Чудовищное наследие

Лили Эванс знает, что проклята. Она буквально физически чувствует, как отголоски древнего зла текут по её венам, причиняя невыносимую боль. Она не знает, когда это началось и сколько поколений женщин в её семье страдали от этого жуткого проклятья. В гриффиндорской спальне только у её кровати всегда плотно задернут полог и наложена куча заглушающих чар, потому что иногда наступают ночи, когда она просыпается в холодном поту и вопит от дикой боли. Ей кажется, что под её кожей кто-то живёт. И с каждым годом он становится всё сильнее и сильнее, постепенно пробуждается от долгой спячки и стремится вырваться наружу. Обычно она может это контролировать, но с каждым прожитым годом это становится все труднее. Когда она противится этому, её кожа начинает нестерпимо зудеть, словно кто-то решил подшутить над ней и в тайне подсыпать чесоточного порошка. Лили впивается ногтями в кожу и неистово чешется, совершенно наплевав на боль и кровь, забившуюся под ногти. В такие моменты ей кажется, что она готова самолично освежевать себя, лишь бы её глаза больше никогда не видели этих грязно-болотных чешуек на некогда белоснежной коже, пробивающихся сквозь слой эпителия, словно прошлогодняя трава сквозь снег во время весенней оттепели. Иногда она не выдерживает и тогда происходит это. Она превращается. Её будто выворачивает наизнанку и чудовище внутри завладевает её телом и разумом. Лили Эванс больше не существует, есть только большая гремучая змея, медленно сворачивающая кольца своего хвоста на мягкой перине, укрытой красным покрывалом с золотым львом по центру. Лили Эванс знает, что она проклята, и с каждым разом примириться со своей участью становится все тяжелее. В этом она совсем не похожа на мать. Кэролайн была смиренной. Она приняла проклятие и пыталась научиться с ним жить. Для неё это было похоже на некий ритуал единения с природой и внутренним зверем, наполненный отголосками тотемизма древних славянских волхвов. Кэролайн была немного сумасшедшей, потому что только сумасшедший человек решиться завести ребёнка и оставить ему в дар такое чудовищное наследство. Возможно, она легкомысленно верила в то, что у неё родится мальчик, возможно, просто животные инстинкты продолжения рода взяли верх — Лили не знает. Да и, по правде говоря, не хочет знать. Она не хочет знать ничего о том, что ждёт её в ближайшем будущем. Потому что боится, что рано или поздно наступит момент, когда её мозг тоже начнёт размягчаться и она тоже слепо поверит в то, что все может быть хорошо и цикл проклятье завершится на ней. Потому что боится, что ей тоже придётся оставить своего ребёнка в чужой семье. О том, что она не родная, Лили узнала в девять лет. Внезапно кошка, её любимая пушистая рыжая Керри, которая часто бродила вокруг их дома, иногда набирась смелости и перебираясь через ограду, пока родители не сдались и не решились оставить её, глядя в две пары умоляющих зелёных глаз, обернулась женщиной. Её лицо намертво отпечаталось в памяти Лили, потому что ей довелось увидеть его лишь единожды в тот злополучный воскресный день, когда вся семья была на службе в церкви, а ей нездоровилось. Она лежала в кровати, крепко обнимая мурчащую любимицу, как вдруг почувствовала, как шерсть стала постепенно исчезать, буквально утекать сквозь пальцы, а мурчание сменилось хриплым натужным дыханием. Лили открыла заспанные глаза и не сумела даже закричать от удивления, обнаружив рядом с собой совершенно нагую рыжую женщину. У неё было овальное вытянутое лицо с острыми выпирающими скулами, поразительно похожее на кошачье. Лили ошеломленно наблюдала, как крылья её прямого носа периодически раздувались, когда она втягивала воздух с лёгким свистом, совсем как её Керри, когда крепко спала. Лили кажется, что она все ещё спит, но женщина ласково проводит рукой по её волосам и слегка поигрывает локонами, как часто любила делать Керри своей мягкой лапой. — Это уже началось, — медленно приносит она глухим голосом и хмурится, словно силясь вспомнить человеческую