О младших сёстрах и проблемах

Мадаре было четыре года, когда Изуна появилась на свет. Этого момента он ждал с нетерпением. Он мечтал о младшем брате, для которого сможет стать опорой и примером. Он предвкушал, как будет ставить ему удар, учить правильной стойке, бесшумной мягкой поступи, позволяющей тихо подкрадываться к врагу; покажет, как правильно ухаживать за оружием и концентрировать чакру, научит первой огненной технике. Не то, чтобы Мадара сам уже владел этим в совершенстве. Но у него было трое старших братьев, уже считающихся хорошими воинами. Они всегда охотно делились советами и помогали с тренировками, но будучи самым младшим, он всегда подозревал, что братья не воспринимают его всерьёз. Мадара, с их точки зрения, нуждался в защите и опеке, но сам хотел быть тем, кто станет защищать и опекать. Однако Изуна родилась девчонкой, чем поломала все далекоидущие планы. Зато мама, наконец, казалась спокойной. Верная дочь своего клана, она знала, какая судьба ждёт её сыновей, и рождение дочери как бы примирило её с предстоящими потерями. Теперь у неё была отдушина и с большим трудом обретённое душевное равновесие. Мадара же был обижен. Причём, почему-то на саму сестру — за то, что не родилась мальчишкой. Девчонки были в его понимании существами бесполезными. Первые четыре года приблизительно так и было. Изуна безропотно позволяла наряжать себя в красивую одежду, заплетать волосы в косы или укладывать в более сложные причёски. Она никогда ничего не требовала, не кричала и не закатывала истерик. Лапушка Изу-чан. Маленькая идеальная куколка. Принцесса клана. А потом всё переменилось. Мадара тренировался в одиночестве, используя в качестве полигона обширный участок леса, примыкавший к поселению клана. Он взбегал по дереву до середины ствола, отталкивался ногами и делал кувырок в воздухе, одновременно швыряя в цель (старое рассохшееся бревно) зажатые между пальцев кунаи. В мышцах ощущалась приятная усталость. Огненная чакра весело бежала по системе, то ускоряясь, то замедляясь. Где-то в душе, очень глубоко, всё ещё сохранялось сожаление, что ему не с кем нормально потренироваться. Двое из трёх братьев погибли в стычках с Сенджу, а с последним оставшимся была слишком большая разница в возрасте и силах — новые техники, которые тот периодически показывал, были связаны с додзюцу клана — шаринганом, а потому были Мадаре недоступны. Да и миссий у брата становилось всё больше, а свободного времени — всё меньше. Один из кунаев пролетел мимо цели — непростительная оплошность — и скрылся в кустах. Заросли тут же пришли в движение, среди зелени мелькнуло что-то светлое. Мадара напрягся, но сразу расслабился — там скрывалось что-то маленькое — енот или, может, барсук, — а вовсе не вражеский шиноби. Но, раздвинув ветки, он оторопел. На него внимательно смотрела Изуна, сидевшая прямо на земле. В крохотных ручках был зажат улетевший кунай. Сердце пропустило удар. Мадара обладал слишком живым воображением, поэтому в ярких красках представил, что только что могло случиться. Слава Ками, сестра оказалась цела. — Что ты здесь делаешь? — недовольно спросил он, поднимая её на ноги. Светлое кимоно изрядно запачкалось, толстая коса, перекинутая через плечо, слегка растрепалась. Изуна проигнорировала вопрос. Её взгляд был направлен на зажатое в руках оружие, а выражение глаз было каким-то непривычным. — Отдай кунай, — уже мягче произнёс Мадара. — Поранишься. Но сестра подняла на него сияющий взгляд и покачала головой. — Он красивый. Хочу себе, — при этом она так очаровательно улыбалась, что он на секунду оторопел. — А ты научишь метать его в цель? — Зачем тебе? Ты же девчонка! — Мадара демонстративно фыркнул, хотя просьба сестры всколыхнула что-то внутри. Быть может, те самые ожидания, которые были у него когда-то до её рождения. — Ну и что? — Изуна хлопнула глазами, явно не понимая. — Ну и то, — Мадара говорил спокойно, но с любопытством ждал её реакции, даже не пытаясь забрать оружие, которое она определённо не собиралась выпускать из рук по своей воле. — В первом же бою враг ухватит тебя за косу, и ты распрощаешься с жизнью. — Тогда я не буду девчонкой, — с самым серьёзным выражением лица, которое может быть только у детей, произнесла Изуна. И он даже ахнуть не успел, как тяжёлая коса упала на землю, срезанная кунаем почти у самого корня. Он разглядывал лежащие на зелёном травяном ковре волосы и думал о том, что мама его прибьёт. Но почему-то сейчас это казалось абсолютно неважным. Следующие два года были, наверное, лучшими в его жизни, даже несмотря на то, что последний брат тоже