~АртеFUCKты~

«Open your eyes, open your mind Proud like a god don't pretend to be blind Trapped in yourself, break out instead Beat the machine that works in your head» @Guano Apes Жизнь — это бесконечная череда дерьма с маленькими перерывами на счастья. Видимо, в моей жизни, в последнее время, было слишком много счастья и поэтому самое время утонуть в дерьме. И если жизнь — это боль, то тогда смерть — это облегчение с ещё большей предшествующей болью. Такие мысли посещали Ханаби, когда она лежала на холодном бетоне. Она уже почти не чувствовала боли. Из неё медленно, по капли крови, вытекала жизнь. Она чувствовала пронзающий тело, словно сотни кунаев*, холод. Слышала, как рядом ветер колышет траву, где-то там бурлила жизнь. Просыпался небольшой посёлок, где-то в мотеле уже готовили свежий кофе или чай на выбор посетителей, какой-то дешевый завтрак. С появлением солнца, мир, словно вновь возрождается, раскрываются цветы, трава тянется к солнцу, листья на деревьях становятся зеленее. Оживают птицы, радостно чирикая и летая над полем, всё вокруг было, удивительно, живое, ожившей от сна, а она умирала. Так просто и так легко. Говорят, что когда умираешь, то вся жизнь проносится перед глазами, фокусируясь, словно поставив на паузу, на самых ярких моментах. У неё была пустота. И не потому что в жизни не было ярких моментов, их было полно и было, что вспомнить. Просто, ей казалось, что она слышит любимый голос. Не вслушиваясь в слова она ловила каждую звуковую волну родного голоса. Где-то отчетливо послышались звуки сирен и гул машин. Она чувствовала, как её подняли, положили на носилки и понесли. Потом, уже отдалённо, почувствовала, что её куда-то везут и тепло такой родной ладони, которая держала её за руку. После, на операционном столе её зашивали, словно плюшевую игрушку, давая возможность новой жизни. Очнулась Ханаби уже в палате, рядом дремал уставший полицейский. Видимо, будет допрос с пристрастием. В палату зашла мама, а папа разбудил офицера и попросил ненадолго оставить их одних. Уже выходя из палаты полицейский сообщил, что Ханаби, в любом случае, будет отвечать на вопросы. — Меня посадят? — Девушка, вы украли очень ценный артефакт, только за это вас судить будут. Человек в форме закрыл дверь с другой стороны, а она вспомнила Хэллоуин. Тогда она не подозревала, что всё так обернётся. — Мам, почему добро и желание помочь — вещи наказуемые? — Вечером перевезём тебя в больницу Алой Тени с отдельной палатой. Всё будет хорошо. — А где я? — В одной из местных больниц Долины Кадиа. Она была ближайшая, тебя еле довезли. Ты много крови потеряла, — ответил папа. Ханаби осознала, что очень скучала по родителям. Почти пять лет назад, когда она переехала, ей неимоверно хотелось свободы. Хотелось, наконец, перестать ходить короткими перебежками из одного дома в другой. Поссорилась с мамой — ушла к папе, поссорилась с папой — пошла к маме. И так было всё время. Она надеялась, что родители, наконец, перестанут перетягивать её, словно канат, каждый на свою сторону. Хотела вдохнуть свободы, стать самостоятельной и самой совершать поступки. Хотелось доказать самой себе, что она хоть что-то может без влиятельных родителей. Они сидели на краю её кровати рядом и пытались поддержать взглядом. Лоурен взяла её за руку. — Прости нас за то, что мы всегда были увлечены друг другом и нашими отношениями, не зная что с тобой происходит. Мы не думали, что твоя свобода так обернётся. Когда мы понимаем, что ничего уже не изменить, мы просим прощение за то, что сделали или не сделали. Но больше мы жалеем о втором. Потому, что боль от несделанного сильнее, чем сожаление о поступках. Родители сожалели о том, что недолюбили. Её и друг друга. Не показали ей пример счастливой и дружной семьи и тем самым обрекли её на одиночество. — Пап, а можно если меня посадят, то в Алую тишину? — Если ты шутишь, то значит всё не так плохо. Вечером её перевезли в больницу Алой Тени, в личную палату. Прибежали Лесли, Ванван и Чан’Э. Они вбежали в палату, словно актеры на сцену, для финального поклона. Лесли долго просила прощения и обещала больше не верить в слухи и сплетни. Хотела пристрелить вешалку и Хаябусу вместе с ней. Ванван жалела, что они не поехали бить морду Хаябусе и говорила, что надо было это сделать, как только она узнала, материла Линга за то, что он подтолкнул её на этот необдуманный шаг. Чан’Э повторяла, что всё будет хорошо, что уже всё хорошо, потому что все живы и, относительно здоровы. Когда мы понимаем, что чуть не потеряли кого-то близкого, то готовы простить ему все проступки и грехи. Потому что дружба умеет прощать и друг всегда с тобой, даже если ты не прав и наломал дров. Ведь, никто не идеален. На следующий день, ближе к вечеру, приехала мама и уже начала говорить по-деловому. — Мы нашли способ, как закрыть глаза правосудию на то, что ты украла артефакт. — Мам, я взяла на время. Потом бы вернула. — Потом бы ты умерла. Хорошо, что какой-то неугомонный постоялец этого грязного мотеля вызвал полицию, жалуясь на шум от драки, а заодно и скорую. Ты вообще знаешь, сколько она стоит? — Её можно купить? — В нашем мире почти всё можно купить. А теперь слушай меня. За дверью ждут двое в штатском. Сделаешь всё, как они тебе скажут и тогда совет закроет глаза на твой проступок. Тебя не исключат из Алой Тени, как хотели. Даже в ранге не понизят. Тебя отстранят на месяц от заданий, а потом вольёшься в привычное русло. Лоурен вышла, запуская их в палату. За их молчание она должна была заплатить своим молчанием. А именно, не писать заявление в полицию на Ханзо и не обвинять его в причинении вреда. Она согласилась. И не потому что выбора у неё не было, а потому что, в принципе, не собиралась этого делать. Для неё проиграть было, итак, позором, а ещё и заявление на него писать после этого не было смысла. После их ухода, она сделала усилие и встала с кровати. Подошла к окну и распахнула его настежь, сама же облокотилась на подоконник, поскольку была ещё очень слаба. Хотелось вдохнуть глоток свежего воздуха. Откуда-то с улицы доносились крики и радостные вопли людей, кто-то свистел. Народ что-то празднует, а может, готовится к летнему фестивалю. Впервые она осознала, что жутко любит жизнь, которая бурлила в нескольких сотнях метров от неё. Хотелось кричать в открытое окно о том, как она любит эту жизнь, этих орущих людей, любит маму и папу, любит вишню, безумно любит своих друзей и Хаябусу. Хотелось обнять весь этот мир, сжав его в своих объятиях до хруста костей. — Ханаби Скарлет, — услышала она голос вошедшей медсестры, — вернитесь в постель, вам ещё рано вставать. — Я, всего лишь, хотела отрыть окно и почувствовать, что где-то бурлит жизнь. И что я сама живая. Медсестра подошла ближе и помогла ей дойти до кровати, отложив её обратно. — Успешь ещё, у тебя на это целая жизнь впереди.