речь. — Что началось? — спрашивает завороженная Лили, глядя в зелёные глаза с вертикальным зрачком. — Цикл… От матери к дочери… — она говорит сбивчиво и туманно, пытаясь объяснить, что происходит, и Лили ей верит. Потому что с ней уже происходили странности, потому что кошка, враз ставшая женщиной, лучшее доказательство существования магии. И когда все возвращается на круги своя, а кошка вновь становится кошкой, девочка просто не может списать все на сон и разыгравшееся от температуры воображение, потому что на её ноге уже выступили несколько чешуек. Странности начинают происходить с завидной регулярностью. Она то заставит вновь распустится безнадёжно убитые солнцем цветы, то заколдует чашки отплясывать чечетку. Мистер и миссис Эванс её за это боготворят, Петунья начинает тихо ненавидеть, но Лили это мало заботит. Вся её жизнь сомкнулась на кошке, которая с каждым днем дичает все больше. Прежде никогда не отходившая от неё Керри, теперь предпочитает шкафы и корзину для белья месту на её кровати или коленях. Она порой раздражённо шипит и бьёт лапой с острыми когтями, когда Лили хочет её погладить. Если раньше она благосклонно разрешала трогать себя за хвост, то теперь она неистово виляет им, как дикое животное, защищающее свою территорию. Пару раз Керри выходит на улицу и пропадает на несколько дней, Лили сидит на крыльце до поздней ночи и неустанно зовёт её домой, пока приёмные родители силком не укладывают её спать. А когда кошка все же возвращается и радостная Лили кидается к ней и подхватывает на руки, Керри визжит и вертится ужом в её руках, вспарывая кожу острыми когтями. Лили запирается в своей комнате и ревёт в подушку, прижимая исцарапанные в кровь руки в груди. Керри всегда была для Эвансов как часть семьи, но только Лили знала, что это на самом деле так и было. Это так странно осознавать, что всю твою жизнь у тебя было две матери — родная мама-кошка и приёмная-человек, но наличие двух матерей совершенно не умаляет боли от потери одной из них. Марта Эванс успокаивающе гладя её по голове и содрогающимся от рыданий плечам. Она ласково шепчет, что с Керри все будет хорошо, что она просто старенькая, вот и не хочет больше играться, что если Лили принесёт ей что-то вкусное и пообещает быть с ней повежливей, то Керри больше не будет злиться. Лили от этих слов рыдает пуще прежнего, потому что она понимает, что проблему не решить парой кошачьих лакомств. Успокаивается она только тогда, когда Джордж Эванс намертво заколачивает кошачью дверцу на входной двери. Так проходят несколько лет, а потом ей приходит письмо из Хогвартса, а вслед за ним и Минерва МакГонагалл, чтобы сопроводить в Косую Аллею за покупками к школе. Родители светятся от счастья, Петунья ходит мрачнее тучи, а у Лили зажигается искорка надежды, что в этой школе ей помогут, что маги смогут вылечить её мать. Они все идут за покупками в магический квартал, кроме Петуньи, которая запирается в своей комнате и наотрез отказывается выходить. Лили не находит себе места от счастья, она возбужденно подпрыгивает и глазеет по сторонам, с детской наивностью полагая, что ответ будет скрываться в первой попавшейся магической книге. До самого возвращения домой улыбка не сходит с лица Лили, но когда она, окрыленная надеждой, влетает в дом и зовёт Керри, чтобы поделиться новостью, пускай она даже не поймёт ни слова, кошки дома не оказывается. Улыбка медленно сползает с лица девочки, превращаясь в тревожную гримасу ужаса. Она обыскивает весь дом, заглядывает в каждый ящик, зовёт её, под конец срываясь на крик. — Петунья! Петунья!!! Керри у тебя? Ты не знаешь, где она? — Лили колотит в дверь, ведущую в комнату сестры. — Нет, и я не обязана следить за твоей Керри! — раздаётся раздраженный окрик по ту сторону двери. — Купишь себе новую, ведьмам больше походят чёрные кошки! — Я не хочу новую, я хочу свою Керри! — в голосе Лили сквозь самая настоящая паника, и она не обращает никакого внимания на брошенную в её сторону шпильку. — А знаешь, чего я хочу? — дверь резко распахивается