погиб. Зато Изуна ходила за ним хвостом, перенимала повадки, одевалась в мужскую одежду и внимала каждому слову. Мадара был счастлив. Он с удовольствием заботился о сестре, учил всему, что знает и клятвенно обещал самому себе, что убережёт её от любых опасностей. Когда выяснилось, что Изуна шпионила за ним по приказу отца, Мадара почувствовал себя преданным. Он уже знал, кем является мальчишка, с которым так сдружился. Возможно, поэтому и смог поделиться с ним тем, что накопилось в душе — мечтами о мире, в котором сестра будет в безопасности. Идея совместной деревни не казалась чем-то невероятным, когда выяснилось, что о мире мечтает не только он. Но тогда его мечты разбились о реальность. Горечь в душе была достаточно сильной, чтобы какое-то время вовсе с Изуной не общаться и даже прекратить совместные тренировки. Правда, хватило его ненадолго. Он слишком сильно любил сестру, чтобы с ней не разговаривать, а отсутствие тренировок делало её более уязвимой, чего он и вовсе не мог допустить. К тому же, Изуна не хотела ничего плохого, просто боялась, что с ним что-то случится. И это он тоже понимал. Мадара попытался с ней помириться. И с удивлением понял, что сестра тоже обижена. Сестрёнка была натурой непосредственной и долго обижаться не умела, поэтому он считал, что она быстро успокоится. Оказалось, ошибался. Изуна, при желании, могла быть очень упрямой. Спустя время, показавшееся Мадаре вечностью, когда его уже порядком беспокоила сложившаяся ситуация, выпутаться из неё практически без потерь помог случай. Они с отцом вместе были в Танзаку. Таджима занимался своими делами (в которые детей предпочёл не посвящать), а Мадара с сестрой отправились гулять по торговому кварталу. Изуна, хоть и вертела по сторонам головой, особо ничем не интересовалась. Мадара же с тоской думал о том, что её обида как-то уж сильно затянулась. Тренировки в одиночестве его угнетали, да и, чего уж греха таить, хотелось похвастаться способностями своих глаз. Пусть его новоприобретённый шаринган и был всего с одним томоэ. Глубоко уйдя в свои мысли, он даже не заметил, что сестрёнки рядом нет. Она обнаружилась у прилавка с всякими девчачьими мелочами: лентами для волос, заколками, плетёными браслетами, кулонами и подвесками. Изуна подобными штучками никогда не интересовалась, но сейчас вертела в руках изящную шпильку с раздвоенной ножкой — хираути. Плоский закруглённый декоративный элемент представлял собой рисунок из переплетающихся виноградных лоз. Мадара знал, как называются эти заколки только потому, что мама носила подобные, только с моном клана Учиха. —Как красиво, — мечтательно произнесла Изуна, гладя пальцем серебряную ножку. — Хочу такую… И, очаровательно улыбаясь, посмотрела на брата. Вещица действительно была красивой, это даже он, далёкий от эстетики, готов был признать: качественный металл, тонкая ручная работа. Цена, правда, кусалась — он отдал все имеющиеся с собой деньги, хотя собирался потратить их в оружейной лавке. Но Мадару затопила такая волна облегчения от того, что сестра снова с ним разговаривает, что на такие нюансы он предпочёл махнуть рукой. Он даже не стал спрашивать, зачем вообще нужна эта заколка, если волосы у Изуны по-прежнему короткие. Какая, в принципе, разница, если она больше не обижается? Изуна действительно оттаяла. Их отношения вернулись на прежний уровень, и даже стали крепче. Да и совместных тренировок тоже стало больше, как будто сестра поставила себе цель переплюнуть брата. Мадара постепенно успокоился. Всё шло своим чередом, пока спустя полгода они снова не оказались в Танзаку. На этот раз Изуна хотела дорогущий набор кистей для каллиграфии. На вопрос, зачем ей кисти, если она не занимается каллиграфией, сестра ответила лаконично: — Красивые. Хочу забрать себе, — и очаровательно улыбнулась. Если бы Изуна ныла и канючила, как другие девчонки, или пыталась требовать, он бы никогда не пошёл у неё на поводу, несмотря на всю свою любовь. Но в её больших чёрных глазах было столько восхищения увиденной вещью, а весь вид был таким очаровательно-милым, что он сдался. И купил абсолютно ненужные кисти. Наверное, ему всё-таки не следовало этого делать. Бывшая в остальное время «своим парнем», сестра теперь неуловимо менялась, когда речь заходила о красивых вещах. Причём критерий для оценки действительно был один — красиво или нет. Все попытки Мадары намекнуть, что есть и такая штука, как функциональность, разбивалась о глухую стену непонимания. Функциональность она признавала только по отношению к оружию. В остальных случаях она просто говорила: — Но это же