя фигурами, создавала особенную атмосферу. Для тех, кто ни разу такое не переживал, было бы весьма пугающе, но не для того, кто подобное терпит изо дня в день. В более грубой руке чуть дернулась линейка, которая дрогнула из-за замаха.

Первый удар.

Где-то внутри себя хотелось выпустить болезненный выдох, но осознание ситуации просто-напросто не давало это сделать. Как жаль, что юноша прекрасно знал отца-садиста, который лютой ненавистью презирал своего же сына.

Второй, третий, четвертый и пятый.

Скрипач взглянул на собственную руку, которая была искалечена так, что и самому обычному ребенку не снилось. Порой в своей голове молодой человек ненавидел эту жизнь, но ничего не сделать, чтобы избавиться от тихого ужаса. Исполосованная красными линиями кожа неровно вырисовывала на себе палитру из кровавых оттенков: начиная от темно-фиолетового и заканчивая ало-бордовым.        — Ты хоть знаешь, сколько я в тебя вложил? Этот костюм, эта скрипка, это время, что я трачу на такую бездарность, как ты! Так ты хочешь мне отплатить? Прийти на экзамен, опозориться самому, опозорить меня.        — Нет, отец. Я тебя не подведу.

Снова удар.

В комнату зашла матушка, чью внешность Себастьян в глубине своей душой лелеял и нежно любил. Её выражение лица всегда такое тихое, невинное и спокойное. Рядом с ней ментально ощущается безмятежность и обычное материнское беспокойство за дитя. Только есть одно «но», когда этот ангел появляется поблизости с извращенным и грубым человеком, весь мир разрушается на сотни, а то и тысячи частей. На её лице читается многое: страх, неуверенность. Наблюдая такую картину внутри все сжималось до безумной боли, ведь самый младший член семьи ничего не мог сделать в защиту единственного человека, который его любит. В её дрожащих, хрупких и таких же тонких руках коробка с номером «37». Револьвер. Безумный папаша коллекционирует различные дорогие вещи, чтобы потом все отдать своим родственникам после смерти. Себастьян всегда задумался о том, если хоть что-нибудь достанется ему по наследству от отца, то решится ли в будущем Швагенваген продать? С чего такое в голове? До будущего ещё далеко, ничего гадать не надо. Как только от Густава прямо в лоб прилетел приказ о том, чтобы сын выкинул упаковку, ребенок вздохнул, взял несчастную вещь и, направившись к выходу, отвечает по типу: «Почему бы дворецкому не выполнять такую работу?» Видать мужчина посмел посчитать, что такой вопрос был грубостью и в целом дерзостью, из-за чего в спину острым ножом метнул вопрос, который может всплыть на экзамене. Остановившись около двери, юноша чуть задумался и ответил. Через секунду ощутил своим затылком осуждающий взгляд, после чего сам отвел глаза куда-то в сторону. Почему-то был уверен в том, что результат был правильный, но отец подумал иначе. Себастьян замер, он не знал чего ожидать от этого человека. Лицемерие? Злость? А может.. Очередной беспощадный удар, из-за которого скрипач может на завтрашнем экзамене лишиться возможности с эстетичностью довести игру на музыкальном инструменте?

Верно.

Снова эта боль особенно растекалась по руке от такого сильного шлепка. Благо можно сказать высшим силам «спасибо» за то, что сегодня таких унижений ребенок не будет ощущать. Так громко и с таким присвистом секундно пронесся удар, что даже лицо Себастьян вздрогнуло.

Он ушел в ванную.

Прямо на тонкое и фарфоровое тело сверху из душа лилась теплая вода. Если быть верным, она была не теплой, а скорее горячей, ведь в заперти душевой шторы стоял пар и вился вокруг подростка. Одной рукой уперевшись об вентиль с подачей воды и согнувшись в спине дугой, скрипач отчетливо слышал то, как внутри с необычной громкостью стучало сердце. В ушах был дикий звон, что мешал хоть как-то сосредоточиться на своей руке, на который уже появлялись новые прямые линии. Горячие капли попали на свежие раны, из-за чего уже самостоятельно безбожным комом вылетел хрип, сопровождаемый болью. Хотелось кричать, но ничего не сделать. Приходилось терпеть.

Уединение прервал поспешный стук в дверь, который состоялся из быстрых пяти кратких ударов.

       — Себастьян! Ты опять там ноешь? Или мне показалось?        — Нет, мама, тебе показалось. — в начале послышался глухой всхлип, а после с каким-то призрением ответил юноша, безукоризненно щурясь в сторону двери и зажимая запястье другой рукой от воды.        — Хорошо. Отец почти закончил осматривать твою комнату, надеюсь на этот раз ты там ничего не запрятал. После таких слов, которые мать редко кидала в сторону сына, Себастьян осознавал, что также ненавидел её, как и отца. Двоякая ситуация, ведь ранее молодой человек ловил себя на том, что его матушка до безумия идеальная во внешности, но сейчас он понял, что осуждает моральные ценности этого человека. Мать такая сложная в чтении. Её мысли сложно предугадать. Скрипач не оценил такой расклад. Он прекрасно понимал, что и матери по своему достается от главы семейства, но не так сильно, как ему самому.

26 мая, завтра экзамен.