[Carpatina mea
Nu pot fără ea
Insomnia mea
Fără cofeină]
По твоему мнению молдавские автомобильные номера в евросоюзе — пошло. Тебе не хватает этих европейских золотых звезд на синем фоне. Но ты смиряешься с фактом их отсутствия спустя полчаса дороги. Вообще, все тачки дороже уровня S-класса — пошло для свиданий, даже на вашем социальном уровне.
Ты выкидываешь руку из открытого окна его черной субару, когда вы пролетаете очередное безымянное поле и оставляешь едкие комментарии при себе.
Например такие: «я медленно разочаровываюсь в твоих вкусах на автомобили, Дан» или «старый добрый немец смотрелся бы в этой глуши лучше, чем твой японец».
Ветер путает твои мысли, а он только морщится, когда тот добирается и до него.
— Зачем я чинил кондиционер, если ты решила собрать всю пыль Европейского Союза моим салоном?
Это, как бы, шутка, но это, как бы, намек на то, что его раздражет шум трассы за окном и твое желание вылезти в него по пояс, как в каком-нибудь европейском фильме. Потому что вы не в фильме, а он уже почти двадцать часов за рулем. И стекло лучше герметично закрыть.
Ты хищно улыбаешься, продолжая выползать в окно хотя бы пальцами и кончиками волос, предлагая Дану сделать музыку погромче, если ветер мешает ему следить за дорогой.
Вынуждаешь, его применить силу, дернув тебя за локоть обратно в салон и к себе ближе. Он демонстративно закрывает окно кнопкой в водительской двери, а ты ищешь новый способ, как вынудить его остановиться на этом третьем поле, что вы пролетаете по Финляндии.
Белые ночи ложатся на твое сознание третьим рейхом, которого не было, ровно как и вечных сумерок лета в твоей жизни.
Этот яркий, преломляющийся свет и незаходящий последний луч солнца, когда время глубоко за полночь коротят твой здравый смысл, как и вся пустая трасса, по которой вы мчите за сотку при ограничении восемьдесят.
Видимо белые ночи влияют и на его стеклянную трезвость, потому что твой мальчик развлекается, гоняя, как Шумахер, на спортивном режиме своего кроссовера.
Возможно, кучевые и рассвет в три часа утра под песню ваших блядских конкурентов на эстраде вынуждают вас стать теми, кем вы клялись никогда не быть.
Он заебался заниматься с тобой румынским, поэтому даже не правит твое произношение, когда ты поешь не самую его любимую «ca benzina», начиная с припева и второго куплета.
Ты вступаешь не с той ноты, а он глубоко закатывает глаза, щурясь на утреннюю зарю.
Север Европы никогда не бесил его так сильно, как сейчас.
Не тогда, когда он слышит от тебя одни лишь:
Kiitos.
Anteeksi.
Moika.
С придыхынием и восторгом. С правильным произношением.
Произнесенные тобой на закате вашей семейной империи, а общая температура в машине шепчет:
«Ну, как вам ваш последний совместный отпуск?»
Тебе бы ответить его
«суби» —
«охуенно до дрожи в коленках», но ты не падаешь в белую горячку настолько, чтобы разговаривать с его машиной.
В конце концов, Дан — однолюб, и в его жизни не может быть две женщины одновременно. В конце концов, субару всего лишь машина, как жалкая пародия на добрые немецкие, которые объективно лучше.
Ты выныриваешь из самокопания так же быстро, как падаешь туда, потому что он сводит тебя с ума своим молчанием от самого Таллинна, а вы уже вместе пережили Хельсинки и двухчасовой паром.
В Финляндии отстойное радио, а поющие молдоване уже порядком подзаебали, поэтому ты включаешь другое музыкальное сопровождение, открывая рот:
— Смени профессию, Данник, из тебя бы вышел отличный таксит.
Он игнорирует твой намек на его молчание, продолжая ехать то ли в солнце, то ли от него. Но белые ночи и туман цвета молока не позволяют ему скрыть его расслабленное выражение лица и безразличие к твоим острым шуткам.
Ему похер, кем быть, если ты рядом.
Тебе становится объективно скучно, поэтому ты стягиваешь с тонкого запястья широкий мужской браслет, купленный в ближайшем сувенирном, как последний акт патриотизма перед поездкой. Ты щелкаешь этой резиной, стилизованой под молдавский флаг, и филигранно капаешь ему на мозг этим четким, режущим перепонки в ушах звуком.