и Лили отступает на пару шагов от разозленной Петуньи. — Я хочу, чтобы хотя бы раз ты спустилась с небес на землю и почувствовала на своей шкуре, что вселенная не обязана исполнять все твои дурацкие прихоти! У тебя есть все и даже больше, а ты только и делаешь, что треплешь всем нервы, ревешь, устраиваешь истерики без причины и носишься со своей кошкой, как с писаной торбой! Мне иногда даже кажется, что она тебе роднее нас! Может ты её настолько достала, что она предпочла улицу твоему обществу, я даже ей завидую — нам-то некуда от тебя деться! С каждым брошенным в злобе словом Лили отступает назад, пока не упирается спиной в стену коридора. В глазах стоят слезы обиды, но она не может выдавать их себя ни слова. Что она скажет? Что Керри на самом деле её проклятая родная мать, медленно теряющая человеческий разум? Что она хочет спасти её, поэтому не отпускает от себя на улицу? Девочка готова уже убежать прочь, подальше от злой, ничего не знающей сестры, но вдруг замечает царапины на руках Петуньи. — Это… Это ты её выпустила, да? — Ей будет лучше на свободе, — коротко бросает Петунья, даже не думая оправдываться. — Хоть раз задуши свой эгоизм и подумай о том, что будет лучше для других. Лили медленно сползает по стене на пол, смотря невидящим взглядом вслед удаляющейся сестре, пока за ней с грохотом не захлопывается дверь. — Я думаю… — тихо шепчет она в пустоту и утыкается лбом в колени. Её не покидает чувство, что Керри она больше не увидит. Как и несколько раз до этого, история повторяется по кругу. Лили целый день сидит на пыльном крыльце и ждёт, напряжённо вглядываясь в щели забора в надежде вновь увидеть мать. Но ни через день, ни через два Керри не возвращается. Лили ничего не ест, а когда родители отправляют её спать, она не может сомкнуть глаз и сидит на подоконнике, глядя на улицу и пытаясь различить яркое рыжее пятно в сумерках, но не видит ничего. На четвертый день она не выдерживает и идёт её искать, хотя понимает, что это глупая затея. Лили бродит по знакомым улочкам, утирая крупные капли пота со лба, поступившие от палящего июльского солнца, и выискивает взглядом знакомый рыжий хвост. — Тьфу, опять двадцать пять! И куда только контроль за животными смотрит? Так, глядишь, это зверье и за людей скоро примется! — девочка поворачивает голову в сторону раздосадованного дворника, прислушиваясь. — Ну, а что ты хочешь? — отвечает ему второй мужчина и затягивается. — Пока жалобу не подадут, никто и не почешется. Делать им нечего, кроме как этих бродячих псов выискивать — они же, твари, днем забьются куда подальше, а ночью на охоту выходят, а кто тебе ночью будет с сачком бегать? — Да ясно, что никто, — бухтит первый и потирает затылок. — Животинку только жалко, уже третья кошка за этот месяц. — Ага, причём не абы какая, видно, что домашняя была, вон мех какой густой, рыжий, точно лиса. Да и ошейник есть… Эй, девочка, ты чего? Мужчина замирает с сигаретой, так и не донеся её до рта, когда замечает Лили, у которую потряхивает от ужаса. Девочка не отвечает, сорвавшись с места, она бежит прочь, не разбирая дороги. Пелена слез застилает обзор, но ей плевать на это. Она не может, не хочет верить в то, что только что услышала, в глубине души все ещё тлеет надежда, что это не Керри, что это просто другая рыжая кошка с ошейником, что все это просто кошмарный сон. Она бежит долго, пока не забегает на пустырь, куда ей строго-настрого запретили ходить. Лили падает на колени, совершенно не заботясь о том, что разбивает их в кровь об острый гравий. Она кричит. Громко, надрывно, как может кричать только дикое животное, задрав голову вверх, словно пытаясь докричаться до неба. Она плачет. Так сильно как никогда ни до ни после этого. И именно тогда это случается впервые. Человеческая кожа покрывается чешуей, и это так больно, словно её изнутри прокалывают острые шипы, но Лили благодарна за эту боль, потому что физические страдания хоть как-то заглушают душевные. Затем начинают ломаться кости и девочка окончательно теряет