Плач чудовища

Регис стоит, темнея в углу спальни безмолвным силуэтом, и даже не смотрит на спящего седого. Сейчас он даже сам не знает, что он такое: кровь, остывая, приятно холодит подбородок и горло, и привкус чужой жизни прокатывается по языку, вызывая дрожь в кончиках пальцев. Остатки человечности, обронённые им где-то возле Тесхам Мутна, остались лежать на месте совершённого Регисом убийства. Вынужденного убийства. Антрацитовый взгляд впивается в виновника преступления. Нет. Нет. Геральт ни при чём, он не виновен, весь этот хаос — затея Детлаффа. Вон то, человечное, что валяется там, где, может поклясться вампир, ещё слышно его «Прости», умоляет одуматься и испариться из комнаты, упрашивает укротить свою звериность, иначе он ничем не будет отличаться от катакана, альпа, бруксы, в конце концов, от Детлаффа. «Детлафф…» Глухой рык, раздавшийся в темноте, вырывает белоголового из сна. Он ещё глаза толком не открыл, а уже слышится лязг вытащенного из-под кровати меча. Забавно. Ведьмак — всегда ведьмак, хоть через день, хоть через год. Силуэт во тьме вздрагивает: минул целый год. Алхимик сейчас совсем не похож на доброго дядюшку из склепа, который поил настойкой, невзначай пробегал пальцами по рукам и грустно глядел в глаза, зная, что он должен уйти. То, что сейчас стоит там, совсем не Регис: это нечто со спутанными волосами, отпущенными до плеч, одетое лишь в штаны и просторную сорочку, которая липнет, взмокшая от крови, к впалой груди. Нечто незнакомое, доселе невиданное. Что-то, что очень хочется не видеть и по сей день. Меч отражает лунный свет, льющийся из окна, осветив тонкую полосу полузвериной морды. Оно шумно сглатывает, услышав, как сердце Геральта пропустило удар. — Регис, что т… — монстр оказывается прямо перед лицом ошалелого ведьмака раньше, чем кошачьи глаза успеют уловить движение. Меч, выбитый с нечеловеческой силой, звонко падает на пол. Геральт почти моментально запускает руку под подушку и через секунду выставляет перед собой серебряный кинжал. Эхо его участившегося пульса отзывается в голове хищника пульсирующей болью, отдаёт зудом в дёснах и воспалённом мозгу. Сердце ведьмака набирает обороты: упырь видит, как подрагивает упёртое ему в кадык серебро. Чудище довольно скалится, наклоняя голову набок, и, подумав немного, медленно насаживается горлом на лезвие, чтобы с упоением услышать загнанный сердечный стук. Обсидиановая бездна, безумная и безжалостная, гипнотически бликует от света луны, и Геральт не в силах оторвать от неё глаз. Когда кинжал с мерзким хлюпом прошивает шею вампира насквозь, последний, чуть отклонившись, резко вынимает оружие из тела. Красный цвет брызгает ведьмаку в лицо несколько секунд, пока регенерация не сделает своё дело. Когда кинжал, со свистом рассекая воздух, вонзается в подушку совсем подле седых волос, становится как-то до одури жутко. В голове монстра истерично проносятся мысли о неправильности происходящего, о том, до чего вопиющая несправедливость — мстить ведьмаку. Он же не виноват ни в чём, и чудовище знает это. Знает и давит в себе эти мысли, глядя на Геральта, как на тёплую, забавную, ещё живую игрушку. О несправедливости пускай думает сидящий внутри человек, но ему придётся подождать, пока не насытится вырвавшееся наружу животное. Упырь усаживается на бёдрах Геральта и, не разрывая зрительного контакта, наклоняется к кошачьим очам. Долго смотрит в них, полных лживой непреклонности, и медленно открывает рот, чтобы слизать собственную кровь со сморщенного в гримасе отвращения носа. Вампир из склепа с тихим восхищением подмечал, что профиль у убийцы чудовищ в высшей степени аристократический, а обветренным и шрамированным оно обретает особый шарм. Вампир из угла комнаты уверен, что лицо у Геральта в высшей степени омерзительное, а сморщенным и заляпанным кровью оно просто