the devotion of blackberries and smoke

Раздраженный Сонхва затаил дыхание, наблюдая как Хонджун закуривает сигарету. Если бы это был кто-то другой, он сказал бы им бросить или просто-напросто избегал их всякий раз, когда они курили, но Хонджун не тот человек, которому можно приказать, даже если речь идет о привычках, которые могут убить его: у Хонджуна до сих пор есть информация, которая будет полезна Сонхва. Они находятся в квартире Хонджуна, в современном белом здании расположенном на холмах, внешне невзрачное, но имеющее несколько уровней безопасности с постоянным наблюдением изнутри. Как бы Сонхва ненавидел это признавать, он был здесь так много раз, что охранники Хонджуна уже даже и глазом не вели, увидев его, будь он в своей рабочей форме или в более повседневной одежде. Сегодня он не в форме, одетый вместо этого в черный свитер и черные джинсы, чтобы не вызывать подозрений на случай, если кто-нибудь с работы мог увидеть его, пока он шёл на встречу с Хонджуном. Хонджун, в некотором смысле, тоже не в форме. Он снял свою огромную шубу, которую обычно носит чтобы выглядеть больше и авторитетнее, даже если ему не нужен предмет одежды, чтобы люди знали насколько он опасен. Он снял галстук и расстегнул свою рубашку на несколько пуговиц, оголив грудь и ключицы до неприличия, но Сонхва не собирается читать Хонджуну лекцию о его модных предпочтениях, когда есть куда более важные вещи для обсуждения. Хонджун проводит рукой по волосам, выкрашеным недавно в черный цвет, настолько темный, что пряди вообще не отражают солнечный свет. Буквально на прошлой неделе он был ещё огненно-красным, но неожиданная засада заставила его словить пулю, которая предназначалась в сердце, поэтому он последовал совету Сонхва быть более непримечательным, но неохотно. — Выйди из этого дела, — говорит Хонджун, выдыхая дым в сторону, чтобы запах не был направлен в сторону Сонхва. — Что? — Сонхва хмурится. — Нет. — Что значит твое «нет»? — говорит Хонджун и вздыхает. Дым, окружающий его, задерживается на несколько мгновений, а затем начинает медленно исчезать. — Ты не можешь просто быть послушными и послушать меня? Только не это снова. Ярость вспыхивает в Сонхва, горячо и тяжело пульсируя в его венах, когда он сжимает руки в кулаки. Между ними все может быть легко, если Хонджун будет просто сотрудничать, делать то, что просит Сонхва, брать то, что Сонхва даёт, но Хонджун непредсказуем во многих отношениях, и Сонхва должен знать это лучше, чем полагаться на кого-то, чей моральный компас меняет направление при любом изменении обстоятельств. Хонджун всегда такой. Всегда пытается сказать Сонхва, что делать, всегда вмешивается в методы расследования Сонхва из-за какого-то высокого чувства неодобрения, пока сам он руководит одной из крупнейших преступных группировок в стране. Похоже, он думает, что Сонхва слишком глуп или слишком благороден, чтобы что-то сделать правильно, пусть он знает, что Сонхва закончил полицейскую академию с самыми высокими показателями года, пусть он был свидетелем всех прорывов дела Сонхва, за которых тот был в ответе за последние несколько месяцев расследования. Сонхва — не какой-то щенок или один из безрассудных пешек Хонджуна, которыми Хонджун может распоряжаться, даже если обладает информацией и подсказками того, что Сонхва ищет прямо сейчас. У них есть соглашение об обмене информацией, которое подразумевает под собой не слишком увлекаться делами друг друга, но Хонджун продолжает делать это изо всех сил, просто чтобы убедиться, что Сонхва не сможет сделать все надлежащим образом, а Сонхва не может понять почему. — Нет, я не могу, — говорит Сонхва громче, и глаза Хонджуна сужаются. — Я всегда забываю, как с тобой трудно, — говорит Хонджун, барабаня по столу. Его пальцы украшены кольцами различных моделей и толщины, все с серебристой отделкой, и если они все еще на фалангах поздно вечером, значит никто в его группе не допустил ни одной непростительной ошибки за сегодня. — Это твое любопытство заставляет тебя хотеть увидеть все это до конца? Твоё желание стать героем, когда все остальные