человеческий облик, превращаясь в змею. Цикл запускается по новой, как осень сменяет лето, как одно животное сменяет другое по китайскому календарю. Кошка умирает — змея рождается. Лили Эванс знает, что проклята. Она — маледиктус. Женщина-змея, которая вот-вот навсегда лишиться человеческого облика, а затем и разума. Она не знает, сколько ей осталось, но она точно знает, что не хочет с этим мириться. Это невыносимо жить в постоянном страхе, поэтому, если лекарства от этого проклятья не существует, то уж прожить отмеренные ей годы, как она того пожелает, ей уж точно никто не сможет запретить. И именно когда эта крамольная мысль закрадывается в её разум, Лили обращает внимание на Джеймса Поттера, упорно добивающегося её расположения на протяжении нескольких месяцев. С ним проще. Он живёт сегодняшним днем, делает то, что ему вздумается, наплевав на правила и порядки, и, кажется, действительно любит её. Они гуляют по ночам, прогуливают уроки, курят маггловские сигареты и пьют купленный в Хогсмиде огневиски. Лили кажется, что её вторая натура бешеной оторвы нравится Джеймсу ещё больше, он смотрит на неё влюбленными глазами, а Лили понимает, что это больше, чем простое увлечение легкомысленного парня, и это её пугает. Она боится, что рано или поздно он захочет создать с ней семью. Понимает она это, когда ночью, засыпая в обнимку на подушках в Выручай комнате, чувствует заклятье, снимающее мерки с её безымянного пальца. И тогда Лили становится до чёртиков страшно, потому что она боится, что узнай он о её проклятии, тут же оттолкнет и растопчет уже успевшее зародиться в её груди ответное чувство. Чувство, которое она зареклась испытывать ещё в детстве. Лили Эванс понимает, что любит. И понимает, что эта любовь постепенно перерастает в ещё более губительное чувство — надежды, что все может быть хорошо. Дальнейшие события тонут в калейдоскопе ужаса, криков, крови и смертей. Начинается война, сторонников Тёмного лорда с каждым днем все больше и больше, и магов накрывает обухом всеобщего отчаяния. Отчаянье Лили другого толка. Она не боится умереть, но она приходит в ужас, когда несколько дней подряд её тошнит не переставая и нарушается цикл. Даже маледиктус внутри неё ведёт себя смирно, словно присматриваясь к чему-то чужеродному в её теле. Лили Поттер понимает, что беременна. Лили Поттер узнает о пророчестве, связанным с её ещё нерожденным ребёнком. В суть путаных слов и предзнаменований она не вникает, ей достаточно самой сути, что её ребёнок станет мечом возмездия, залогом победы в войне, но на чьей стороне он будет — неясно. Лили Поттер понимает, что это конец. Она замкнута не то что между молотом и наковальней — её обступили со всех сторон, и она в кой-то то веки прислушивается к зверю внутри себя. Она сбегает. Бежит прочь от любимого мужа, прочь от директора и его увещеваний о всеобщем благе, прочь от войны. И судьба благоволит ей, ноги приводят её в Грецию в храм богини Гекаты, надёжно укрытого древними чарами от маггловских взглядов. Служители позволяют ей остаться и наконец-то Лили может почувствовать себя хоть немного в безопасности. Ровно до того момента, пока ребёнок под сердцем не даёт знать о себе. Страх вновь возвращается и путает мысли бедной девушки. Последнее, что она хочет — это чтобы ребёнок повторил её судьбу. Лили молится. Молится до потрескавшихся губ и синяков в ноющих коленях. Она взывает к трехликой богине денно и нощно, вымаливая у неё защиты для своего чада. И в какой-то момент Геката откликается на её мольбу. — Подобное высекается подобным, — звучит в голове Лили низкий голос, а перед глазами встаёт плотная пелена тумана. — Проклятье снять нельзя, но можно заменить на другое. Лили кажется, что воздух вокруг неё становится густым и липким, словно она попала в паутину гигантского акромантула. — Она не станет зверем, но и не будет человеком. Она будет жить долго, дольше, чем кто-либо до неё и после неё. Она будет жить со мной в этом храме и служить моей воле и даровать бессмертие всякому, кто вхож сюда. И