красиво. Хочу забрать себе. Однажды он всё-таки рискнул ей отказать. Тама-кандзаси с шариком из нефрита стоила слишком дорого, поэтому даже очаровательная улыбка Изуны и её печальные глаза не помогли. К чести сестры, она не стала устраивать истерик, а просто кивнула, соглашаясь с его аргументами. Мадара успокоился. И, как оказалось, зря. Вечером того же дня он застал Изуну любующейся двумя заколками с нефритовыми шариками. На его вопрос, как они оказались у неё, она спокойно ответила: — Забрала. Они же такие красивые, нии-сан. Отойдя от шока, Мадара пообещал себе, что отныне будет покупать всё, что его сестрёнка захочет. Не хватало ещё, чтобы наследница клана занималась — даже произносить неприятно — воровством. После этого он уже не спрашивал, зачем ей нужна очередная, с виду абсолютно бесполезная мелочь. Он просто давал сестре то, что она хочет. Благо, что подобные просьбы она высказывала нечасто. И, тем не менее, к тому моменту, когда Мадаре исполнилось двадцать пять, а Изуне — двадцать один, в их доме скопилась масса красивых, но с его точки зрения ненужных вещей: красивые заколки для волос, всех видов, которые только можно представить; праздничные кимоно (зачем Изуне кимоно, которые она с четырёх лет не надевала, Мадара уже понять даже не пытался); фарфоровые фигурки и статуэтки; фарфоровая же посуда — чашечки, тарелочки, блюдца; картины и гравюры; и даже доска для сёги с изумительно вырезанными фигурами (стоит ли говорить, что Изуна сёги не интересовалась? Она знала правила и умела играть, но никогда не могла высидеть всю партию до конца). Кисти для каллиграфии так и лежали на полке нераспакованными. Сама Изуна тоже начала меняться: она снова отрастила волосы, хотя и подкалывала их тщательно перед боем, чтобы не искушать врагов; да и привычная одежда клана смотрелась на ней совсем по-другому — более красиво. К тому же Мадара подмечал и другие изменения в поведении сестры. Битвы с Сенджу случались всё чаще, и после этих битв Изуна вела себя всё страннее. Она стала рассеянной, пропускала удары на тренировках, часто сидела на одном месте, глядя перед собой невидящими глазами — мысли её в тот момент были очень далеко. А в последнее время сестра взяла за привычку просто валяться на траве, щурясь на солнце. И всё бы ничего, но то мечтательное выражение на её лице, которое появлялось в такие моменты, заставляло Мадару нервничать ещё больше, чем все остальные её заскоки, вместе взятые. А эта предвкушающая улыбка, которую он заметил перед сегодняшним боем? Брр… Сама битва не предвещала беды. Тобирама Сенджу, который никогда не делал скидок на то, что Изуна была девчонкой (к его счастью; Мадара знал сестру слишком хорошо, чтобы представить, в каком бешенстве она будет, если почувствует хоть намёк на снисхождение), гонял её по полю боя с подозрительным упоением. А иногда она гоняла его. На фоне странного поведения Изуны Мадара даже начал подозревать, что между этими двумя есть что-то большее, чем простое желание поубивать друг друга. Тобирама, к слову, тоже пребывал в расстроенных чувствах. Учиха была тем противником, который держал его в тонусе и заставлял развиваться, совершенствуя мастерство. Вот и сегодня он собирался продемонстрировать ей своё новое изобретение, втайне убеждённый, что только эта заносчивая девица сможет по достоинству оценить масштаб его задумки. Если выживет, конечно. Но Изуна постоянно отвлекалась на какие-то посторонние мысли. А потом и вовсе, буркнув себе под нос что-то подозрительно похожее на: «Хватит. Надоело!» — остановила бой, швырнув меч в камень с такой силой, что тот раскололся пополам. Тобирама от неожиданности даже не попытался воспользоваться подвернувшейся возможностью. И вовсе не потому, что Мадара, заметивший взбрык сестры, грозно поглядел на альбиноса и произнёс одними губами: «Дёрнешься — убью!». Просто он был слишком ошеломлён. Так и застыл, пытаясь переварить случившееся и найти разумное объяснение явно неадекватному поступку. Хаширама Сенджу тоже застыл. Вряд ли он подозревал, к чему всё идёт, иначе не стоял бы так спокойно. Скорее, собирался воспользоваться подвернувшейся возможностью и снова произнести речь о необходимости забыть старую вражду и заключить долгожданный мир. Должен же его друг внять голосу разума, в конце концов? Но сказать он так ничего и не успел. Изуна, сияя восторженными глазами, разглядывала Хашираму так, будто видела его первый раз в жизни. Потом она очаровательно улыбнулась и мечтательно протянула: — Красивый. Хочу его себе! Мадара хмыкнул. Кажется, никакие речи о мире Хашираме больше не понадобятся.