просто пытаются выжить? — Я не хочу быть героем и я делаю это не только потому, что мне любопытно, — хмуро говорит Сонхва. — Ты пытаешься отвлечь мое внимание от этого дела, чтобы ты мог продолжать вести свой бизнес, как обычно? Чтобы никто из твоих людей не попал в беду, в то время как ни в чем не повинных детей и женщин похищают и убивают без блядской причины, только потому что они оказались в неправильном месте в неподходящее время? Хонджун криво смеется в ответ на агрессию Сонхва. — Думаешь, я боюсь полиции? Ты думаешь, я боюсь потерять нескольких своих людей в тюрьме, в то время как половина из них не предана мне с самого начала? — спросил он. — Если бы это было так, я бы прекратил заниматься этим давно. И разве я не говорил вам, что мы уже работаем над уменьшением власти 1117 группы? Почему ты не можешь просто быть терпеливым… — Терпеливым? У тебя есть смелость говорить о терпении, когда шанс на выживание у этих людей становится все меньше и меньше с каждой секундой, которую мы теряем понапрасну? — говорит Сонхва и затем теряет самообладание, потому что Хонджун продолжает смотреть на него таким неопределенным, осторожным взглядом, который, кажется, никогда ничего не значит, и Сонхва устал быть вежливым с человеком, который никогда не реагирует даже на самые едкие слова, кто отвергает сочувствие и сострадание, кто отказывается показывать даже унцию эмоций, даже когда он почти истекает кровью. — С другой стороны, я не знаю, почему я пытаюсь говорить с кем-то, у кого никогда не было высоких нравов с самого начала. Тебе, наверное, все равно, сколько людей убивают из-за тебя, возможно, ты даже глазом не моргнёшь… Глаза Хонджуна вспыхивают обидой и злобой. Возможно, Сонхва найдет удовлетворение в этом клочке ярости Хонджуна, что не может удержаться от показа, но он чувствует только вину за то, что заставил Хонджуна потерять самообладание из-за слов, которые значили другое. — Ты хочешь поговорить о нравственности, когда полицейские участки наполнены такими же плохими людьми, как и я? — тон Хонджуна холодный. Усталый. Жестокий. Он злится, но более того, он расстроен из-за Сонхва, что сыпет соль на рану, которая никогда не сможет зажить. — Посмотри, как далеко ты пробьёшься сам по себе, пока твои любимые, морально превосходящие авторитеты закрывают глаза на все страдания, которые можно предотвратить, просто из-за их собственного эгоизма, страха и жадности. Сонхва прекрасно понимает, что в его собственном отделе есть высшие должностные лица, которые принимают все необходимые меры для предотвращения раскрытия определенных громких дел. Он знает, что для него опасно заниматься расследованиями, когда они хотя чтобы он отказывался от них, но он больше заботится о поиске справедливости для тех, у кого нет средств получить её самим. Это лучше, нежели сидеть в кабинете и быть неконфликтным полицейским, который никогда не будет задавать вопросы почему его отчёты таинственно исчезают. Ему не нужны снисходительные напоминания Хонджуна о том, что рядом с ними существуют ужасные люди и им это сходит с рук, не тогда, когда Сонхва уже так отчаянно борется с этим злом в долгой тяжелой битве. — Вообще без разницы, куда бы я ни шел. У полиции есть свои агенты, как и у вашей группы, как и у любой другой существующей организации, — говорит Сонхва, глубоко вздохнув, чтобы не позволить своему собственному разочарованию в связи с этим делом проявиться в словах, ранивших Хонджуна ранее. — Я не идиот, Хонджун, даже если ты думаешь, что я не в состоянии выяснить, кто стоит за этим и не способен найти решение, чтобы демонтировать свой ум. Я хорошо знаю, что происходит в моем участке, потому что у меня есть глаза и уши и базовое понимание языка тела. Тебе не нужно относиться ко мне как к ребенку, который ничего не знает о человеческой природе. Мне не нужно это от тебя. — Я никогда не сомневался в твоих способностях и я никогда не думал, что ты глупый, — резко говорит Хонджун, протягивая сигарету в пепельницу на столе. — Не присваивай мне слова, которые я никогда не говорил. — Тогда почему ты продолжаешь спорить