pancakes

      Чанбин смотрит на сковородку долго. Глубокомысленно. На расстоянии в два метра смотрит (на сколько их маленькая общажная кухня позволяет ему отойти, чтобы не мешать никому). Подходить ближе он не рискует. Разогретое масло как-то слишком разъярённо пшикает во все стороны, и Чанбин точно знает, что ему не понравится, если оно попадёт куда-то на кожу…       Поэтому он стоит. И смотрит. Но никаких действий не предпринимает.       На столе рядом с плитой возвышается глубокая ярко-оранжевая миска со светло-бежевой жижей. Предполагалось, что это будет тесто для блинов. Но Чанбин никогда в жизни не готовил тесто для блинов и поэтому он не уверен, что то, подозрительно бултыхающееся в миске, — оно самое. На картинке в рецепте, который он два часа назад нашёл в интернете, тесто выглядело как-то… Приличнее. Съедобнее. Насколько вообще сырое тесто может выглядеть съедобно. Скажем так, если бы Чанбину предложили его съесть, он бы это сделал не задумываясь.       С другой стороны, в данных обстоятельствах он бы что угодно съел и не поморщился бы даже.       Но here we go.       Вообще-то, блины обычно (стандартно три раза в месяц, четыре, если сделать грустную физиономию и поклянчить) готовит Сынмин. Во-первых, потому что (очевидно) Сынмин умеет готовить. Во-вторых, потому что (очевидно) Чанбин не умеет готовить. В-третьих (см. пункты 1и 2)… И тот факт, что сейчас Со находится на кухне, уже должен быть достаточным для будущего отпущения всех грехов.       (Грехи ему, может, и отпустят, но блины от этого, к сожалению, не приготовятся)       Справедливости ради, стоит сказать, что порыв души, приведший его на кухню, был воистину благородным. У Сынмина сегодня последний экзамен, к которому он готовился всю неделю, недоедая и недосыпая (запершись в своей комнате и абсолютно игнорируя факт наличия у него бойфренда), поэтому Чанбин решил побыть сокровищем и приготовить что-то вкусное и приятное.       Сынмину он, правда, о своих намерениях говорить не стал.       (Хотя, вероятно, стоит отправить эсэмеску сейчас…. Вдруг потом будет некому)       Чанбин хмурится, напоминая себе, что не для того его мама двадцать лет назад в муках рожала, чтобы он сейчас перед малейшим препятствием сдавался. Он мужик? Мужик! Он решил, что он сегодня порадует своего парня? Решил! Осталось порадовать…       Убедившись в собственном героизме и благородстве (слабоумие и отвага, фыркнул бы сейчас Сынмин, но он, слава богу, всё ещё сдаёт какой-то древний язык какому-то не менее древнему преподу), Чанбин решительно открывает на телефоне вкладку с рецептом и делает шаг к сковородке. В конце концов от смеси молока, яиц и муки никто ещё не умирал. (Чанбин ещё никогда так не ошибался)

*

      — Ты мне скажи, пожалуйста, — ворчит Сынмин, заботливо посыпая банеоционом чужие ожоги на пальцах, — Ты совсем дурак?       Чанбин благоразумно молчит. Сынмин стоит с поджатыми губами, а неодобрение исходит от него грозными волнами, заставляя старшего периодически грустно вздыхать.       — И не дыши так печально, мне становится сложно тебя ругать.       Чанбин поднимает глаза. Они сидят у Сынмина в комнате на кровати (потому что у него, в отличие от некоторых, есть аптечка и нет соседа), и младший старательно обрабатывает последствия чанбиновской игры в шеф-повара, последствия, надо сказать, плачевные. Из десяти целых пальцев в живых осталось два с половиной, и то только потому, что Сынмин успел прибежать на запах горелого раньше, чем Чанбин успел убить седьмой палец полностью.       Все-таки горячая сковорода с разогретым маслом похуже трёхчасовой баскетбольной тренировки будет.       Чанбин снова вздыхает. Сынмин кидает на него разъярённый взгляд из-под нахмуренных бровей и морщит нос.       — Прости…       — Со Чанбин, можешь даже не пытаться. Я ещё жизнь назад запретил тебе приближаться к кухне ближе, чем на семь метров, если на ней нет меня.       — Я хотел тебя порадовать после экзамена!       — Чем порадовать, самоубийством? О да, мёртвый бойфренд устраивает меня куда больше, чем живой. Он хотя бы не пытается так нелепо умереть, — ядовито отвечает Сынмин, залепляя последний палец пластырем, — Готово.       Чанбин пристыжено смотрит на свои забинтованные руки, чувствуя, как краснеют уши. Сынмин выразительно убирает оставшейся пластырь и банеоцин в коробочку с другими лекарствами и запихивает её в третью полку тумбочки (Чанбин, на всякий случай, запоминает). Затем младший подходит к столу, на котором в сковородке, предварительно поставленной на полотенце, сложенное в три слоя, дотлевают кусочки теста. Чанбин смотрит, как Сынмин берёт вилку и втыкает её в нечто тёмно-коричневое, являющееся очень дальним родственником того, что люди называют «блины». Он задумчиво пережёвывает, и Чанбин неуверенно спрашивает:       — Ну как?       — Если вычесть вкус гари, которого тут процентов девяносто восемь, то неплохо, — Сынмин пожимает плечами, засовывая в рот ещё один кусочек теста. — Но о звезде мишлен можешь не мечтать ближайшие лет пять. Или даже десять.       Он съедает ещё один кусочек теста.       — Нет, знаешь, всё-таки пятнадцать.       Чанбин криво усмехается.       — Ты совершенно не умеешь врать.       — А ты готовить, и вау, мы абсолютно идеальная пара?       Чанбин наконец-то расслабляется и даже позволяет себе рассмеяться. Сынмин садится обратно на кровать, спиной прислоняясь к чанбиновской груди. Старший аккуратно, стараясь минимально задействовать пострадавшие пальцы, обнимает его за талию. Они сидят так какое-то время, молча глядя на то, как солнечные лучи скользят по полу комнаты, теряясь в ножках кровати.       — Я, кстати, сдал.       — Ага.       — На пять сдал.       — Я даже не сомневался.       — И я не злюсь на тебя.       — Я знаю.       — И я…       — Ага, я тебя тоже люблю.       Сынмин краснеет, пытаясь ещё глубже спрятаться в Чанбина, и слышит над ухом короткий смешок. Со целует каштановую макушку и обнимает чуть крепче, запоминая это мгновение. В коридоре слышатся голоса кого-то из сынминовых соседов по блоку, пытающихся понять, откуда так тянет горелым, но Чанбин и Сынмин сидят тихо, словно их тут нет.       — Есть, правда, все ещё хочется… — тянет Чанбин задумчиво.       — Закажем пиццу?       — Давай.       — Чур, ты платишь, хён! — Сынмин радостно тянется за телефоном, лежащим на столе, чтобы открыть сайт с доставкой.       — Но я пострадавшая сторона!       — А у меня психологическая травма на всю жизнь!       Чанбин фыркает от такой наглости, но спорить с Сынмином — себе дороже.       Вдруг он действительно решит научить старшего готовить…