тебя она им одарит, дитя, ты не умрёшь в змеином обличьи. Наваждение спадает, а Лили падает обессиленная на каменные плиты у подножья обелискового изваяния богини и спит беспробудным сном до самого утра. Девочка рождается спустя несколько месяцев. Она совершенно здоровая, пухленькая, с чёрным пушком на голове и крикливая. Единственное, что отличает её от других детей — это то, что она не открывает глаз. Её глаза словно закисли от рождения, и как обитатели храма не силились открыть их при помощи магии, все было безрезультатно. Девочка воспринимает мир только наощупь, но это не мешает ей радостно улыбаться, когда она чувствует тепло материнских рук. Лили нарекает её Сесилией. Слепой. Потому что слепота взамен на проклятье маледиктуса — это самый настоящий дар. То, что что-то не так, Лили понимает не сразу. Она сидит в тени раскидистого дерева возле небольшого водоёма с белыми кувшинками на водной глади и кормит свою малышку. Внезапно девушка вскрикивает от резкой боли и с ужасом видит, как рот Сесилии окрашивания в красный от крови. Она отнимает ребёнка от груди и непонимающе переводит взгляд с двух кровоточащих точек вокруг соска на заходящуюся в плаче крошку-дочь, во рту которой наметились четыре острых клыка. Но ведь ей же всего два месяца! Зубы у детей так рано не режутся, правда ведь? Волосы Сесилии тоже растут до неприличия быстро. Ей всего четыре месяца, а чёрная пышная грива уже разрослась во весь её рост и даже больше, и её не берут ни обычные, ни магические ножницы. Лили напряжённо выдыхает и пытается их расчесать, но в какой-то момент и это становится невозможным. Чёрные шелковистые волосы делятся на пряди и сплетаются между собой. Порой Лили кажется, что они живут отдельной жизнью. Убеждается она в этом, когда, склонившись над кроваткой Сесилии, один из чёрных локонов плотно обвивается вокруг её запястья, царапает кожу чешуей и яростно шипит. Из головы Сесилии растут чёрные ядовитые змеи. Лили в отчаянии. Она даже не может подойти к своей дочери — змеи сбиваются в плотный клубок и шипят, капая ядом на одеяльце. И Лили предпринимает отчаянную попытку — она обращается. Видя перед собой гремучую змею, чёрные аспиды замирают. — С-сшмея… — Нас-сша… — Одной крос-сви… И они расступаются перед ней. Лили заползает в колыбель, обнимает свою дочь тугими кольцами, а когда та начинает ворочаться и плакать, то она трясёт перед ней своим хвостом точно погремушкой, и Сесилия успокаивается. — Ты любис-с-сшь хозяйку? — спрашивает у неё одна из змей. — Её с-сзовут Сес-с-силия… — шипит Лили в ответ. — Я её ма-ама-с. — Крас-сивое имя… — вторит ей другая змея к кладёт свою голову на могучее тело их общей матери. Постепенно змеи привыкают и к её человеческому облику. Лили сидит на траве в саду, подогнув под себя ноги и качает малышку на руках. Змеи тоже льнут к ней, щекочут кожу чешуей и раздвоенными языками и тихо шипят, чтобы не разбудить Сесилию: — Когда ты с-с-станешь нас-сшей насовс-сем? — С-сзачем тебе человечес-ское тело? — Хотя оно такое-с тёплое… Змеи говорят невпопад, убаюканные тихим свистением Лили, а сама девушка понимает, что то, о чем они просят, произойдёт совсем скоро. Скоро она присоединится к ним, потому что понимает язык змей, даже находясь в человеческом обличии. Однако до этого она может и не дожить. Порой если очень-очень сильно о чем-то просить богов, то они откликнутся на зов и исполнят твою просьбу. Но сделать это они могут совсем не так, как ты этого ожидаешь. Сесилии Поттер исполняется год и ее слипшиеся веки начинают подрагивать. Лили все так же сидит в саду и держит на руках дочь. Она плачет и улыбается сквозь слезы, стараясь запомнить все детали этого крошечного личика. Веки Сесилии трепещут, как крылья бабочки, которая только-только выбирается из кокона. И наконец она распахивает их. Последнее, что видит в своей жизни Лили Поттер — это изумрудные, как у неё самой, глаза с вертикальным зрачком и радостную клыкастую улыбку дочери, впервые сумевшую увидеть мать спустя год после рождения, а потом