обретает новый вкус: сладкий нектар из мимолётного испуга, лёгкого отчаяния и нарастающего отвращения. Почувствовав, что жертва пытается сопротивляться, не налетев при этом на воткнутое у виска лезвие, монстр рывком возвращает седого на место, до хруста в кистях вжимая его в кровать. От метаний и матов тела под собой чудовище утробно рычит, предупреждая всякие попытки вырваться. Седой столбенеет, будто мёртвым прикинулся. Слышится хрип — это плечи упыря содрогаются от хохота, ведь даже сердце у ведьмака почти не бьётся, так напряжённо он надеется контролировать процесс. Хочет предотвратить неизбежное. Ночь сегодня выдалась на удивление холодной, но Геральт от сгустившейся духоты задыхается. Слышится треск разорванной когтем рубашки. Седой хочет было брыкнуться, но монстр вдруг оказывается у его горла, зависая, будто в нерешительности, над так соблазнительно вздрагивающей артерией. «Ни один ведьмак не умер в своей постели, блядь». Вампир из склепа нервно покручивал в пальцах перо, представляя, как оставляет на этой шее невесомые, бросающие в дрожь, поцелуи. Когда воображение приводило его к лёгкому прикусыванию ямки на ключице, перо обычно ломалось от охватившего его возбуждения. Вампир из угла комнаты едва сдерживается, чтобы не вырвать ёрзающему под ним ведьмаку зубами кадык, потому что очень хочет продолжать безумное веселье с живым телом. С трудом совладав с желанием прикончить стервеца сразу, чудовище очерчивает языком жилу на шее, как пантера, играющая со строптивым оленёнком. Геральт попытки приласкать отчего-то не принимает, но не мельтешит, наоборот — вжимается в кровать, надеясь уйти от шершавого, будто у кота, языка: вампир слизывает бисерины пота, собственную кровь и несколько капель Сангреаля, оставшихся в ямке меж ключиц. Упырь прокладывает мокрую дорожку к ткани домашних штанов и, переместив одну руку ведьмаку на грудь, а другую на бедро, как бы невзначай царапнув бледную кожу, рвёт одежду в несколько нетерпеливых движений, упиваясь тем, до чего безгранична его, зверя, сила. Запаниковавший от такого поворота вампировых желаний ведьмак пытается уверенно сказать имя Региса, но выходит только хриплый, почти лихорадочный шёпот. Вампир из склепа, когда его мучила бессонница, никак не мог отделаться от фантазий о том, как его собственное имя путается в желанных стонах ведьмака. Чудище из угла комнаты мечтает слышать мольбу. Только вместо того, чтоб умолять, седой что-то говорит этим своим убедительным даже в панике тоном о том, что ещё не поздно остановиться, что он, Регис, пожалеет о содеянном, говорит мягко, уверенно, так, что когти невольно удлиняются под треск вспоротой простыни от накатившей ярости. Геральт понимает, что натворил, только когда в тусклом свете луны различает совсем озлобившуюся морду, что снова оказывается перед его лицом. Самообладание, неожиданно вернувшееся янтарному взгляду, злит просто невыносимо, и упырь думает, выколоть наглецу глаза или убить его на месте. Нет-нет, убивать нельзя, они только начали. С глухим рыком пытающегося выкрутиться седого переворачивают на живот и всем телом прижимают к кровати. Возбуждение, скрываемое от ведьмака годами, накатывает волнами, и вкупе с обострённой животной сущностью не оставляет человечности и шанса на скорейшее возвращение. — Регис! Седой окликает товарища. В какой уже раз — он устал считать. Но друзей здесь нет, Геральт, зови не зови, никто не придёт. Глухие удары сердца, отдающие болью в воспалённом животном сознании, заставляют вампира сдаться. Ведьмак вскрикивает, когда желтоватые клыки медленно погружаются в его плечо. Зверя бьёт крупной дрожью сперва от одного лишь звука лопнувшей под напором челюстей плоти, потом он крепче сдавливает многострадальные геральтовы запястья, зайдясь в экстазе от вкуса такой желанной крови. Горячая, немного вязкая, совсем