Наслаждаешься тем, как он встряхивает головой, пытаясь вытряхнуть неприятный звон из самого мозга, и с улыбкой щелкаешь браслетом снова, складывая его вдвое, но на этот раз громче.
И Дан нарушает обет молчания, сбавляя скорость у четвертого желто-зеленого поля, отчего ты сводишь колени вместе и прикрываешь глаза, скрывая временное помутнение.
— Соскучилась по ремню?
Ты сейчас словно на острие шипов, когда наивно врешь, что нет, не оставляя браслет при этом в покое.
Отрицание в кивке головы не перекрывает собой желание во взгляде, хоть ты и минутно прекращаешь насиловать браслет и слух Дана.
— Щелкни этой херней еще раз, и вы снова с ним пообщаетесь, — говорит тебе он, совсем останавливая «недонемца»
(наверное, лучше сказать недонемку) и заглушая мотор.
Тебя так и подмывает пошутить — «что масло кончилось?», но ты держишь язык за зубами, не понимая хочешь ли отхватить ремня в поле и опоздать на ваш утренний паром или все-таки нет. Но ты абсолютно уверена, что если вы не успеете на корабль с пунктом назначения Стокгольм, он отшлепает тебя еще раз.
«Суби» тем временем благодарит тебя за молчание, потому что ей за ее недолго-долгую жизнь уже приелись шутки про масло от фанатов меренов и бэх. И, кажется, у двух женщин в жизни Дана, наконец-то, наступает альянс. У тебя и его тачки негласное перемирие. И вы бы пожали друг другу руки, но твои заняты.
Ты с наглой улыбочкой мертвеца показательно равнодушно сжимаешь в пальцах резину браслета и снова щелкаешь им в тишине салона.
Не замечаешь за током, что ползет по твоему загривку, как неопределенно Дан сверкает глазами в тебя, быстро открывая себе дверь машины и ловко спрыгивая на землю без подножки.
Не ожидая от него помощи, которой ты просто-напросто не хочешь, ты самостоятельно нажатием кнопки в двери открываешь детский замок и спрыгиваешь с сиденья в мягкий придорожный сорняк.
Не торопишься обходить машину спереди, замирая на месте. Нарочно тянешь время, будто ты не по собственной воле играешь в эту игру — «преступление и наказание». Белые ночи проходятся волной ярких ощущений по твоему телу, и ты глубже уходишь пальцами в длиные рукава своей толстовки.
Отмечаешь, что лето в Балтии совсем нетеплое, и тебя топит холод едва ты полностью одетая покидаешь ваш «дом на колесах».
Он абсолютно тебя не торопит, уходя глазами в небо, понимая, что такого небосвода он не видел еще нигде. Но север — это не ваше, поэтому он так торопится на паром и на самолет домой.
А тебя чертовски пугает высокая трава поля, которая произростает в метре от вас. Она громко переговаривается между собой, отчего тебя морозит сильнее, и ты не решаешься отойти от субару дальше, чем на шаг. У тебя богатое воображение, ворожея.
— Дан! — неожиданно зовешь ты, когда шепот колосьев пробирается уже под твою кофту и тебя накрывает страхом сильнее, чем несуществующим морозом лета.
Он удивленно вскидывает на тебя глаза, не понимая таких интонаций, но не торопится растегивать ремень, продолжая гипнотизировать кучевые и неясную границу времени. И тебя. Ты возвращаешь его браслет на свою тонкую руку, не планируя разрушать эту явную тишину финского поля в святой для жителей Скандинавии праздник — Мидсоммер, криками.
— Здесь кто-то есть, — завороженно говоришь ты, и почти видишь, как горят костры на самую длинную ночь в году.
Для него здесь смертельно пусто. И он бысро напоминает тебе, что вы не европейцы, а значит эта ночь ничего-ничего-ничего для вас не значит.
Он напоминает тебе это, говоря твое любимое финское «Anteeksi», а после за руку дергает тебя на себя, прижимая поясницей к капоту. Между вами остается всего полметра, а у тебя уже дрожат колени, и пересыхает в горле.