она обращается в камень. Улыбка меркнет, а смех перерастает в плачь, когда материнское тепло сменяется на холод каменного изваяния. — Тис-сше… Тис-сше, Сес-с-силия… — шипят змеи в унисон, но девочка, даже услышав знакомые звуки, не успокаивается и смотрит на каменную мать со слезами на глазах, будто понимает, что это её вина. Змеи переглядываются и единодушно выгибают свои тела, сползая с рук девушки и перенося на себе Сесилию. Они ползут по проторенной тропинке, пока не добираются до укромного места в корнях старого дуба. Сесилия лежит на живой шипящей подушке и надрывно плачет, не в силах успокоиться. Тогда самая большая змея осторожно бодает её в щеку и касается лица раздвоенным языком, как когда-то давно делала Лили. — Вс-с-се хорошо-с, мама здес-с-сь, — ласково шипит она и Сесилия инстинктивно хватается за змею своей крохотной ручкой. — Мама вс-сегда будет рядом… — вторит ей вторая и кладёт свою треугольную морду на грудь девочки, лаская подбородок. — Ты никогда-с не будес-ш одна… — третья обвивается вокруг её руки. Остальные согласно шипят и плотно оплетают хрупкое тельце защитным коконом их своих тел. Так они спят несколько лет. Сесилия растёт во сне, а когда просыпается змеи учат её ходить, ежесекундно страхуя, чтобы она не упала. Карабкаются по деревьям, цепляясь своими гибкими телами за ветви и утягивая её за собой. Храм Гекаты очень огромен и недавно пробудившейся от вынужденной спячки Сесилии кажется, что ей не хватит жизни, чтобы обойти его целиком. Клыки немного мешаются, трутся о губы, заставляя слегка кровоточить, поэтому Сесилия всегда улыбается, чтобы было не так неприятно. Она обожает виноград и радостно хлопает в ладоши, когда самая длинная змея с её головы дотягивается до спелых гроздей ветвистого кустарника и срывает для неё ягоды. Девочка тут же пихает их в рот и с наслаждением пережевывает, позволяя красному сладкому соку стекать по подбородку. В принципе её жизнь её абсолютно устраивает, но порой её съедает любопытство. Ей уже семь и она полностью исследовала сад и близлежащие территории, но внутри самого храма она никогда не была. Сесилия уговаривает змей пойти туда, а те не противятся не в силах отказать своей хозяйке. Изнутри храм ещё прекраснее, чем снаружи. Она шлепает босыми ногами по каменному полу, с любопытством и восхищением разглядывает цветные фрески и каменные статуи, задирает голову так сильно, что шейные позвонки хрустят, и замирает в восхищении, вглядываясь в винтражное стекло, сквозь которое пробиваются солнечные лучи. Там изображена красивая женщина с тремя ликами, вокруг шеи которой оплетается гигантская змея, а у ног смирно сидит большой чёрный волк. В руках она держит ключ и кинжал, как скипетр и державу, а голову её венчает чёрная шипастая корона. Стекло тёмное, фиолетово-синее, но солнечный свет пробивается сквозь белые провалы глаз и светит прямо на девочку. Сесилия заворожена. Ей кажется, что она может простоять так вечность, любуясь неземной красотой, но её привлекает шум из соседней залы. Девочка заворачивает за угол и прячется за колонной, наблюдая за людьми в чёрных одеждах, которые собрались в зале перед статуей и издают какие-то странные звуки. Человеческого языка она не понимает. Запах благовоний щекочет ей нос и она громко чихает несколько раз, привлекая к себе внимание. Люди оборачиваются и их лица сводит судорогой ужаса, а потом они застывают на своих местах, покрываясь серой каменной коркой. Сесилия кричит. — Они это заслужили, — глубокий голос раздаётся везде и нигде одновременно. — Они перестали переносить жертвы во славу мне и теперь сами стали моей гекатомбой. Нельзя только брать и не давать ничего взамен. Этот голос успокаивает, он льётся в уши и обволакивает разум, даря умиротворение. — Рада видеть тебя вновь, дитя. Ты моя новая Жрица и ты принесёшь мне ещё много жертв… Голос смеётся и Сесилии кажется, что от этого смеха дрожит весь храм, каждый его кирпичик. Однако наваждение спадает так же внезапно, как и появляется, а Сесилия озадаченно