и упираться? — спрашивает Сонхва. Его голос звучит так громко, что он даже обеспокоен, что охранники Хонджуна могут войти, но конфликты в банде Хонджуна, вероятно, достаточно часты, поэтому пешек не вызвал бы ни один жалкий полицейский, спорящий с главой, способным нанести смертельный дар без чьей-либо помощи. — Почему ты продолжаешь говорить мне бросить это дело, когда сам знаешь, насколько оно важное? Не только для меня, но и для всех пострадавших? Когда Хонджун смотрит прямо на Сонхва, в его взгляде появляется пренебрежительное безразличие, настолько знакомое, что Сонхва сможет вспомнить и воссоздать это выражение по-памяти. В любой другой ситуации это будет означать, что Хонджун прилагает минимальные усилия, чтобы показать что ему все равно, но сейчас эта небрежность подрывается явным напряжением челюсти, беспокойным изгибом нижней губы. — Ты хочешь знать настоящую причину? — спросил он. Сонхва присматривается лучше и понимает, что костяшки Хонджуна начинают бледнеть от того, как сильно он сжимает пальцы в кулаки. — Да, — говорит Сонхва. — Если это повлияет на твою способность управлять деятельностью банды, тогда мне не понадобится твоя помощь. Я не буду мешать тебе двигаться вперед, поскольку я не должен был полагаться на мафию в качестве источника информации. Повисла тишина, прежде чем Хонджун заговорил. — Это потому, что я забочусь о тебе, — наконец признает он и глаза Сонхва расширяются. Ошеломлённо, Сонхва смотрит в лицо Хонджуна находясь в поиске дальнейших ответов, дополнительных разъяснений, но не находит ни одного. — Что? — Я вмешиваюсь, потому что это единственный способ защитить тебя, — говорит Хонджун, а Сонхва просто… изумленно смотрит на него. Этот разговор принимает не тот ход, который он изначально ожидал. Он ожидал, что Хонджун будет играть с ним в игры, потому что Хонджун будет преследовать личные цели, чтобы защитить важную информацию о его собственной банде, но не этого. — Я появлюсь во все эти неудобные моменты, потому что другие группы заметили шаблон, что появляется в одном и том же месте в одно и то же время, и они понимают, что если они причинят тебе какой-либо вред, им придется иметь дело со мной. — Хонджун? Сонхва думает обо всех случаях, когда он был в опасности и никогда не признавался в этом никому, но Хонджун приходил в нужное время, спасая Сонхва от ранений, пыток или убийства. Когда он потерял сознание в переулке после того, как его задели в перестрелке, что пошла не по плану, он очнулся в незнакомой, мягкой кровати с Хонджуном, что уставился на него и чьи пальцы обвились вокруг запястья Сонхва, и никто не знает, как долго он ждал, когда Сонхва проснётся. Сонхва не понял, как сильно Хонджун собирался защитить его, никогда бы не понял, если бы Хонджун не сказал это прямо, потому что Хонджун рассказывает так мало о себе через слова и еще меньше — через выражение лица. Его сигналы были неоднозначными, потому что он говорил Сонхва взять на себя более простые дела и заняться документами, вместо того чтобы гоняться за плохими парнями в одиночку как идиот, но он всегда, всегда там, где Сонхва нуждается в нем больше всего, потому что он знает Сонхва не будет слушать. Он просто смирился с тем, что Сонхва не умрет в его смену. — Ты слишком умный для своего же блага, и я знаю, на что способна группа 1117, чтобы разрушить твою жизнь, но пока что они настолько добры, что даже позволят тебе сохранить ее, — объясняет Хонджун. — Я не вмешиваюсь, потому что я хочу, чтобы ты потерпел неудачу, я сопротивляюсь, потому что я не хочу видеть, как ты умрешь, тупица. — Я… — Сонхва замолкает, все еще не веря, ведь он так долго думал что Хонджун питал к нему только злые чувства, в то время как Хонджун тайно волновался и присматривал за Сонхва, потому что он не хотел, чтобы его убили. — Я думал, ты меня ненавидишь. — Нет, — говорит Хонджун, глядя вниз. — Сначала я думал, что ты наивен, но я понял что ты… терпимый после первых нескольких инцидентов, когда ты продолжал пытаться обвинить меня в качестве главного подозреваемого в убийстве. — Мне жаль, — говорит Сонхва и