Искренность

Штефани опять суетился, хлопал ресницами и щебетал что-то своим тоненьким голосом, Розенберг картинно возмущался, притопывая и пристукивая тростью, актёры как заведённые куклы с диким взглядом шарахались по сцене туда-сюда, оперная дива Катарина Кавальери замерла с выражением лица «мама роди меня обратно». Только музыканты смиренно и философски взирали на человека, что с пылом горного козла и вызывающим опасение за душевное здоровье смехом кружил в эпицентре всего лёгкого безумия. Если бы Антонио Сальери мог сделать старый добрый жест «рука-лицо» не вызвав закономерно возникшего бы в таком случае беспокойства, честное слово, он бы его сделал. Да так, что лоб бы загудел. Когда император дал указание проверить, как проходят репетиции Моцарта, придворный композитор и не ожидал увидеть нечто серьёзное. Но беспорядок, творящийся на сцене, вовсе заставил его искренне жалеть о том, что он вообще решил обратить драгоценное внимание на этот бедлам. — Который из них Моцарт? — сделав голос максимально сдержанным и холодным спросил Антонио Сальери. Мысленно тут же ответил на свой же вопрос: сразу же догадался, что шебутной, выделяющийся своей излишней подвижностью молодой человек в розовом камзоле, что как ребёнок — а может, он и вправду так юн? — гонялся за не менее молодой и озорной девушкой — да куда смотрят её родители?! — по сцене. — Констанция-я-я! Ты обещала поцеловать меня! — гогот Моцарта мешался со словами, он едва не сгибался пополам от смеха. Девушка игриво щёлкнула его по носу тонким пальчиком, отскочила и скорчила презабавную рожицу. Она была похожа на мелкую яркую птичку. Вот как, Констанция, значит. «Ох и испортишь ты себе репутацию, юная Констанция, » — равнодушно подумал Сальери, стараясь не замечать зародившихся глубоко внутри каких-то странных чувств, природу которых он понимать не то, что не хотел — боялся. Непоседливый и, Антонио думал, что уже не остающийся загадкой для него, Вольфганг Амадей Моцарт тем временем в самой наглой манере чмокнул в щёку саму приму и занял место дирижёра. Словно не замечая важных гостей, он принялся раздавать указания, да таким самодовольным голосом, что Сальери невольно скривился. «Так молод и уже так зазнался, — с досадой подумал он. — Даже внимания на нас не обращает. Ничего, и не таких на место ставил». — Герр Моцарт. — голос, который он вовсе не стремился сделать грозным и громким, тем не менее разнёсся по залу и заставил замереть не только Моцарта. Даже Розенберг, прежде стоявший с кислой миной, съёжился и притих. Антонио самодовольно улыбнулся, глядя в широко открытые, словно удивлённые, глаза Моцарта. Неожиданно для себя он отметил их необычный цвет. Будто ребёнок взял много-много ярких красок, смешал их, и получился такой серый цвет, в котором можно было увидеть все оттенки, если того захотеть. Зелёный, голубой, карий, чёрный. «Хотелось бы посмотреть на его глаза, скажем, в свете свечей, » — едва подумал Антонио, как тут же одёрнул себя, испугавшись, что музыкант каким-то образом догадается о его мыслях. А смотрел молодой композитор так, будто увидел в Антонио нечто очень интересное, что ему хотелось получить прямо сейчас. Немного хищно смотрел. Антонио вдруг ощутил слабость в ногах. «Нет, он не так прост,» — мелькнула у него мысль. Сохраняя холодный, не выдающих никаких эмоций тон, он продолжил. — Мы с герром Розенбергом здесь по приказу императора: наделены возможностью судить о вашей работе. Сальери ожидал, что Моцарт сейчас подскочит к нему и выдаст что-нибудь в роде «ну так садитесь и слушайте» или «да кто вы такие, чтобы судить о моей работе», но эпатажный композитор