осматривается, пытаясь найти источник голоса, но в комнате только она и десятки статуй, бывших когда-то живыми людьми. Так проходит ещё пара лет, а затем еще и ещё. За это время множество магов попыталась проникнуть в храм, в поисках силы и могущества — в древности ходили легенды, что Геката могла даровать бессмертие, и они находили его здесь, однако покинуть храм больше не могли. Сесилии шестнадцать, она сидит на траве, облаченная в чёрные одежды на манер греческой тоги с золотым поясом, и плетет венок из карликовых белых лилий. Змеи на её голове безустанно переговариваются и хаотично двигаются, сплетаясь в замысловатые узлы. Сесилия надевает свежий венок на голову матери и забирается на её каменные колени, оглаживая лицо. Она так часто его гладит, что окаменелые слезы уже почти стёрлись со щёк. Сесилия не хочет, чтобы мама плакала. Она хочет, чтобы на её лице была вечная улыбка. Сесилия приходит сюда каждый день с тех пор, как нашла это место, и змей рассказали ей о том, что произошло. Она плетет венки из цветов и рассказывает маме, как прошёл её день, но она как обычно не отвечает. Сесилии нравится её имя. Свистяще-шипящее, как клубок ядовитых аспидов на её голове, однако по имени её никто не называет, потому что умирает раньше, чем успевает ужаснуться её лику. А она больше всего на свете хочет услышать свое имя из материнских уст. Сесилия больше не улыбается, хотя клыки все ещё мешают. Она привыкла к этому неудобству, тем более натертые, искусанные губы приобрели ярко-алый цвет, словно красные маки, растущие вблизи храма. Каждый день Сесилии похож на предыдущий, но сегодня все идёт не так. — Здравс-ствуй… — чужое шипение раздаётся откуда-то сбоку и аспиды яростно скалятся в сторону чужака. — Давно у меня не было гос-стей такого толка, — Сесилия сладко потягивается на коленях статуи и опускает руку в траву, поглаживая голову большой змеи-чужачки, когда та подползает к ней поближе. — Ес-сли быть точной, то вообщ-ще никогда-с. — Меня зс-совут Нагайна, — представляется змея и Сесилия прикрывает глаза, чтобы ненароком не бросит взгляд на гостью — у неё никогда не были гостей с которыми можно поговорить. — Я приш-шла передать пос-слание… Мой хозяин хочет вс-стретиться с тобой. — Мерзос-сть… — Нес-слыханно… — У зс-смей не должно быть хозс-сяев… — Ес-сли только они не рас-стут на его голове… — Ой, перес-станьте, — Сесилия, все ещё поглаживающая Нагайну, свободной рукой закрывается в клубок из змей на голове и слегка их тормошит. — Где ваши манеры? — Я не вс-сегда была зс-смеей, — гостья нисколько не смущается саркастичным комментария сородичей. — Раньш-ше я была человеком-с. — Значит, ты как моя мама? — в голосе девушки теперь больше интереса, чем прежде. — Рас-скажешь, каково это? — Возс-сможно, — уклончиво отвечает змея. — Но с-сейчас меня ждёт хозс-сяин… Ес-сли ты соглас-сишься на разс-сговор, то я тоже приду. — А ты жёсткий переговорщик, — смеётся Сесилия. — Но боюс-сь разс-сговора не получитс-ся, я не знаю человечес-ского языка. — О, ты будеш-шь приятно удивлена… — интригует её Нагайна и выскальзывает из-под ласкающей руки, скрываясь в листве. Сесилия задумчиво смотрит ей вслед и гладит своих шепчущихся аспидов по гладкой чёрной чешуе.

***

Сесилия на самом деле заитриговага. Она ждёт встречи с этим таинственным гостем и даже прихорашивается в своём извращеном понимании. Кусает губы, делая их ещё краснее, разглаживает складки на тоге и даже уговаривает змей сплестись в замысловатую причёску. — Приветс-с-ствую, — шипящий голос раздаётся из-за спины совершенно неожиданно, когда она лежит на камне, греясь в последних тёплых лучах закатного солнца. — Нагайна?.. — сонно спрашивает она, потягиваясь, но не разлепляя век, и переворачивается на живот, положив голову на скрещеные руки. — Попробуй еще раз-с, — насмешливо шипит голос, и Сесилия слышит, как трава шелестит, сминаясь под человеческими ногами. — А-а-а, — зевает девушка, намеренно демонстрируя острые клыки. — Так ты мой загадочный гость, который так хотел со мной