не такая, как у людей. Упырь даже жалеет, что не может насладиться её чистым вкусом: мешает послевкусие крестьянской жизни на языке. Монстр несколько увлёкся, ведьмак даже сопротивляться стал не так явственно. Нет, так не пойдёт. Оторваться получается с громадным трудом. Вампир тяжело дышит, уткнувшись лбом в мокрый затылок седого, и набирает на пальцы ещё горячей жидкости. Удерживается от соблазна её слизнуть, и ведёт руку к кольцу плотно сжатых мышц, предусмотрительно спрятав когти. Не церемонится: без зазрения совести проталкивает два пальца, рвёт неподготовленную плоть, упивается брыканием и сдавленным воплем под собой. Отчего-то с каждой новой вспышкой боли, причинённой Геральту, вампир чувствует, что ярость его понемногу утихает. Зверь пугается: так и в человеческую ипостась вернуться недолго, а он ещё не сделал всё, что планировал. Ногти противно царапают стенки внутри, заставляя жертву дёргаться и всхлипывать от каждого, хоть минимального, движения, а монстр всё забавляется: непобедимого убийцу чудовищ он вжимает в мебель одним лишь коленом на пояснице и рукой на затылке, заставляя его тщетно искать воздух в подушке. В животном мозгу полыхает мысль о том, что именно этот человечишко, беспомощный сейчас под ним, так храбро и жестоко расправился с Детлаффом. Злость захлёстывает с новой силой: упырь резко меняет темп, заставляя ведьмака выгибаться, насколько это возможно, дугой, до сладкого хруста позвоночника. Геральт уже не вскрикивает даже: он через раз сбивчиво дышит, стиснув зубы, и его нечеловеческая сила воли откровенно нервирует. Вампир из склепа был бы приторно нежным, нерасторопным и трепетным. Вампира из склепа больше нет. Острая, жалящая боль, отдающая в паху, пояснице и внутренней стороне бёдер притупляется, когда пальцы покидают его тело. Ведьмак с ужасом слышит шорох снимаемой с упыря одежды и мысленно молит лишь о том, чтобы это безобразие прекратилось. Неважно, как: пусть хоть убьёт Геральта, лишь бы всё кончилось. Злит до зубного скрежета то, что от боли не получается потерять сознание: ведьмачья, чтоб её, выдержка. Папочка Весемир гордился бы. Папочка Весемир охренел бы от такого зрелища и снёс Регису голову, а потом прикопал где-то на склонах Горгоны и забыл, как страшный сон. В подушке умирает ещё один вскрик: несмотря на сопротивление мышц, сила, присущая монстру, позволяет не волноваться о том, насколько был подготовлен партнёр. Луна хищно скалится в окнах, и Геральт совсем теряет счёт времени. Даже боль уже не чувствует. Да он вообще ничего не чувствует, не может связать в голове и двух слов. Всё вокруг пульсирует, бьёт в виски, заходится хрипом (ведьмак не знает, его ли, болезненным, или вампировым, от удовольствия) и теряет всякие очертания. В голове вдруг проносится мысль, что встречи с алхимиком он ждал. Правда, не такой совсем, и рассчитывал он на ночи с Эмиелем, а не его доппельгангером, но тут уж ничего не попишешь. Смирился? Скорее, просто не знает, что и думать. И думать ли вовсе. Монстр, меж тем, переворачивает едва живую оболочку на спину, и Геральт вдруг понимает, что он даже не слышит ничего, чему очень рад. Упырь мельтешит перед лицом своими глазами-бусинами, сжимает до хрипа горло, нарочно царапает плечи, чтобы слизнуть выступающие капли, размашисто и беспощадно двигается, не даёт ведьмаку закрывать глаза, упирая когти в покрасневшие веки. Хочет, чтоб он смотрел. До одури хочет видеть в янтаре животный ужас, и только сильнее бесится, ведь взгляд напротив пуст и совсем отрешён. Геральт о том, как сильно он злит вампира, не знает: тошнота подступает к горлу, перед глазами пляшут цветные пятна, и упырь даже останавливается на время, чтоб проверить, не убил ли ненароком жертву. Когда ведьмак, без всякой надежды снять лапу с кадыка, скорее рефлекторно, слабо впивается ногтями в сморщенное