всё так же смотрел на него и молчал. Едва Антонио непонимающе приподнял бровь, как с юноши вдруг спало оцепенение. Он легко и звонко рассмеялся, всплеснув маленькими руками, нездорово бледными, с просвечивающими венками и тонкими пальцами. Не успел Антонио и глазом моргнуть, как это полупрозрачное создание подлетело непозволительно близко к нему, лукаво улыбнулось и едва ли не в губы проговорило полушёпотом: — У вас очень красивый голос. Мне нравится. — Что-о-о-о?! — Антонио показалось, что его тело сжали до размеров зёрнышка и тут же сделали нормальным вновь. Пол ушёл из-под ног, а щёки залились румянцем. Он почти в ужасе замер, но тут же сделал вид, что поправляет свою брошь дрожащими руками. В мыслях билось две мысли: «Он что, правда это сказал?!» и «Если кто-то это услышал, мы оба опозорены». — Я говорю: сядьте, послушайте, — проговорил тем временем Вольфганг уже достаточно громко. — А потом судите. О работе… — А что о ней судить! — вмешался подлетевший Розенберг. Сальери с облегчением выдохнул: сделал вывод, что раз даже стоявший неподалёку директор не услышал слов наглеца, то другие свидетели и подавно. Моцарт обернулся с таким лицом, будто только сейчас увидел Розенберга и очень тому удивился. Этот взгляд, видимо, разъярил директора: в кои-то веки он не только был обделён вниманием, но ему ещё и недвусмысленно дали понять, что сделали это нарочно. — Что можно сказать о нотах! — довольно пискляво выкрикнул Розенберг, чеканя шаг подходя к композиторам. Он сжал и без того тонкие губы, выдержал театральную паузу и едва не ткнул Моцарта пальцем, возвращая тому взятую, очевидно без всякого разрешения, партитуру. Сальери никак не реагировал, всё ещё пребывая в лёгком шоке от слов Моцарта. Розенберг с присвистом пыхтел и немного напоминал Антонио агрессивную комнатную собачку. — Ноты. Ноты, ноты, ноты. Посмотрел я ваше гениальное творение. Слиш-ком мно-го но-от! — отбивая каждый слог пижонской тростью, граф едва не подпрыгивал от возмущения. Моцарт хихикнул, а директор разозлился только сильнее. — Ваша партитура сложная, непригодная, непереносимая, она не… не… не… — словарный запас Розенберга, собственно, этими неблагозвучными эпитетами и ограничивался, потому он скорчил самое злое из своих злых выражений лица и с улыбкой победителя уставился на подозрительно довольного Моцарта. — Невероятно цепляющая за душу, раз так задевает вашу милость одним своим существованием, необыкновенно богатая композиция непривычная для слуха невежественных, недалёких и необразованных людей, которым вы, конечно же, не являетесь, к которым не относитесь, не принадлежите, не, не, не… — его улыбка растянулась аж до ушей, едва он бросил один взгляд на искривившуюся физиономию графа. Сальери, наконец, начал нормально дышать. После такого шоу все напрочь забудут то, как композиторы… взаимодействовали… Для Антонио было приятной неожиданностью, что графу хватило ума тут же с достоинством удалиться, не замедлив напомнить Моцарту о том, что он нанёс ему оскорбление. — Пойдёмте, друг мой, нам здесь не рады, — пробухтел Франц, проходя мимо стоявшего столбом Сальери, а за ним, надувшийся и пыхтящий, почти на корточках шёл Моцарт и едва сдерживал смех. Возле Сальери он остановился, и, зацепившись взглядом за едва сохраняющее бесстрастность лицо, зафыркал от смеха, подавился собственной слюной, закашлялся и расхохотался уже от этого. Ошарашенный и несчастный Штефани уже давно тихо сидел в уголке, и птичка-Констанция обмахивала его белым платочком. Музыканты зевали, икали и вздыхали. Катарина Кавальери сочувствующе взглянула на Антонио, как бы говоря, «а я такой