Хонджун фыркает. — Не самая моя лучшая детективная работа, сам знаешь. — Если говорить по-правде, то ты не был так уж далек от истины, — отвечает Хонджун, поскольку фактически убийцей в этом деле был один из младших членов его банды, полиции удалось получить главную улику с его ДНК и сложить кусочки головоломки вместе. — Но было забавно видеть твоё раздражение, когда ты действительно хочешь чего-то, пусть я и знал что ты ошибался с самого начала. А потом я начал волноваться, когда ты ушёл искать информацию самостоятельно потому что знал, что ты пострадаешь. Поэтому я решил отслеживать твоё местонахождение и вмешиваться лишь в необходимом случае. — Я не могу поверить, что все это время ты был хорошей версией Хонджуна, — говорит Сонхва, поучая в ответ мягкий взгляд. — У тебя всегда такое выражение лица, которое заставляет меня думать что ты решаешь врезать мне или нет. — Потому что, вероятно, так и есть, — говорит Хонджун и Сонхва хмурится. — Мне просто нужно, чтобы ты был жив, поэтому я могу хотя бы мечтать о том, чтобы поцеловать тебя, но ты постоянно подвергаешь себя опасности. Я никогда не перестаю думать о том, вернешься ли ты живым, и это меня пиздец как бесит. Слова исходят от него так естественно и небрежно, что Сонхва собирается ответить смехом, прежде чем он полностью обрабатывает только что сказанное Хонджуном, то есть примерно в то же время, когда Хонджун осознает свой промах. — Подожди, — говорит Сонхва, когда Хонджун отводит взгляд. — Ты… ты влюблен в меня? — Нет, — говорит Хонджун и делает отдаляется назад, когда Сонхва наклоняется и переходит его личное пространство. Благодаря недавней стрижке, которая оставляет уши Хонджуна полностью открытыми, Сонхва может видеть, как они краснеют. — Не подходи ко мне. Не похоже, что Хонджуну есть куда бежать, когда он сидит на диване, прижав колени к груди, и Сонхва нависает над ним, упираясь руками по бокам от Хонджуна. Внезапно все становится совершенно ясно: теперь, когда Сонхва оглядывается назад на все напряжение между ними и даже самые простые их разговоры, он понимает что его желание бросить вызов ожиданиям Хонджуна в отношении него было связано с небольшой (или большой) симпатией. Просто Сонхва никогда не замечал этого до сих пор, он искал принятия и привязанности посредством решения их конфликтов, которые обычно состояли из того, что Сонхва расстраивался и устраивал сцену, а Хонджун впоследствии отмахивался от слов Сонхва как от капель воды, падающих с листа. Иногда они одинаково раздражали друг друга, но никогда не были на ножах как сегодня. — Почему нет? — спрашивает Сонхва, мысленно анализируя поведение Хонджуна по отношению к нему за последние несколько месяцев, пытаясь выяснить, где его собственная интерпретация пошла не так. — Почему ты не хочешь, чтобы мы стали ближе? — Потому что тебе стало бы смешно от того, что такой парень, как я, влюбился в такого парня, как ты, — говорит Хонджун, и его голос остается монотонным почти в течении всей фразы, пока его голос не дрогнул, выдавая малейший оттенок незащищенности. — Эти чувства не принесут ничего, кроме неприятностей, и у меня нет времени, чтобы шутить с тобой и твоими играми, если ты хочешь высмеять меня за это. — Что если я не хочу высмеивать тебя за твои чувства? — спрашивает Сонхва и ждет, пока Хонджун встретится с ним взглядом, прежде чем он продолжит говорить. Хонджун выглядит таким… неуверенным, слишком неуверенным. Сонхва не привык видеть подобные эмоции на лице человека, который убивал и был готов умереть ради банды, которой он посвятил всю свою жизнь. — Что если я хочу чего-то другого? — Не флиртуй со мной, — тихо проговаривает Хонджун. — Я ничего не жду от тебя, так что ты можешь сделать вид, что сегодняшнего разговора не было. Довольно очевидно что он нервничает, пусть его все еще… трудно читать, и Сонхва объясняет это тем, что Хонджуну приходится управлять всеми своими эмоциями перед людьми, которые ожидают, что он всегда будет сильным и безжалостным. Даже тогда Сонхва не хочет понимать Хонджуна меньше; он хочет ощущать и чувствовать что думает и переживает