пообщаться… С глазу на глаз, так сказать. Мужчина коротко смеётся её шутке и подходит почти вплотную. — И чего же ты жаждешь, странник? Может ищешь бессмертия? Я с удовольствием могу тебе его подарить… — Бессмертие у меня уже есть, — немного высокомерно обрывает её мужчина, заставляя брови Сесилии взметнуться вверх, и присаживается рядом. — Тогда зачем ты здесь? — она склоняет голову на бок, повернувшись в сторону говорящего. — Мне кажется, мы немного не с того начали разговор, — мягко осаждает её он. — Мы даже не представились друг другу. — Ах, да, где же мои манеры! — она хихикает, прикрывая рот рукой. — Но тут меня вряд ли можно в этом упрекнуть — все мои предыдущие встречи никогда до знакомства не доходили… Меня зовут Сесилия. — Волан-де-морт, — вторит он ей в ответ. — У тебя красивое имя. — А твоё имя странное, — она подпирает голову рукой и ехидно улыбается. — Сделай мне приятное, и я, возможно, я буду достаточно благосклонна, чтобы выслушать тебя. — Чего же ты желаешь? — Назови меня по имени. На своём человеческом языке. — Сесилия, — говорит он, немного помедлив, томя её ожиданием, а потом неожиданно смеётся глубоким гортанным смехом. У Сесилии от этого смеха мурашки по коже, потому что он так похож на смех Гекаты, от которого дрожали каменные стены. — Это ведь слепая, верно? Тебе сейчас как никогда подходит. — Я сейчас открою глаза, — предостерегающе шипит девушка и наконец принимает сидячее положение. — Это всего лишь шутка, — успокаивает он её. — Обычно мужчины шутят, чтобы понравиться девушке. — Что ж, шутки явно не твоя сильная сторона, — снисходительно отвечает Сесилия. — Но ты уже меня заинтересовал знанием змеиного языка, так что я прощу тебе эту маленькую оплошность… Я хочу знать, как ты выглядишь. Говорит она неожиданно и приближается к нему практически вплотную, вдыхая горьковатый запах миндаля, исходящий от его одежды, а затем наклоняется и открывает кусок чёрной ткани от подола, чтобы завязать глаза. Волан-де-морт не шевелится, если бы она точно не знала, что за весь их разговор она ни разу не разомкнула глаз, то подумала бы, что он пополнил её коллекцию статуй. Сесилия кладёт ему руки на плечи и медленно идёт вверх, задевая бьющуюся венку на шее, оглаживает подбородок, проходится по скулам, едва касаясь кожи подушечками пальцев. Когда вместо выпуклости носа она натыкается на гладь, её руки на мгновение замирают в удивлении. Сесилия резно проводит руками по его безволосой голове и сцепляет руки в замок за головой на его шее. — Ты похож на змею, — резюмирует она, и змеи на её голове вторят ей согласным шипением. — Их твоих уст это звучит как комплимент. — Так чего ты хочешь? — Я хочу, чтобы ты ушла со мной. Сесилия, которая думает, что сегодня её уже больше ничем не удивить, в который раз удивлённо вскидывает брови. — Это больше похоже на предложение, а не на просьбу, — задумчиво тянет она. — Зачем я тебе? — Ты уникальна, можно сказать единственная в своём роде. — А ты, значит, любишь коллекционировать редкие вещи? В этом мы с тобой похожи… Видел мою коллекцию? — О, да — усмехается он. — Я даже встретил некоторых своих старых знакомых. Сесилия запрокидыват голову и смеётся, легко и непринуждённо. — А ты быстро учишься. — Ну, так каков твой ответ? — нетерпеливо торопит её он. Сесилия с ответом медлит. Ей тут невыносимо скучно, но это место кажется ей родным, ведь здесь навеки остался её самый дорогой человек. — Заберём мою маму? — наконец спрашивает она. — У тебя есть мать? — Ну не из воздуха же я такая получилась, — хмыкает девушка. — Она будет со мной вечность, никогда не стареющая статуя. Пойдём, я вас познакомлю. Она ловко спрыгивает с камня и тянет Волан-де-морта за собой. Змеи на голове шипят, подсказывая дорогу. Сесилии нравится её имя. Свистяще-шипящее, как клубок ядовитых аспидов на её голове, и теперь у неё есть человек, который может звать её по имени столько, сколько она пожелает. Они уходят на рассвете, а Геката смеётся им вслед, предвкушая скорую жатву. Скоро у неё будет ещё больше жертв.