зверинец вижу на каждой репетиции». Моцарт волчком кружился перед музыкантами, не иначе как демонстрируя свой наряд и свою эпатажность. «Несчастное создание, трудно тебе жить будет,» — подумал Сальери. Но непосредственность коллеги очень позабавила его, потому он рассмеялся самым чарующим своим смехом. И буквально спиной почувствовал, как плавятся от него особенно чувствительные дамы. Кажется, кто-то запищал и тут же смущённо умолк. Смех не остался незамеченным и для Моцарта, во всяком случае, тот тут же прекратил рассекать воздух, замер. Посмотрел. Быстро облизнул губы. Склонил голову набок и прислушался. — Браво, мой юный друг, вы остроумны, — протянул Сальери, внимательно глядя на реакцию странного юноши. — Не надо острого ума, чтобы поставить на место зарвавшегося человека, — самодовольно фыркнул Моцарт. — Для этого всего лишь надо иметь достаточно наглости. — Это не комплимент, но далеко не каждый наглец сумеет посмеяться над графом Розенбергом так, чтобы тот воспринял это как личное оскорбление, — приподнял бровь Антонио. С каждым словом музыкант интриговал его всё больше. Антонио нечасто встречал людей, вызывающих у него не только сочувственный вздох, но и искреннее любопытство. Хотелось поговорить с Моцартом наедине. Но как это устроить? — А много ли наглецов пробовало? — равнодушно отозвался тем временем Моцарт, листая партитуру. — Впрочем, уже неважно, неуместно, ненужно, не, не, не. «Пропадёт, » — подумал Сальери, глядя на слишком хрупкую для мужчины фигуру, на слишком дерзкую и прямолинейную личность. «Если он будет успешен, он может нажить себе врагов, » — подумал он со странной смесью жалости, тревоги и желания защитить почти что сказочное существо представляющееся Вольфгангом Амадеем Моцартом. — Да что вы смотрите на меня как ребёнок на пирожное? Мда, вовсе не такое уж и сказочное. Как быстро он его идеализировал… За спиной Антонио услышал тихие смешки и шёпот. Он почувствовал, как заныло в солнечном сплетении. — Я всего лишь прикидывал, сколь долог ваш век в этом театре, — мягко улыбнулся он. — Пока вы делаете всё, чтобы испортить свою репутацию. Но это ваш выбор. Прощайте. Он откланялся, желая уйти, не чувствовать уколов странной обиды, но Моцарт окликнул его. — Постойте, Сальери! — О как. Антонио замер. Конечно, он не мог не догадаться, что юный композитор понял, кого именно прислал император на репетицию, но всё же… это заставляло думать о том, что этот молодой человек им интересовался заранее. А это значило достаточно много. Сальери остановился, прикидывая, насколько велика вероятность того, что он интересен Моцарту, а тот уже был тут как тут. — Посмотрите хотя бы партитуру. Не нужно расстраивать императора отсутствием новостей, — музыкант протянул ноты, и уже когда Антонио протянул руку, до него дошло, что партитура нужна самому дирижёру. Но Моцарт, заметив дрогнувшую руку, ещё уверенней подошёл ближе. На миг их пальцы соприкоснулись. Одно прикосновение, которое нельзя сравнить ни с чем, вся прелесть которого в том, что оно невыносимо короткое, одно действие и реакция может сказать больше, чем сотни слов. Антонио чувствовал, что в момент прикосновения не только он задержал дыхание. — Что вы сказали мне в самом начале? Ваша первая фраза, — быстро проговорил он, так тихо, что слышать мог только сам Моцарт. — Голос у вас красивый, а вот слух, похоже, слабоват, — прошептал Вольфганг, не отрывая глаз от мужчины. — Но это поправимо, да и моего на двоих хватит. — Я ошибся, назвав вас остроумным. Вы острословны, а это опасно, — проговорил Сальери. Прикрытые партитурой от лишних глаз их пальцы всё ещё почти