Хонджун, просто касаясь кожи друг друга с закрытыми глазами и он думает что это будет возможно, если Хонджун позволит ему остаться с ним достаточно долго, чтобы научится этому. Сонхва знает, что их работа делает их достойными соперниками. Знает, что поддаваться этому так же глупо, как и любая миссия, на которую он шёл в тайне от всех, не сообщая начальнику или другим офицерам, не собираясь оставлять некоторые вещи неправильными, но Сонхва видел кривую линию профиля Хонджуна своими глазами уже столько раз, что потерял счёт после того как преувеличивал степень своей усталости после очередного спасения просто чтобы хоть ещё немного побыть с Хонджуном, обеспокоенным и расстроенным из-за его травм. Перед боссом мафии Хонджуном, который по возвращению продолжает вести себя холодно и бездушно, только потому что его образ был загнан в эту тесную и удушающую коробку личности с молодости. И каким-то образом Сонхва думает, что Хонджун мог видеть разнообразие мыслей и переосмысление ситуации на его лице, потому что Хонджун выглядит менее смущенным и более побеждённым, будто он точно знает, на какой мысли остановился Сонхва. Хонджун позволяет Сонхва поцеловать себя, губы постепенно приоткрываются с мягким вздохом, чтобы дать еще больший доступ и позволить проникнуть языку глубже. Хонджун тихо скулит, когда Сонхва зарывается пальцами в его волосы и оттягивает. От Хонджуна пахнет дымом, ежевикой и мятой, темной сладостью, которой Сонхва хочет наполнить свои легкие и вены до краев, пока он не сможет дышать и истекать кровью, состоящей из Хонджуна и только Хонджуна. Сонхва не думает ни о чем, пока притягивает Хонджуна ближе, чтобы они могли быстрее раствориться друг в друге. Хонджун — тот, кто отстраняется и заставляет их обоих перевести дух, ведь они целовались достаточно долго и их губы стали горячими и опухшими. Он молча наблюдает за Сонхва, размышляя о чем-то, и Сонхва заставляет себя сдерживаться, хотя он предпочел бы поддаться желанию поиграться или, возможно, снова вернуться к поцелуям с Хонджуном. Честно говоря, диван недостаточно большой для двух человек, но им обоим на это наплевать, поэтому Сонхва перекидывает свои ноги через Хонджуна и усаживается на его бёдра, касаясь икрами боков. — Ты не собираешься выходить из дела, не так ли? — наконец спрашивает Хонджун, но это звучит больше как утверждение, на что Сонхва качает головой. — Нет. Я не ухожу, — говорит Сонхва, а потом добавляет: — Пока ты не прекратишь заниматься тем, чем промышляет твоя банда в настоящее время. Хонджун морщит лоб. — Это… это моя жизнь, Сонхва. — И это моя, — говорит Сонхва, пока Хонджун судорожно выдыхает. — Так разве у нас не одинаковый конец? — Нет, — говорит Хонджун и взгляд его становится острее. — Мы не одинаковые. Сонхва, у тебя есть выбор. Если ты просто будешь вести себя немного по-другому, ты больше не будешь в опасности, и ты достаточно умён, чтобы легко занять достаточно высокую должность, при которой не нужно каждый раз подвергать свою жизнь опасности, пока я не приглядываю за тобой… — Ты слишком много говоришь, — говорит Сонхва, и Хонджун раздраженно фыркает из-за прерванного разговора. Сонхва обычно не перебивает людей, когда они говорят, но он больше заинтересован в том, чтобы снова прикоснуться к Хонджуну руками и губами, убеждаясь что тот перестанет задумываться над вещами, о которых они могут поговорить потом. — И ты знаешь что я знаю, не так ли? Я решил поступать правильно не ради наград или власти, а потому что верю что так надо. — Если у тебя есть сила, то ты можешь делать то, что считаешь правильным. И даже так, добро и зло относительны, — бормочет Хонджун. Но затем его глаза смягчаются при взгляде на Сонхва, который не понимает, как ему повезло увидеть такую редкую сторону Хонджуна.