Музыкант

      - Кофе будешь?       - Собирайся давай, сам сделаю, - я привычным движением бросил куртку на угол тумбы. В ее доме всегда пахло как-то особенно, уютно, что ли? Едой, ее легкими духами, лимонами, скошенной во дворе травой и детством. В моей квартире, чьи окна выходили на центральные городские улицы, всегда был совершенно другой запах; не лучше и не хуже, просто другой. Почти не глядя я ткнул в кофемашину, подставив кружку, и она послушно загудела, распространяя вокруг аромат свежемолотых зерен. Кажется, одно только это уже прочищало мозги, вытряхивая из головы туман после рабочего дня. Пятница… - Мелкий у мамы?       - Ага. С ночевкой.       Крепкий кофе приятно горчил на языке. Сидя напротив меня за обеденным столом, она старательно выводила на глазах одинаковые широкие стрелки, делающие ее и без того кошачий взгляд совсем уж невыносимо-пронзительным. Опять перекрасила волосы? Ярко-фиолетовые пряди выбивались из высокого небрежного хвоста, завитками падая на лицо.       Красивая.       Вечно забываю, насколько она красивая.       - Ну и? Куда ты меня тащишь?       - Доказывать, что не зря отдала сына в музыкальную школу.       - Да боже мой, я же не против, - я устало откинул назад голову, прикрывая глаза. Этот разговор повторялся уже… уже и не помню, в который раз. – Но записала бы его тогда хотя бы на гитару или барабаны, парень в шесть лет слушает рок.       - Ой, не начинай опять, а? – она легким движением забросила в косметичку подводку, распустила хвост, и волосы мягкими волнами легли на плечи. – Он сам захотел заниматься скрипкой.       - Ты же начала. Так что, куда идем-то? – я посмотрел на билеты, которые она рассеянным жестом подвинула ко мне по столу, но название группы никак не отозвалось в памяти. – Не знаю таких.       - Местные ребята, поют тяжелые каверы.       - И как это связано с мелким и его музыкалкой?       Я мимоходом заглянул в зеркало в прихожей, в которое она смотрелась, поправляя одежду: насколько же непохожими могут быть близнецы, как будто и не родственники даже – только одинаковый разрез темно-зеленых глаз, доставшихся нам обоим от отца.       - У них в группе скрипач. Скрипач, который играет рок. Рок на скрипке. Уловил, бестолочь? – она между делом растрепала мне волосы, и пришлось заново собирать их в хвост, расчесывая пальцами. – Вот именно он преподает в школе у мелкого. Ты бы его видел.       - Что, есть на что посмотреть?       - Тебе понравится, - она заразительно рассмеялась, и я не смог сдержать ответную усмешку, хоть и саркастичную.       Такси приехало быстро. Город за окном проносился мимо нас, мелькая своими огнями. Собирался дождь, тяжелые темные тучи нависали над высотками спальных районов и ярко освещенными проспектами центра; первые его тяжелые капли сорвались вниз и разбились об асфальт, когда мы уже вышли из машины. Несколько шагов до двери знакомого бара, в котором часто проходили такие небольшие концерты, защелкнутый на запястье браслет-пропуск в обмен на билет – и гомон человеческой толпы окружил нас, опрокинул с головой в эту странную атмосферу ожидания, свободы и веселья с легкой ноткой отчаянности.       Не помню, как мы протолкнулись к барной стойке. Людей было слишком много. Она подсунула мне под руку бокал с заказанным темным пивом - когда только успела? – и кажется, говорила о чем-то, но я уже не слушал, увязнув взглядом на узкой сцене, где незнакомая группа готовилась к началу выступления.       Скрипачей сложно спутать с другими музыкантами? Наверное, так и есть. Представления не имею, как я его узнал, хотя никогда раньше не видел. Он о чем-то разговаривал с вокалистом, возившимся с микрофоном; высокий, худой, с прямой, как струна, спиной, да и сам весь чем-то похожий на натянутую струну, он даже без инструмента в руках оставался единственным на сцене, кого можно было представить скрипачом. Откуда-то со стороны, наполовину заглушенное равномерным гомоном толпы, прозвучало ее насмешливое «Я же говорила, в твоем вкусе».       - У них микрофон не работает, - я вглядывался в его резкие жесты, в лица вокалиста и парня с ямаховской гитарой, перекинутой за ремень через плечо. – Что-то с оборудованием.       - Ммм… похоже, начало откладывается? – она отпила из высокого бокала, оставляя на краю тонкий след помады.       - Нет. Смотри, что-то будет сейчас.       