соприкасались. Антонио чувствовал идущее от рук Моцарта тепло. Двумя пальцами он схватил кружево рубашки наглого музыканта, демонстрируя, что не только Моцарт умеет быть дерзким. Их глаза снова встретились. — Ради того, чтобы вы на меня так смотрели, я готов дерзить вам день и ночь, — голос Моцарта звучал несколько печально. Он как будто случайно провёл подушечками пальцев по запястью ошеломлённого Антонио и отошёл в сторону. — Я справлюсь без партитуры, у меня отличная память, — громко добавил он, подходя к музыкантам, наконец-то встрепенувшимся и приготовившимся репетировать. Антонио открыл партитуру, но нот не увидел: стоявшие перед его взором серые глаза музыканта перетянули на себя всё внимание. Он не мог ошибиться: эти глаза искрились интересом, искренним, живым. Такой взгляд заставляет чувствовать себя нужным. Очень, очень хотелось чувствовать себя нужным и интересным. Антонио пытался сосредоточиться, но след, оставленный на его запястье сиюминутной лаской, перетягивал на себя его мысли. «У вас очень красивый голос». Ерунда, наглость, злая шутка, всё это лишь для того, чтобы получить внимание уважаемого человека — так убеждал себя Антонио, но не мог убедить. Моцарт шутник, но не лгун, наглец, но не интриган. По крайней мере, в его глазах. Наконец он встряхнул головой, отгоняя от себя странные мысли и начал слушать арию. Творения тех, кому симпатизируешь, могут казаться безукоризненными, но даже если бы Антонио не успел проникнуться некой симпатией к Моцарту, он бы все равно не нашёл, к чему придраться. Такой талант не мог не вызвать восхищения у придворного композитора. Катарина пела, и её голос взвивался бестелесной вольной птицей в сонме скрипичных голосов, рождаемых молчаливыми и сосредоточенными музыкантами. Мелодия танцевала над каждым и в каждом, кто слушал её. Исполнение было не менее гениально, чем само произведение. В целом это создавало такую полную и объёмную картину, что замирало сердце. Антонио стоял, прижав к груди партитуру, и всей кожей, всем своим существом, каждой клеточкой тела слушал. Губы его невольно растянулись в робкой полуулыбке. Он прикрыл глаза, понимая, что партия скоро окончится, и Моцарт, скорее всего, ненадолго прервёт репетицию, чтобы узнать его мнение. Так оно и вышло. — Ну как вам, маэстро? Много нот? — самодовольно и зная ответ заранее поинтересовался Моцарт. Он стоял, подбоченясь, уголок его губ с некой отчаянной презрительностью полз вверх. «Он уверен в своём таланте, но совершенно не уверен в себе. Поразительное сочетание,» — подумал Антонио. А вслух сказал: — Маэстро Моцарт, — выделил первое слово Антонио. — Я могу сказать вам только одно. — Прекрасно, я слушаю! — Моцарт, пританцовывая, подошёл поближе, на расстояние вытянутой руки. Казалось, он смутился под взглядом Сальери, который глядел на него не иначе как по-отечески. — Если будете говорить добрые слова с той же искренностью и пылом, что колкости, получите большее признание, чем если будете говорить… только колкости, — подмигнул Сальери, сполна насладившийся гаммой эмоций, отразившейся при этом на гладком лице собеседника. — Если вы хотите комплиментов от меня… — тихо начал он, но Сальери перебил. — …Мне хватает добрых слов. Подумайте над тем, достаточно ли их в вашей жизни. — А если нет? — ещё тише спросил Вольфганг, и взгляд его при этом стал каким-то таким отчаявшимся, что Сальери испугался. Что было в прошлом этого балагура? Что делает его тем, кем он является? — Если ответ будет «нет»? — Тогда вы получите ответ на многие другие терзающие вас вопросы, — поклонился Сальери. — До встречи, маэстро Моцарт. Надеюсь, мы ещё встретимся.