запястье, монстр возобновляет пытки. Упырь вколачивается в полуживое тело под собой, и перед его глазами мелькают обрывки фантазий вампира из склепа: ни крови вокруг, ни вскрика в подушку, ни отвращения в сморщенном носе. Никакого, даже секундного, ужаса в золоте глаз, нет приставленных к горлу клинков, совсем по-людски, сказочно и сладко, как и положено в Туссенте. Чудовищу чудится, будто оно обрело право наказывать невиновных, вершить своё нелепое правосудие, даже если справедливости в поступке нет. Чудище уверенно: будь жив Детлафф, оно бы позволило воплотить слащавые фантазии травника в жизнь. Регис же, не видящий в седом вины, обречённый быть покинутым и сломленным сразу после того, как зверь наиграется, этими мыслями жил. Ближе к разрядке монстр отпускает многострадальное горло своей жертвы, утыкается лбом в перепачканное плечо и вдруг понимает, что ведьмак перестал сопротивляться совсем. Пробегает взглядом по отрешённому лицу — живой, дышит через раз, смотрит в пустоту. Когда упырь, заходясь на пике садистского удовольствия крупной дрожью, прекращает пытку и утыкается лбом в изгиб истерзанной шеи, звериность пропадает с лица насовсем, и сознание, чистое и человеческое, возвращается к не понимающему, что сейчас происходит, алхимику. Всё внутри леденеет: Геральт всё не шевелится, и вампир, отпрянув, закрывает лицо руками. Вдруг его одёргивают за плечо. Регис стоит, темнея в углу спальни безмолвным силуэтом, и даже не смотрит на спящего седого. Ярость, жгучая и подлая, липнущая к груди, как рубаха от засохшей крови, вдруг исчезает, уступая место искреннему непониманию. Что это? Галлюцинации? Второй шанс? Вампир находит пальцами собственное лицо, натыкается на звериный оскал, проходится по шероховатой щеке, вдруг слышит собственный рык… И наблюдает за проснувшимся седым. Блестит меч. Горит во тьме короткий испуг, отражённый на поверхности янтаря. Не способный более контролировать своё же тело, вампир наблюдает за тем, как его собственные непослушные руки выбивают у седого оружие, как к вампировому горлу приставляют клинок. Очень хочет прекратить всё это, но не может. Может только смотреть и ощущать, как под напором серебра расходится тонкая кожа. Он видит, будто за запотевшим стеклом, как слизывает с чужого тела свою кровь, как маячит перед глазами сильная шея. Пытается удержать зверя от ошибки, но клыки всё равно оказываются в чужом плече. Что происходит дальше, затуманенное сознание не понимает, а глаза отказываются смотреть. — Регис! — собственное имя гудит в голове, как колокол, перед взором всё темнеет, а тепла сопротивляющегося тела под собой вампир уже не чувствует. Спустя пару секунд просыпается в склепе. Вокруг такая кромешная темнота, что даже совершенное вампирское зрение с огромным трудом различает силуэты в темноте. Эмиель шумно втягивает носом воздух и, к своему ужасу, ничего не чувствует. Пробует пошевелиться и понимает, что тело его, будто свинцовое, совсем не слушается, даже пальцы сжать не выходит. Вампира охватывает паника, говорить он не в состоянии, и сердце его отчего-то болезненно сжимается, когда взгляд выцепляет среди едва различимых силуэтов человеческую тень. Регис замирает, напряжённо всматриваясь в лицо непрошенного гостя, и видит мутным взглядом два золотых огонька, плещущихся на дне разъярённых глаз. Алхимик чувствует жгучесть этого взгляда явственнее, чем объявшее его в Стигга пламя. Страшнее становится, когда из-за спины Геральта появляется ещё одна до одури знакомая тень. Голова идёт кругом: глаза, ещё одни источники света, подсвечены лазурью. Смотрят с затаённой ненавистью и обидой, будто хотят плюнуть в лицо, что Регис предатель, да не могут. Хочется испариться, но состояние леденящего ужаса, сродни тому, которое вампир испытывал в своей недолгой смерти, сковывает только сильнее. Силуэт ведьмака