Слышь, там Бакуго грустный

У Киришимы для себя — высокая планка. Киришима знает, что, как и все, он — человек, испытывающий всякие чувства, даже какие не хочется, только вот… Быть тем, кто справляется с этим, хочется. Это мужественно. Бывает по-всякому, но самое сложное — бороться на злости. Отчего-то это так плохо Киришиме дается, хотя он знает, что гнев — величайший двигатель. Пробовал уже, работало, только на душе отзывается так же, как избитое в хлам отвердение на коже после отката причуды. Короче, готов треснуть по швам и не только даже от случайного тыка. Киришима смотрит на Бакуго восторженно, потому что «гневный двигатель» ему доступен. Кацуки злится просто, искренне и неистово, будто это испепеляющее чувство никак на нем не отражается. Наверное. Бакуго всегда в стороне. Сколько бы Киришима не тянул его в компанию, попытки все рушатся, и разговорить его может только периодически страдающий словесным поносом Эйджиро. Киришима тугой, но не тупой — он понимает, что Бакуго устраивает пускать только его под шкуру. А потом и не только под шкуру. И в комнату даже. И… Ашидо тычет задумчивого Киришиму в ребра, улыбается так светло, но Эйджиро все равно от неожиданности вздрагивает. Он все ещё в смятении от её чёрных глаз, в которых такие недевичьи смелость и мужество, что Киришиме даже сейчас не по себе от того, как он от этого далёк. — Там Бакуго грустный. Вообще ни на что не реагирует, — говорит Ашидо, тыкает теперь Киришиму в нос. — Ты нужен. Эйджиро огорошенно моргает, а потом понимающе кивает и подскакивает с диванчика — на поиски друга. Разве он может его оставить: Киришиму волнует, когда Бакуго не злится на окружение, даже безобидно, хоть чуть-чуть, ведь это на него не похоже совсем, не про него это. Ашидо ловит Эйджиро за запястье и усаживает обратно. — Кириии, — заговорщицки продолжает девчонка, смотрит теперь на него серьёзно и хмурит розовые бровки. — Ты никогда не замечаешь, но я вижу, как он смотрит на тебя. Подходи к Бакуго почаще, у него от этого глаза горят… Правда. Киришиме становится неловко, потому что никто ещё так прямо не говорил об их дружбе в странном цвете. Эйджиро ожидает, что их не поймут, потому и сам молчит, потому и подходит к Бакуго редко, но увидевшая все Ашидо глядит на него уверенно… И понимающе. — Ты все поняла, да?.. — Да как тут не поймёшь, девчонки тоже видят. Может, потому он и грустный, что ты стесняешься себя проявлять… Прекрати бояться реакции других, Киришима! — Да я не за себя боюсь… Я за Бакуго волнуюсь. Если его начнут задирать, да и меня тоже, то он будет злиться… А то и вовсе… Оттолкнет. — Тебя-то? Ну ты и дурак! — Ашидо злостно так, со коротким девичьим визгом крепко вмазывает кулачком по его плечу. — А я вот думаю, что он будет тобой гордиться, если ты разрешишь ему быть откровеннее с тобой при других. Иди давай и сделай то, что мог бы сделать в его комнате! Киришима краснеет и неловко улыбается: — А может не надо?.. Ашидо мило и невинно совсем зависает, всматривается в румянец на щеках Эйджиро с пару мгновений, а после — повторяет свой удар. — Не только дурак, но и извращенец! Ты меня понял, Кири. Иди давай! Она провожает его лёгким теперь уже, безобидным подзатыльником, и улыбается. Киришиме не по себе — он правда волнуется и всегда ждёт, когда наступит возможность уединиться либо в его, либо в комнате Бакуго, просто обняться крепче и дольше, чем обнимаются просто друзья, за руку взять там, поцеловать в щеку… Такие вещи, которые можно делать и за пределами их комнат. До Киришимы доходит это: он вспоминает, что последние дни Бакуго не только молчалив при других, не только не заступается за свое достоинство, но и раздражается любым проебам Киришимы, даже шуткам глупым. А ведь он до того к агрессии Кацуки привык, что не заметил даже, что она сменила дислокацию и переползла туда и в те обстоятельства, при которых её прежде не было. Киришиме стало отвратно на душе и стыдно. Бакуго стоял у окна, куда-то в никуда глядел, а парни, что с недоумением не встретили ни единой подъебки за свои дурацкие шутки, переползли следом за Ашидо к диванам. Киришима на мгновение обернулся и понял, что пока у друзей понимание одно, и мысленно поблагодарил Ашидо, что та не стала говорить им свои додумки. Правдивые, конечно, но Эйджиро было бы неловко до мозга костей, а это не нужно. — Ну и че ты встал, дерьмоволосый, — тихо так, равнодушно будто бы выдал Бакуго и даже головы не повернул. Киришима собрался с силами, и решил, что сразу лезть в мимимишную херню — дело не только гиблое, но и глупое. — Кацу, — разве что обратился так, как обращается где-то там, наедине, — объясни мне, что такое. Я же тупой, ты же знаешь, мне надо словами через рот… Бакуго удосуживается повернуться, глядя на Киришиму хмуро. Сегодня его настроение — точно уж в пизде, и Эйджиро болезненно этот факт принимает. — Стоит выползти из комнаты, как то, что там было, будто и не было. Это, блять, неприятно, Кири. — Я понял. Тебе надо было раньше сказать об этом — я как дурак мыслил, что тебе это не нужно. — Ну ты и есть дурак. Нужно. Киришима поджимает губы, зачесывает ладонью падающие на лицо волосы, ведь залачить их так и не удосужился, а после — берет Бакуго за руку, сплетая смело пальцы. — А ты, блин, прав. Я дурак, потому что должен был спросить сразу. Прости меня, Кацу. Во взгляде Бакуго — облегчение. Киришима видит, внимает тому, во что его Ашидо тыкнула, и действительно замечает, как в родном взгляде плещутся теперь теплые искорки. Точно теплее, чем последние пару дней там, за дверями гребанных комнат. — Можно я поцелую тебя в щеку? — Валяй. Только потом не спрашивай. Когда Бакуго улыбается — на его щеках еле-еле, слабые совсем, но, кажется, ямочки. Может, Киришима их придумал, дорисовал, ведь Бакуго чертовски красив, когда искренен и открыт. Эйджиро с улыбкой утыкается в такую эфемерную ямочку губами и сам вздыхает с облегчением, потому что ощущает это, как огромную победу. До них доносится сдавленное хихиканье Ашидо, и Киришима краем глаза замечает, что взгляды друзей — на них, и тишина в холле — это все их глубокое недоумение и осознание. — Бля, я словил момент истины, — рушит атмосферу Каминари и ловит от проходящей мимо Джиро подзатыльник. Бакуго так внезапно повышает голос, что Киришима вздрогнул и машинально от него отшатнулся. — Пошел нахер, пикачу! Помещение, как солнечным светом, заливается смехом, и Киришима гордится собой, ощущая, что все наконец-то встало на свои места. Ашидо тычет большим пальцем вверх и одобряюще подмигивает безмерно довольному Эйджиро, подливая масла в огонь его мужской гордости.