Ирен

      Хей, здрасьте. Я Роберт Эймс. Доктор Эймс, хаха. Поговорим обо мне немножко.       Родился в Сан-Франциско. Город в стиле диско. Это Сан-Франциско, тысячи огне-ей.       Люблю его, засранца.       Родители у меня богатыми людьми не были, мне не довелось щеголять в крутых шмотках или с новым мобильником. Но в доме, скромненьком и чистеньком, всегда царил мир и порядок. Любящая семья и атмосфера вокруг наставляли меня на путь истинный — мне ненавязчиво привили понятия морали, научили различать добро и зло. А как иначе, когда вся семейка образцово показательная, в духе примитивных писателей-сентименталистов и пр. Все лекции учителей на темы правильного и неправильного я пропускал мимо ушей — и дураку понятно, что слабых надо защищать, родителей уважать и войны не разжигать. Места в автобусах уступать, конечно. Масштабы разные, суть та же.       Рос пай-мальчиком. С характером, но направлял его в нужное русло. Активист, любимчик учителей. И девчонок (коим всегда уступал места, конечно же). Но сущность моя, нечто тёмное и идущее против всех правил, прорывалась наружу. Я не противился, но не хотел рушить образ, который, к слову, мне очень помогал. Я мог отрываться, один или со своей бандой, натворить дел, но всё сходило мне с рук. «Роби украл бумажник у миссис Грин? Не может быть! Ты всё выдумал, негодяй, чтобы свалить вину с себя на него! Роби хороший мальчик, он никогда не поступил бы так! Он наоборот, помогает ей! Я видела, как он нёс её сумки!» Только вот старая овца миссис Иствуд проглядела, как ловко я утащил бумажник из одной из них. «Эмили, зачем ты врёшь? Роби не приставал к тебе! Мы понимаем, как тебе непросто в новом классе, но привлекать к себе внимание таким образом — низко.» Да-да, ниже чем подол твоей, Эмили, юбки, что так соблазнительно оголяла бёдра, стоило немного её задеть.       Я понимал, что поступаю плохо. Но это мой выбор. И вообще, разве можно назвать плохим то, что так хорошо получается? Я всегда был прекрасным актёром. А сама тактика, ммм. Кто ещё смог бы проворачивать всё, что взбредёт в голову, при этом нисколечко не опасаясь возмездия? Стоит признать, как-то раз пострадавшие от моих выходок (Дэн — разбитое окно, Мартин — украденный бумажник, Чарли — похабщина на стенах) задумали отомстить мне. Но так и не решились. Способные ребятки, не глупые, только вот в глазах учителей — бездарные хулиганы. Я ведь поломал им всем репутацию, слышал, Мартина даже не взяли в колледж. Ну, кто на что горазд.       Юность — прекрасное время.       Отец умер от рака. Умирал долго и мучительно, и всё время я был рядом. Любил своего старика. Подать воды, поправить одеяло. И несколько часов тупо смотреть на предсмертную агонию, не в силах хоть чем-то помочь. Потом расправить труп, чтобы не закоченел в скорченной позе. Закрыть ему глаза. Мне тогда было 15 лет. После мать ушла в себя и религию, меня почти не контролировала, так что я был предоставлен сам себе.       Я хотел быть режиссёром, но не было возможности. Или рок-звездой, хоть и знал штук пять аккордов.       Я — реалист, потому все фантазии отбросил сразу и профессию выбрал практичную. Более-менее. Поступил в университет. И работал где попадётся, чтобы оплачивать обучение. Дольше всего в кафе «Розмарин». Сперва был уборщиком. Отнюдь не тихим и незаметным — в первый же день работы сделал выговор парнишке, разлившему кофе на только что помытый пол. Кто ж знал, что он — владелец. Слово за слово, жест за жестом. Мы подружились. Ну, если это можно назвать дружбой. Долгие взгляды, неоднозначные фразы, «случайные» прикосновения. Сначала мы были и правда как друзья, даже как братья. Он тратил на меня своё время, обучая ремеслу варки настоящего кофе. Макиатто, эспрессо — всё это казалось до ужаса непривычным и занятным по сравнению с бодягой, что под названием кофе продают на заправках или в местах дешёвого общепита, где я ошивался. Адам не взял с меня за это ни копейки, хотя обучение в его школе авторского заваривания стоило недёшево. Уборщиком я больше не работал.       