Пока его пальцы медленно, но отточенно-верно, приближаются к пуговице и молнии на твоих скини, ты с трудом дышишь в это выбеленное небо и мечтаешь о том, чтобы ночь перестала над вами издеваться и потемнела. Чтобы он не видел твое довольное выражение лица.
Тебя не должно накрывать эйфорией сейчас. Не тогда, когда он дергает твои белые джинсы вниз до колен, мимоходом влажно целуя тебя в лоб. Не тогда, когда он резко разворачивает тебя к себе спиной. Не тогда, когда он укладывает тебя животом на капот, и металл субару обжигает тебя таким холодом, что хочется перестать дышать. Ты словно тонешь в Северно-ледовитом, а он растегивает ремень.
Ему жарко, а Снежная Королева без короны здесь только ты.
И ту трясет от холода.
Сильнее, чем от вечной бессоницы.
Единственное живое существо в этом поле, которое станет свидетелем вашей игры на выживание, — дерево. Совсем не святое для финов, но святое для вас, — дуб.
Ты же славянка на этой чужой земле. А он твой недославянин на той же земле.
— Сколько? — равнодушно спрашиваешь ты, не собираясь торговаться с ним громко и на все поле, чтобы не будить птиц и местных язычников. Которые не спят.
— Семь, — абсолютно спокойно отвечает тебе он, нежно проводя рукой вдоль твоего позвоночника, как бы успокаивая, — не волнуйся, я сделаю это быстро. Мы все-таки в финском поле, а у европейцев патриархат и наказания не в моде.
Он шутит тебе в самое ухо, словно не видит, как тебя потряхивает на ветру, и мурашки бегут по твоей голой коже. И сейчас твои бедра и попа красные совсем не от ремня.
— У меня тоже не в моде, я, в конце концов, почти одна из них. — Шутки об арийской крови заходят тебе на язык, слишком легко, и ты, пожалуй, не договорила, но —
Он легко опускает тебе ремень на попу, поглаживая ее сквозь тонкое кружево белья, примеряясь для замаха. И ты понимаешь, что нащелкала себе браслетом ударов несколько больше, чем семь.
Но семь — святый номер для вас на севере, поэтому тебе бесполезно учить числа на языке саамов, которые идут после «seitsemän».
— Прости, милая, но я старомоден, и тебе придется потерпеть. — Комментирует ситуацию он, отступая на шаг в сторону от тебя, выбрав необходимое расстояние для замаха ремнем.
Теперь тебе сожалеет субару, оценивая шутки Дана в твою сторону, а ты заранее понимаешь, как они тебе надоели. Ты только закусываешь губу, без слов соглашаясь с ним. Потому что это твоя игра. Только твоя. И ты потерпишь, захлебываясь чувствами и белыми ночами. Теми, что еще остались у вас, и теми, что останутся в памяти —
Полями, дорогами и хвойными лесами.
— Ты финский любишь? — интиресуется он, совсем не сильно для пробы шлепая тебя в первый раз. — Тогда считай.
Тебе все так же по-нормандски хлодно, но ты понимаешь, что Дан сейчас тебя согреет. Потому что ты уже чувствуешь, как к щекам и другому месту приливает кровь, и тебя непроизвольно бросает в жар. Часть тебя горит пламенем, часть тебя захлебывается в холоде. Это твой личный парадокс и апогей бессмыслицы. Но ты улыбаешься такой вашей шалости, понимая, что звук ремня тонет в воздухе и пространстве, и всего в нескольких метрах от вас пролегает дорога. А ты не слышишь привычного эха.
— Yksi.
С нервным смешком ты отсчитываешь первый раз, отмечая, что тебе почти не больно. Но отчаянно весело.
Ты не видишь выражение лица Дана, а Субару видит и недовольно щурится на него, когда он решает сбить тебе градус веселости и бьет тебя снова по тому же месту, но с большей силой, и ты вздрагиваешь с шипением, едва не говоря «tarpeeksi».
Теперь на твоей попе точно алеет широкая красная полоса, а в твоем голосе появляется дрожь. И это уже плюс один балл к безоговорочной победе Дана. Но не твоей.
— Кара? — он не слышит от тебя счета, а это значит, что ты зарабатываешь штрафной, но сегодня он добр и торопится на паром, поэтому милосердно предлагает тебе еще один шанс.