Он резко бросил гитаристу несколько слов, не слышимых отсюда, задиристо вскинув подбородок, поднял с тумбы оставленную ненадолго скрипку: узкий длинный гриф почти без корпуса, только окаймленный с одного бока лаковым акрилом по узнаваемому изгибу. Тонкие пальцы быстро огладили небольшие рожки на этой кайме, мимолетно поправили наушник в одном ухе, скользнули по матово отблескивающим струнам… и замерли в неподвижности, но лишь на мгновенье. Первые быстрые ноты прозвучали как вызов, как выстрел в спину отвернувшегося парня с гитарой – и тот понял это и принял, развернулся как-то разболтанно, почти насмешливо, на ходу повторяя гитарным перебором едва успевшую затихнуть короткую мелодию.       Бар замолчал. Стихли разговоры и даже перешептываний не было слышно, не стучали о деревянную стойку стеклянные донышки бутылок и кружек, только в приглушенном свете стали сильнее заметны экраны телефонов, снимающих видео. Скрипач и гитарист на сцене, не обращая внимания ни на что вокруг, складывали вдвоем свою сложную мелодию: сначала по очереди, соперничая, провоцируя один другого и задирая, повторяя одно и то же каждый по-своему и постепенно наращивая все более тяжелое металлическое звучание, затем – перебивая, накладывая звуки своих инструментов друг на друга слоями, пока они наконец не сплелись в единое целое, где уже сложно было отличить скрипку от гитары и наоборот… а я все еще смотрел на скрипача, захваченный их музыкой: на одновременно резкие и плавные движения татуированных рук, на то, как прогибалась в пояснице спина, когда он непроизвольно вытягивал вверх тело, беря вибрирующие высокие ноты, на вызывающую и немного хищную усмешку, замиравшую на тонких губах, когда ловил чужую гитарную мелодию, чтобы превратить ее в свою. На то, как он плечом ударился о плечо гитариста, когда смолкла последняя нота, как, заметив у бара мою сестру, с саркастичной небрежностью отдал честь смычком – и перевел взгляд на меня.       Как долго еще я буду помнить тот взгляд? Насмешливый, дерзкий, изучающий. Он даже не пытался его скрыть.       Давно уже ушли в прошлое перепетые и переигранные чужие песни, уступив место своим, написанным с остальными музыкантами группы; остались далеко позади преподавание в школе и концерты в небольших клубах, и татуировки-змеи с предплечий расползлись по всем рукам, перекинулись на плечи, на ключицы и лопатки, и я давно уже знал, что за его сарказмом и дерзостью кроется слишком много всего, чтобы можно было описать это парой слов… Дождь за окнами припаркованного у дома автомобиля выбивал об асфальт свой равномерный ритм, сквозь опущенное стекло его капли разбивались об обшивку двери, оседали на кожаной оплетке руля, впитывались в жесткую ткань моих джинсов, смывали с города усталость долгой рабочей недели. Пятница... Он стоял на балконе: черный подвижный силуэт на фоне светящегося окна, полуобнаженный, по-прежнему тонкий и такой же обманчиво-хрупкий, как его инструмент, и его музыка не пробивалась сквозь звук дождя – она с ним сливалась, вплеталась в его ритм. Bitter Sweet Symphony. Одно из первых, что я от него услышал на том выступлении в маленьком баре с неработающим микрофоном.       Я ненавидел его скрипку. Все эти годы. Ненавидел за гастроли с той же, но теперь уже известной группой, когда я не вижу его неделями, за постоянные репетиции, за то, как он, играя, проваливается в какую-то другую реальность, в которой мне нет места. За трепетное отношение, с которым он касается акриловых рогов на изгибах каймы, и за время, на которое она обирает его у меня. За то, с какой нежностью и силой скользят по грифу тонкие длинные пальцы, когда кажется, что змеи на его коже живут своей жизнью, двигаясь с ними в такт.       Я ненавидел ее за это – и любил, наверное, немного отчаянно, как и его самого. Как все, что было частью его души.       Люди на балконах стояли, несмотря на ливень, вслушиваясь в легкую тонкую музыку, останавливались под навесами подъездов прохожие, задирая вверх головы, пытаясь взглядом найти моего музыканта, а я все еще сидел в машине с открытыми окнами, позволяя знакомой мелодии проходить насквозь, выворачивать наизнанку чувства – и успокаивать. На непогасшем экране телефона еще высвечивалось от него непрочитанное «Купи пиццу», и только когда стихла последняя тягучая нота, оставляя за собой лишь шум льющейся с неба воды, и тень на балконе замерла, опустив смычок, я взял с сиденья коробку с пеперони и вышел под дождь.       Пятница.       Пора домой.