***

Они встретились на маскараде. Несмотря на то, что были в масках, молодые люди сразу узнали друг друга, и Моцарт, завершив разговор с малознакомым Сальери кавалером из театрального круга, неспешно подошёл. Антонио стоял возле украшенного роскошными ламбрекенами окна, и с каждым шагом, делаемым юношей, ощущал, что сердце ускоряет бег. — Мой ответ «Нет», — начал Вольфганг без приветствия, едва подойдя на расстояние, с которого Сальери в царившем гомоне мог его услышать. — То, каким тоном вы со мной говорите, объясняет это досадное недоразумение, — улыбнулся Антонио. — Что вы смотрите на меня… как ребёнок на пирожное? — В отличие от меня, вы не только острословны, но и остроумны, — усмехнулся Моцарт, поглаживая тонкую ножку бокала. Сальери словил себя на мысли, что ему ещё раз хочется ощутить прикосновение этих тонких пальцев. — Быстро учитесь, — слегка кивнул он. Тёмный локон при этом выбился из причёски, и он не мог не отметить, как задержал на этой мелочи взгляд Вольфганг. — Это одна из моих положительных сторон, — протянул он. — С отрицательной вы также немного знакомы. Вы так много знаете обо мне, и между тем я много знаю о маэстро Сальери… Но почти ничего об Антонио. — А вы уверены, что хотите узнать больше об Антонио, Вольфганг? — промурлыкал мужчина. На щеках Моцарта выступил лёгкий румянец. Вино ли было тому виной или что-то другое? Мысль про смущение Сальери отмёл сразу: не так-то просто его вызвать у вольнодумца и смутьяна. — Не хватает воздуха в этой невыносимой духоте, — сказал Моцарт, почти вплотную приближаясь к мужчине. — Я хотел спросить вашего совета, — прошептал он ему на ухо и отстранился, настороженно, и вместе с тем с надеждой взглянув на придворного композитора. — Совета? А я надеялся, что вас заинтересовала моя скромная персона, — усмехнулся Антонио, с досадой отмечая, что на них обратили внимание несколько придворных сплетниц, шляпы и маски которых не могли скрыть личность, поскольку они с головой выдавали себя повадками. Надо уходить, либо заканчивать разговор. Для блага их обоих. В зале действительно было душно, а запахи духов заставляли голову кружиться. — Так богаты на мудрые слова, и так прибедняетесь. Персона, с такими речами и влиянием, как у вас, не может называться скромной, — продолжал тем временем Моцарт. — Скромной может называться любая персона, которой не чужда скромность, только и всего. — Вам она не чужда? — с интересом вопросил Вольфганг. — Этот ответ вы узнаете от Антонио, а не от маэстро Сальери. — И где же мне искать Антонио? — подхватил юноша, начиная понимать смысл, скрытый в словах. — Антонио любит парки и сады. Свежий воздух… Он не любит маскарады и балы. — С этими словами Сальери слегка кивнул головой и удалился к фланирующим по залу знакомым. Уходя, он чувствовал на своей спине взгляд Вольфганга, и от этого что-то сладко пело в глубине души.