— Kaksi, — почти мгновенно отзываешься ты, поражаясь, что не сбиваешься с предельно одинаковых чисел, которые ты никогда не учила.
В принципе, так эстетично опираясь на капот его «еще одной девушки» локтями, ты можешь порассуждать о смысле жизни, пока «ночь-не-ночь» действует оксикодином на мозг, но Дан мешает тебе сформировать какую-нибудь умную мысль в голове, продолжая учить тебя послушанию, которого, на самом деле, не ждет от тебя.
И третий шлепок по твоей беззащитной попе уже не выглядит шуткой, потому что оглушает тебя тупой болью, которая неприятно горит и пульсирует на коже.
— Больно, — стонешь ты, заставляя его на секунду прерваться и погладить холодными пальцами место удара, которое не остужает даже Балтийский ветер. Который дует не с моря.
— Так в этом и смысл, разве нет, милая? — со смехом уточняет он, вновь поднимая ремень, закрывая глаза на то, что не услышал «kolme» от тебя, самостоятельно договаривая, — три.
Три — даже не половина, и этот факт заставляет тебя застонать от безысходности и уткнуться лицом в ладони, ёрзая по черному капоту, как по шёлковой простыне. Ты ведь не пытаешься увернуться?
— Хватит дергаться! — строго просит тебя Дан, не планируя прижимать тебя к холодному металлу, что, в принципе, ты уже согрела своим животом.
Новый шлепок прилетает слишком высоко, почти под поясницу, и к такому ты не успеваешь подготовиться, уходя в тихий плач. Пока ты моешь капот его машины своими теплыми слезами, он шипит, осознавая, что промахнулся.
Ты абсолютно забываешь про счет, наслаждаясь собственными ощущениями, не понимая, чего ты хочешь больше всего сейчас —
остановиться или продолжить.
Но Дан напоминает тебе:
— Как четыре по-фински, Кара?
Ты бледнеешь, понимая, что не помнишь. За погружением в себя ты теряешь свой нешикарный финский, поэтому в молчании тянешь время, не надеясь вспомнить число или успеть на паром.
Но когда тебе кажется, что Дан намеревается повторить шлепок за потраченный лимит на раздумья, а ты из-за слез ничего не видишь, даже белую ночь, ты вдруг резко вспоминаешь какое-то число, произнося наугад:
— Viisi, viisi, viisi. — Ты почти шепчешь, но в тишине природы он тебя прекрасно слышит. И твой голос насквозь пропитан отчаянием, что оно ощущается поземкой даже в киллометрах от вас.
И Дан не успевает сказать тебе, что ты ошибаешься и произносишь «пять», а не его долгожданное «четыре», потому что вы оба замечаете велосипедиста в черном, который с трудом едет ветру на встречу.
Его лицо скрыто под капюшоном, и даже светлая ночь не позволяет вам увидеть его выражение, но ты почти уверена, что он улыбается, когда тормозит. Или его просто тормозит ветер.
Или взлетающий ремень Дана и твой громкий всхлип.
В любом случае, фин видит уже слишком много, чтобы вам продолжить, или чтобы соврать, что это не то, что он подумал.
— Kirottu! — сгорая от стыда, произносишь ты, мгновенно вздрагивая, когда ладонь Дана опускается тебе на бедро с тихим шлепком, но с довольно ощутимой силой, а сам он наклоняется и целует тебя в шею, откидывая твои распущенные волосы влево.
— Следи за языком, милая, — ласкво строго просит тебя он, закрывая собой прекрасный обзор на твою отшлепанную пятую точку, провожая глазами парня в капюшоне на чертовом велосипеде, не понимая, что он вообще делает так далеко от города ночью.
А вы?
Ты только киваешь, соглашаясь следить за языком, пока тебя эмоционально возносят на олимп мягкие прикосновения Дана, и ты мгновенно вытираешь пальцами слезы, стараясь выглядеть сильнее и тверже, чем есть сейчас. «Суби» без видеорегистратора обещает сохранить твою слабость только между вами девочками, а ты клянешься сама себе больше не шутить про масло, потому что с вас обеих хватит. С вас обеих хватит тяжелой руки Дана.
Он сам натягивает на тебя твои тугие скини, сначала проходясь губами тебе по бедрам и разгоряченной попе, а после даже самостоятельно справляется с пуговицей и молнией. Пока ты морально сыпешься в крошево в его объятиях.