заводит руку за спину, и слышится лязг вытаскиваемого меча. Алхимик хочет дёрнуться в сторону, но сдерживает какая-то невиданная, могущественная сила. Где-то на периферии скользит мысль о том, что его прибил к месту ледяной взгляд собрата. Когда лезвие уже почти касается горла обессиленного Региса, он чувствует, как ему прилетает звонкая пощёчина. Сперва он находит крепкие руки, потом пальцы бегут по каркасу стальных мышц, вцепляются в плечи сидящего перед его лежанкой на коленях ведьмака, и вампир распахивает глаза. — Регис, чтоб тебя! — в глазах напротив беспокойство мешается с раздражением, но последнее быстро исчезает, когда он видит в обсидиане перед собой пережитый ужас. — Детлафф, — хрипло выдыхает вампир, невидяще смотря в лицо перед собой, — мёртв? Ведьмак медленно кивает, внимательно наблюдая за пустеющим взглядом травника, и рука в перчатке скользит к его плечу в неловкой попытке поддержать. Алхимик отпускает плечи Геральта и падает обратно на лежанку. — Сколько… Сколько прошло? — Два дня, — ведьмак не знает, куда себя деть: ему одновременно хочется остаться здесь и хоть как-то поддержать вампира, и поскорее исчезнуть, чтоб не напоминать ему о том, на чью сторону Регис встал, когда на него бросился озлобленный Детлафф. Вампир жмурится, будто от сильной боли, и смотрит в потолок, не зная, чего он хочет больше: снова уснуть в надежде, что проснётся там, где все живы, или остаться здесь, пряча измождённое лицо в шипастый наплечник. — Ты рычал во сне. Пару раз даже когти выпустил. — Геральт проводит пальцем по неглубокой царапине, оставленной в булыжниках подле лежанки, стараясь не смотреть на травника. Седому неловко, ведь он уверен, что вампиру снилась сцена расправы над собратом. Вампиру неловко, ведь он знает, что седому даже смутных деталей сна лучше не знать. Регис отворачивается с глухим стоном, в деталях вспоминая свой кошмар, и от стыда ему хочется провалиться сквозь землю. Сильнее чем голова, ноет сейчас только сердце. Особенно щемящей боль становится, когда ведьмак, решивший, что другу будет лучше в одиночестве, поднимается на ноги, бросив коротко что-то о том, будто вернётся позже. Не со зла совсем, просто он искренне не знает, как себя вести наедине со сломавшимся в отчаянии человеком, даже если тот таковым не является. Не успевает сделать и шага, когда в каком-то особенно болезненном порыве его хватают за запястье. — Геральт, прошу тебя. Пальцы вампира мелко дрожат, и ведьмак осторожно присаживается на корточки перед другом, а в кошачьих глазах плещется какое-то странное, воодушевлённое любопытство. Вторая рука алхимика тут же находит кисть седого. Регис панически боится, что если он не выпалит в лицо белоголовому то, что должен был сказать ещё годы назад, сон станет вещим. Ему кажется, что тогда чувства его сожрут, и он будет безмолвно стоять в углу его спальни в Корво Бьянко. Хочется грустно смеяться: четыреста с лишним лет, а он чувствует себя перед Геральтом, как мальчишка. Хотел бы он думать, что с ведьмаком тоже самое. — Вероятнее всего, я не смогу остаться в Туссенте. И если мне всё равно придётся уезжать, друг мой, я просто не могу потерять тебя вновь. — Возможно, тебя не… — вампир останавливает ведьмака на полуслове одной лишь болью в глазах, и седой, стушевавшись, умолкает. Алхимик сжимает руки Геральта крепче, собираясь с мыслями. Он хочет сказать, что с самого Стигга, с самой своей смерти, пусть и временной, он одновременно боялся и жаждал встречи с ведьмаком. Регису боязно, что его отвергнут, и всё, что у него останется: золотой мотылек в багровых брызгах да путь в никуда, поросший травой. Антрацитовый взгляд натыкается на ожидающее продолжения разговора золото. Чёрт с ним. Будь, что будет, Эмиель согласен на всё, только бы сны остались снами.  — Я люблю тебя, Геральт. И пальцы переплетаются.