***

— Как мне стать лучше? Сальери чуть в клумбу не упал. Меньше всего ждёшь таких слов от людей, подобных Моцарту. Он встревоженно посмотрел на юношу, прикидывая, не мог ли того хватить солнечный удар или какая хворь. Да какой удар, ночь укутывает Вену своим бархатным покрывалом. Антонио глубоко вдохнул свежий ночной воздух, посмотрел на ландыши. В лунном свете они выглядели особенно волшебно, сказочно. Прекрасней ему казался лишь Моцарт, идущий с ним так близко, что Антонио чувствовал через ткань камзола его тёплое плечо. Захворавшим он не выглядел, только немного выпившим. Решив, что ему всё-таки послышалось, Антонио не ответил, продолжая идти вглубь парка, разбитого у дворца. — А у вас всё-таки и правда проблемы со слухом. — А у вас с острословием. Я думал, мне послышалось… Моцарт обогнал его и встал посредине дорожки, перед ним. Антонио показалось, что его глаза всё же нездорово блестели, а выражение лица было решительное и немного… просящее? — Что вы подразумеваете под выражением «стать лучше»? — вздохнул Антонио, останавливаясь. — Как мне нравиться людям… например, вам? Ведь для этого мне надо стать лучше, не так ли? — пояснил Амадей таким тоном, будто это было очевидно. — Честно вам признаюсь: вы не тот человек, который нравится всем. — А вы тот. Поэтому я и прошу совета у вас. Антонио непонимающе сдвинул брови. Амадей понимающе скрестил руки на груди. — Я тоже не тот человек, который нравится всем, герр Моцарт, — усмехнулся Сальери. — Да на каких основаниях был сделан такой вывод? — Вы понравились мне, — твёрдо, но тихо сказал Моцарт. — Сначала ваш голос, а потом вы сам… Мне нравится далеко не каждый. Смешно: сначала я думал, что буду вас ненавидеть, ведь заранее решил, что вы воспримите меня как соперника. Вы можете удивляться, но и сейчас я так искренен с вами потому, что вы мне нравитесь. Антонио почувствовал, что теряет ориентацию в пространстве. Этот шёпот, тихий, искренний, мешающийся с шелестом листьев и запахом цветущих трав, лунным светом и пением ночной птицы — это не может быть правдой! Кому он вообще может понравиться? Он никогда не чувствовал себя нужным, он лгал, когда говорил, что в его жизни достаточно добрых слов. Недостаточно, катастрофически мало, если простая фраза выскочки-австрийца вызывает резь в груди и в глазах. Это красивая история, сказка, это неправда… Он почувствовал тёплые руки Моцарта на своих, прохладных. Пальцы мягко, немного щекочуще погладили тыльную сторону ладони. — Вы… плачете? — Нет. Я счастлив, что вы обо мне такого мнения, — ответил Сальери, немного робко пожимая руки Моцарта. — Моцарт, совет, как вам стать лучше, я дал ещё в Бургтеатре. Вы ему успешно следуете, а потому поверьте: вам не о чем волноваться. И, — он запнулся, но всё же решился назвать его по имени. — Вольфганг, вы мне тоже нравитесь. Нравитесь именно таким, какой вы есть. Не надо становится лучше, особенно ради меня. Будьте собой, и я буду счастлив. Они оба замолчали, не отнимая рук друг от друга. Переглянулись. После, не сговариваясь, обнялись, и стояли так, слушая биение сердец друг друга. И даже слов не было нужно: всё становится ясно, когда слышишь биение сердца человека, которого обнимаешь. Им обоим объятия показались особенно согревающими в эту прохладную ночь, с прозрачно-ясным небом и старушкой-Луной, свидетельницей самых задушевных разговоров. И в эту ночь она стала свидетельницей зародившегося светлого чувства. Оно всегда появляется после того, как связанные судьбой люди открывают сердце искренности, а не страху и предубеждениям. Оно всегда зовёт нас стать лучше для тех, кто дорог. Оно всегда истинное и древнее всех истин на свете. И в душе все мы знаем, что оно сильнее смерти, а потому вечно. — …Я бы хотел, чтобы это мгновение длилось целую вечность, Вольфганг. — Антонио, я не уверен, что даже час не дёргаясь простою… но может, увидимся завтра? И послезавтра. И… каждый день? Смеясь и перешучиваясь, они направились ко дворцу. Оттуда доносились вопли Розенберга, и композиторы не могли не поинтересоваться, что же происходит с директором театра, в котором им предстояло творить ещё долгие-долгие годы.