Вчера

Намджун смеётся беззвучно, потому что громко нельзя, и хлопает Юнги по плечу, в попытке его то ли поддержать, то ли привести в чувства. Мин губы всё время то открывает, то закрывает, как рыба, и пальцы у альфы, холодные-холодные, дрожат и синеют, несмотря на то, что в палате тепло и даже в какой-то степени жарко. — Ну, папаша. Не дрейфь! Юнги облизывает пересохшие губы, не отводя взгляда от крохотного человечка в маленькой кроватке, узел галстука с шеи всё ниже и ниже тянет, словно боясь, что тот его и правда задушит, и спрашивает неуверенно, нервно, волнуясь очень, будто и не взрослый мужик вовсе, а так, шпана малолетняя, что пришла у соседа яблоки с дачи таскать и попалась. — А я его не сломаю? Сокджин, который сидит на стуле у окна, прыскает в кулачок, сдерживая хохот изо всех сил. Да так, что плечи дрожат. Мин разминает заледеневшие уж совсем пальцы, наклоняясь всё ниже и ниже к младенцу. Он даже не дышит: вот, как боится! И все находящиеся в комнате, поддавшись чужим эмоциям, тоже сразу же замолкают. Создают абсолютную тишину, в которой отец впервые встречается с сыном. — Привет… Тянет Юнги шёпотом, наконец-таки сделав вдох. И стоящий от него по правую руку Намджун снова посмеивается, язвит. Куда же без этого? — Привет? А ничего более существенного придумать не мог? Джин на него шикает с другого конца палаты, брови домиком хмурит, якобы угрожая, и произносит одними губами: «Не лезь». Альфа на это лишь глаза закатывает, делая шаг поближе к мужу. Наверное, он завидует. Юнги-то вон сразу в больницу примчал. Ничегошеньки не пропустил! А Ким впервые смог сына на руках подержать лишь спустя неделю после его появления на свет. В родильном доме тогда был карантин, вирус какой-то, якобы страшный, санитары никого не пускали. Некоторые омеги мужьям малышей из окон показывали, кричали что-то: то ли вес, то ли имя, кто их там разберёт. Да Намджун и не слушал других толком, ведь до этого бежал с вокзала к больнице, как сумасшедший, прям с чемоданом! Ему о рождении первенца-то и сообщили не сразу, а ведь он знал, что не надо было ехать в эту чертову командировку! Ну, нет же! Езжай, Джуни, езжай, деньги не лишние, купим пелёнок! Тьфу, ты! И вот, когда альфа, запыхавшись, уставился на горящие окна больницы, изо всех сил пытаясь отыскать в них знакомую чернявую макушку, он с дырой в сердце понял, что на ребёнка своего посмотреть пока что не сможет. Ведь палата мужа находилась аж на шестом этаже. А Ким, даже и с хорошим-то зрением, не то что в очках этих, дальше третьего особо не видел, что уж говорить о шестом. Потому, наверное, и завидует, что, как Юнги, не услышал и уже никогда не услышит его первого крика. — Он такой маленький… Не сдерживая льющихся по щекам слёз, зашептал Мин, касаясь тоненькой, почти что прозрачной, ручки младенца. Тэхён, стоящий у окна, улыбнулся, фокусируя на разрыдавшемся над кроваткой альфой свой объектив. Делая фото. Запечатляя момент. Намджун же думает, вдруг улыбнувшись, что ему и не нужно сейчас никаких камер и снимков, чтоб вспомнить, как хохотал его беззубый ребёнок. Как он целовал его крохотный носик, вдыхая запах молока с нежной кожи, и прижимал к своей крепкой груди. Потому что это навечно будто перед его глазами застыло. На радужке высечено, ударами сердца на рёбрах выбито. Да и не было у них с Сокджином тогда ни камеры, ни плёнки, ни средств, чтоб её проявить. Младенец в кроватке сморщил лицо, разрывая крохотные лёгкие в громком, ударяющем по тишине плаче, и Мин от паники чуть ли не подпрыгнул на месте, потея и леденея одновременно. — Я сделал ему больно? Я же только коснулся легонечко… Затараторил Юнги, оглядываясь на смеющихся друзей. Намджун улыбается до морщинок у глаз, что с возрастом всё сильнее видны, и тоже отчего-то плакать вдруг хочет. Ведь Мин пока и не знает толком, сколько там дальше всего. И плача, и крика, и мокрых пеленок, и режущихся зубов. Не понимает, как обидно пропустить первый шаг или первое слово. Не представляет, как разгоняет кровь по венам, будто бы ток по проводам, заставляя черпать энергию из ниоткуда, вставать и идти на работу одно простое «ты купишь?». То лопатку зелёненькую, как у мальчика в садике. То собачку, то кошечку, то игрушечную лошадку. И ведь купишь же, конечно же, купишь. Потому что за улыбку эту, за смех и восторг в детском голосе, что угодно отдашь. Только бы и дальше быть в глазах маленького омеги супергероем, который и кашу варит вкуснее всех, и рубашечки гладит так, что на утренник он приходит самый красивый, и сказки рассказывает самые-самые интересные. Юнги ещё совсем ничегошеньки толком не смыслит, но уже чувствует, уже тянется ладонями к крохотному малышу, чтобы взять на руки, успокоить, обогреть, защитить. Он ведь альфа! Глава семьи! Только вот плачет сейчас, как тот самый мальчишка, которому сосед за яблоки отвесил хорошенький подзатыльник и обещал всё родителям рассказать. — Смотри мне, Мин! Нарочито строго говорит Намджун под звук очередной вспышки от фотоаппарата Тэхёна. — Что б он слюнтяем не вырос, как ты. Сокджин вздыхает тяжело, даже вмешиваться больше не собираясь. Что с дурака взять? Юнги прижимает запеленованный сверток к груди, чувствуя сквозь ткань, как бьётся маленькое сердечко, и кивает головой, словно болванчик, плача при этом, кажется, громче, чем новорожденный младенец. Намджун ему правда завидует, ведь и школа, и первые двойки, и выпускной у Юнги ещё впереди. А Намджун помнит всё. И раскиданный по полу конструктор. И слёзы из-за каких-то абсолютно неважных для взрослых, но важных для ребёнка вещей. И выезды на рыбалку, чтобы вернуться домой с одним только карасём, от души накормив комаров. И каждый рисунок, что вроде бы и фигня страшная, но в глазах родителей, несомненно, — шедевр, поэтому гордо крепится магнитиком на холодильник. И имена всех кукол, медведей и даже камней. И названия любимых мультфильмов. И, конечно же, первое, чистое, нежное: — Папа… Такое не забывается. И Намджун помнит всё, ведь было это только вчера. Правда, двадцать семь лет назад. — Ну, ты же обещал, — устало тянет Чимин с недовольством, легонько коснувшись его спины. Он всё ещё очень слаб, потому лежит на постели, чуть приподнявшись на подушке, и улыбается натянуто. Зелёная больничная роба лишь сильнее оттеняет его бледное, почти что белое, словно постельное бельё, лицо, и это заставляет сердце альфы сжиматься. Щемить. Ведь нет ничего хуже, чем боль твоего малыша. — Что не будешь грызть Юнги хотя бы сегодня. Намджун сжимает ладонь сына покрепче и, конечно же, всё ещё очень завидует. Ведь ничего из этого больше не повторится. Зато навечно перед его глазами застыло. На радужке высечено и ударами сердца выбито прямо на ребрах.