— Я думаю, это то, что отличает тебя других людей: ты идёшь ва-банк ради причин, в которые веришь, ведя себя при этом так, будто все будет радужно и солнечно, даже если ты знаешь, что тебе будет больно. — Я не могу отступить только потому что боюсь, — говорит Сонхва, кусая губу. — Если ты позволяешь страху контролировать себя, то ты не сможешь помочь никому другому, даже себе. — Я знаю, — говорит Хонджун. — Я знаю, Сонхва, точно так же, как я знаю, как много это значит для тебя, но как насчет людей, которые тебя любят? Ты не можешь быть эгоистом хотя бы на секунду и подумать, сколько боли ты мог бы причинить другим людям, если бы с тобой что-то случилось? Это самая открытая версия Хонджуна, которую когда-либо видел Сонхва, как в словах, так и в выражениях лица, и пусть он знает, что Хонджун чувствует, просто заставляет себя не показывать доказательства этого, Сонхва все еще застигнуть врасплох, что Хонджун боится потери, хотя его жизнь была наполнена ей с самого начала. — Это тебя так пугает? — спрашивает Сонхва нежно. — Потерять меня, когда ты терял людей, которые были в твоей жизни дольше? — Я могу жить без тебя, но это не значит, что я хочу, — говорит Хонджун и голос его подрагивает. Его ногти впиваются в руки Сонхва так крепко и отчаянно, что он мог бы поцарапать кожу и пустить кровь, если бы Сонхва не носил длинные рукава. — Я выжил после того как меня пытались застрелить и заколоть, и как бы я не ненавидел все то дерьмо, которое мне пришлось пережить из-за твоей чепухи, я не хочу проснуться однажды утром и думать о том, что больше никогда не увижу тебя снова. Потеря ничуть не навредит мне, просто потому что я проходил через это не раз, и я не хочу проходить через это с тобой, Сонхва, так что, пожалуйста, не делай мне больно. — Я не буду, — говорит Сонхва и глаза Хонджуна становятся стеклянными, когда он смотрит на Сонхва. — Я буду осторожен. Так что… — Что? — спрашивает Хонджун когда пауза затягивается слишком надолго и превращается в предложение, акцентированное молчанием. Неожиданная честность Хонджуна сделала больно и Сонхва думает что это пройдёт не скоро, ведь он до сих пор не оправился от шока. — Ты сказал что мне нравится вести себя так, будто все будет радужно и солнечно, даже если я знаю, что попаду в очередное опасность, —- говорит Сонхва. — Могу ли я… быть с тобой таким же? Могу ли я погрузиться, хотя знаю, что на дне меня ждут последствия? На короткое мгновение маска безразличия Хонджуна дрогнула настолько, что он выглядел так, будто метался между тем, чтобы ударить Сонхва или поцеловать его. (Сонхва надеется, что Хонджун выберет последнее, в конце концов). — Разве это не бессмысленно для тебя быть таким умным, когда ты слепо оптимистичен до такой степени. что у тебя отсутствует инстинкт самосохранения? — спрашивает он и Сонхва улыбается ему. Дело не в том, что Сонхва слепо оптимистичен. Его вид работы подразумевает чтобы он никогда не ждал счастливых или просто спокойных концовок, когда ему нужно сообщить о местоположении оборванного вызова диспетчеру, он всегда ожидает худшего исхода во время активной погони, даже если протокол самообороны укоренился в его мышечной памяти и тело будет реагировать быстрее чем его мозг, если что-то пойдет не так. Ему все еще трудно спать по ночам, когда он не может выбросить из головы события прошлого года, и он дрожит от страха каждый раз, когда шагает в тускло освещенный переулок: ему приходится надеяться на лучшее, потому что он знает что хорошо защищает себя, но он совсем не непобедим. Но Сонхва отказывается позволить страху привязанности, потери, боли сдержать его жизнь в тот момент, когда это единственное, что он может сделать в попытках ухватиться за счастье. Нет никаких гарантий, что он проживет дольше, прячась от всего, что может причинить ему боль, поэтому он рассматривает каждый день не обязательно как свой последний, но еще один день, чтобы внести существенные изменения, добавить то небольшое добро, которое он может предложить миру, чтобы ему никогда не пришлось оглядываться назад. Он знает, что значит полностью влюбиться в Хонджуна, знает, что любовь, которую они испытывают друг к другу, всегда будет иметь оттенок неуверенности в случае, если один из них не вернется. Он видел пулевые ранения на теле Хонджуна и длинный зазубренный шрам на его груди, оставленный лезвием ножа. Сонхва прекрасно знает что шрамы на его собственном