Сомелье меня назвать нельзя, хотя узнал я многое и многому научился. О, как это уроки заканчивались! Глубоко в ночи, и мы пьяные в хлам, забывшие о личном пространстве. Адам был лет на семь старше меня, но его личико — раза в три миловиднее. А продольная ложбинка на спине, переходящая в очаровательную ямочку чуть ниже поясницы, ммм… Это был охуенный секс, хотя после мы предпочитали не обсуждать случившееся. Систематически делать вид, будто ничего не было. И всем хорошо.       Я по-старчески привык к стабильному и надёжному сексу, даже не шлялся по клубам, дабы закадрить симпотяг. Потому, когда Адам уже несколько недель уходил с работы, не дожидаясь меня, я заподозрил что-то неладное. И если его отказы меня раздражали, то девушка, которую он назвал возлюбленной, невероятно взбесила. Но успокоился я быстро — после укола ревности не нужно протирать кожу проспиртованной ваткой, но принять внутрь стакан-другой полезно. Отношения между нами были весьма односложные, так что если партнёр в постели у Адама новый, то бармен в кафе всё тот же — я. Мы просто вернулись к исходной точке. Ади назвал меня своим другом, представляя Ирен. Все рассказы о ней я слушал в пол уха, хотя меня зацепило то, что её музыкальные вкусы схожи с моими и она увлекается психологией. Когда же я увидел её… Во мне будто зажглось пламя. Маленькое, как от свечки. Но не обжигающее, нет. Тёплое.       Ирен частенько заходила в кафе. Частенько я бывал в их доме — доме Адама и Ирен. В те дни отношения между мной и ними были похожи на дружбу больше, чем когда либо. Правда, была пара таких ночей, когда Адам, оставшись наедине со мной, распинался о том, что чувства возвышеннее и прекраснее плотских похотей и инстинктов. Я молчал в ответ. Его болтовня надоедала. Стоило мне закрыть ладонью его рот, я замечал в его глазах совершенно иные эмоции. Забив на свои правила, Ади не противостоял мне, но и не шёл на встречу. Но я видел, как он того хотел — спустя пару минут его нежное тело таяло в моих руках, так хорошо знакомых ему. Он не мог ничего с собой поделать, а меня это забавляло. После, как и раньше, мы вели себя так, будто ничего не было. Мне это очень легко давалось, чего не сказать об Адаме. Тот чувствовал вину, стыд и что-то ещё, но его подавленность Ирен списывала на усталость. Бывало, готовила ему чего-нибудь, насилу укладывала в постель (где прошлой ночью чудом не застала нас за интересным занятием) и мы уходили. Обсуждали Ницше и Нирвану, говорили обо всём, что придёт в голову. Нам было по-настоящему хорошо. Бывало, я оставался ночевать у них. Мы всей компашкой смотрели какие-то фильмы, пили пиво. Когда не было Ирен, я и Адам грешили на их почти брачном ложе, когда не было Адама, Ирен, как всегда, предлагала мне что-то перекусить. Иногда мы просто смотрели фильмы, даже без пива. И было беспричинно хорошо. Мы играли в шахматы и слушали Моцарта, а если слушали Рок, то почти на всю громкость. Порой даже танцевали под него, и зачастую — медляк, хохоча, как идиоты. Она называла меня своим бро, я называл её ангелком. Это было несколько саркастически, учитывая её воинственную натуру и замашки бывалого копа. Всё было идеально, пока я не понял, что влюбился. Привычка переросла в хронический комплекс. Недолго думая, я признался ей во всём. Нам ведь было так хорошо вместе! Но для неё я так и остался «бро». Она стала избегать меня, а я решил за неё бороться. Дарил ей цветы — она выбрасывала, дарил конфеты, а потом обнаруживал их у местных бомжей. Караулил в местах, где она бывает, ловил на улицах, пытаясь убедить её в том, что со мной ей будет лучше. Ведь я так сильно люблю её. А она, видите ли, любит Адама. Прямо сюжет для дешёвого романа, аж бесит.       В их доме я стал появляться реже, но работал всё так же в кафе. Пламя во мне разгоралось. Ирен кричала, уверенная в том, что это оно сожгло Адама. Бедолага съехал с моста, а в его теле, не сгоревшем в авто, нашли транквилизаторы. Я осторожно убеждал её в том, что моей вины в его смерти нет. Пытался быть рядом, надеясь, что, потеряв Адама, она будет моей. Но она всё равно винила меня, избегала, и лишь спустя год стала хоть как-то подпускать к себе. Однажды, напившись, сама потащила меня в постель, но я не посмел воспользоваться этим. Спустя несколько месяцев узнал, что она вышла замуж за какого-то адвоката.       Кафе осталось мне. Как грёбанный утешительный приз. Мой синтементальный Ади, спасибо тебе. Правда, эту память о былых временах я продал.