И ты даже не шутишь, что джинсы сели после стирки, и ты не успеваешь их растянуть…
— Kitoksia. — Благодаришь ты Дана, опасаясь его дальнейших действий.
Но он только привычно резко разворачивает тебя к себе лицом, обхватывая руками за талию и сплетает пальцы в замок за тобой.
Смотри, какой у тебя спасательный круг. Смотри, как он арматизирует твое падение. В него.
Ему наплевать, что за тобой еще целых три шлепка.
Запоздалые —
Neljä,
Kuusi,
Seitsemän.
Ты можешь досчитать их и так. И ровно столько вам и остается до того, как вас накрывает безудержным смехом, и вы уже не можете остановиться.
Вас веселит эта глупая ситуация с велосипедистом. И суть даже не в том, что в этой стране вы ноунэймы и абсолютные невидимки, и, вроде как, ничего не случилось. А в том, что вы не сможете поделиться этой историей ни с кем и никогда.
Это будет ваша тайна. Только ваша. Возможно, на троих.
Ты случайно нажимаешь на кнопку открытия «суби», когда неудачно поправляешь пальцами свой передний карман, и она мигает Дану в глаза излишне ярко-желтым светом, заставляя его на секунду сощуриться, уходя в себя.
Эта мимолетная вспышка фар действует на вас фотокамерой, и вы одновременно перестаете смеяться, понимая, что ваш смех стелется звуковой волной по этому полю и этой траве до самого конца колосьев.
Но это неважно.
Он наклоняет голову на бок и раздумывает о чем-то, не отводя своего пристального взгляда от твоих бездонных глаз.
Он видит, что они все еще мокрые. Он знает, что ты плакала.
Тебе становится некомфортно, но ты не решаешься отвернуться, не сбегаешь от его глаз, проявляя внутреннюю стойкость.
— На, — говорит вдруг он, бросая тебе в руки ключи от своей машины, которые ты ловишь на автомате, — держи за стойкость. Бумаги перееоформим потом.
Ты не сразу осознаешь, что
Она твоя.
Охуительно нелепая после мерседеса, но твоя.
Он предугадывает незамедлительное «kiitos» от тебя, мгновенно отвечая «haluta». И здесь не один из вас не фин, но домой уже можно не возвращаться, продолжая петлять в белых ночах, умоляя время остановиться.
А ты гадаешь мысленно, но после все равно не выдерживаешь и с прежней насмешкой в голосе спрашиваешь:
— Всем ли выпоротым девушкам дарят машины, Дан?
Он оценивает твою выдержку даже не на A-класс, но оно того стоит.
— Только моим. — Отвечает он тебе куда-то в лоб, проводя пальцами по волосам над ним, — садись за руль, нам нужно быть в порту около пяти утра, — он снова начинает тебя строжить, отчего ты расползаешься в широкой улыбке вновь, лишь крепче сжимая в кулаке ключи, пока Дан смотрит время на экране телефона, — и в твоих интересах на него успеть. Правда на твоем месте я сдавался бы прямо сейчас, но это ведь не в твоих правилах…
Он не договаривает, что с тобой будет с случае опоздания, ты и так это знаешь, закусывая губу и опуская глаза в землю, убегая от собственных желаний таких как: дать парому отойти от пристани и оставить вас наедине еще на пару минут где-то глубоко под Хельсинки.
За свободу от камер рядом с ним и Финляндию ты, пожалуй, готова даже еще чуть-чуть потерпеть.
В конце концов, его машина теперь твоя. И она жалеет тебя совершенно искренне.
В конце концов, —
— Это все хуйня, Дан, и самая большая ошибка моей жизни — говорить, что сдаваться нельзя. Сдаваться перед самим собой никогда не стыдно!
Но ты все-таки не совсем сдаешься, усаживаясь за руль и регулируя водительское кресло кнопками под себя, позволяя Дану с лукавой усмешкой уложить тебе руку на бедро, и с вопросом во взгляде молча пристегнуться.
Ты все-таки совсем не сдаешься, когда задним ходом выезжаешь с прокатанной дороги поля на нормальный асфальт и едешь в противоположную от моря сторону.
А он говорит:
—
Noaptea creează și rezolvă multe probleme.
И еще один ваш общий рассвет в Финляндии —
очередная твоя игра.