теле, вероятно, заставляют Хонджуна беспокоиться так же сильно, хотя Хонджун пережил вещи хуже. Это не заставляет Сонхва хотеть Хонджуна меньше. У Хонджуна иногда бывает эта улыбка, которая появляется, когда он не обращает внимания, когда становятся видны все его зубы, а глаза сужаются, и он выглядит как обычный парень двадцати шести лет, а не тот, кто слишком молод, чтобы нести с бремя всей судьбы мафии на своих плечах. Обычно это проявляется, когда он одет в более повседневную одежду, например, тонкие облегающие рубашки с слишком длинными рукавами в свитере с лапками и это заставляет его выглядеть очень обнимашко, или когда его волосы растрепаны и торчат во всех направлениях из-за незапланированного сна за рабочим столом. Эти воспоминания о Хонджуне обеспечивают резкий контраст с человеком, сидящим под Сонхва прямо сейчас, одетым в черный шелк и дорогие украшения из холодного металла, который смотрит на него настолько бережно, будто Сонхва загорится, если коснется его рук. Когда они впервые встретились, Сонхва только почувствовал, что Хонджун был человеком с слишком большим количеством денег, полным угроз и не имеющим никакого смысла, потому что он просил Сонхва связываться со своими адвокатами каждый раз, когда Сонхва просто смотрел на него, полностью закрываясь и избегая попыток и методов Сонхва расколоть его. Только после нескольких месяцев нежелательных и случайных столкновений друг с другом он начал понимать, что Хонджун был просто ребенком, который повзрослел слишком рано, даже за одну ночь, вынужденный взять на себя роль лидера после того, как предыдущий глава скончался и оставил все свое имущество Хонджуну вопреки воле старейшин. Этот искаженный моральный компас Хонджуна является побочным продуктом его личных обстоятельств, и Хонджун испытывает эмоции так же сильно и ярко, как кто-либо другой, даже если он заставляет себя поверить в обратное. — У тебя достаточно самосохранения так что ты можешь позволить себе поделиться этим со мной, верно? — спрашивает Сонхва. — Нет, — говорит Хонджун, наблюдая, как Сонхва сплетает их пальцы. Он не отстраняется, что Сонхва считает личной победой. — Если я поделюсь с тобой тем небольшим уровнем самосохранения, мы оба начнем принимать плохие решения, а не только ты. И это плохой вариант. Мы не должны… — Хорошо, тогда как насчет этого, — снова прерывает Сонхва, и Хонджун вновь раздражается, в Сонхва компенсирует это, мягко гладя Хонджуна по руке. — Я могу поделиться с тобой своей смелостью, а ты можешь поделиться со мной своим здравым смыслом, своим самосохранением. По рукам? — Это так не работает, — жалуется Хонджун, но он не протестует, когда Сонхва целует кусочек кожи между его ухом и челюстью. — Сонхва, ты такой… — смеется он, и Сонхва ждал такого сигнала до тех пор, пока он не произойдёт: напряжение мгновенно исчезает из его собственных плеч в тот момент, когда Хонджун наконец уступил ему, смех его громкий и безудержный. Сонхва улыбается. — Какой я? — Нам нужно поговорить об этом, — говорит Хонджун, как будто он пытается быть строгим, но Сонхва не упускает из виду то, как взгляд Хонджуна задерживается на его губах: В результате Сонхва обхватывает руками шею Хонджуна, прекрасно понимая, насколько отвлекающим он может быть, наблюдая, как Хонджун путается и запинается в собственных словах, говоря: — Ты должен обдумать это. — Храбрость сейчас, самосохранение и логика потом, — предлагает как компромисс Сонхва, ведя носом по скуле Хонджуна. — Ладно? Плохое или хорошее решение? Хонджун дрожит, и очевидно, что он не привык к таким физическим контактам, теплым и нетребовательным, а не насильственным, угрожающим или сексуальным. Впрочем, это не имеет значения, потому что Сонхва привыкнет и тело Хонджуна более не будет входить в режим боя при любом прикосновении. — Ладно. Хороший выбор, — тихо говорит Хонджун, его ресницы подрагивают, когда их лица оказываются слишком близко друг к другу, и он смущается. Сонхва прижимается еще ближе, так что они соприкасаются телами, прежде чем он наклоняется чтобы попробовать вкус ежевики и дыма еще раз.