Ужастик

      Гилберт Байльшмидт всегда считал себя невероятно удачливым человеком. Ему везло слишком уж часто, и парень быстро привык относиться к этому как к должному. Окончив школу, он без каких-либо проблем поступил в престижный колледж, лучший в родном Дрездене, именно на ту специальность, на которую и хотел. И комнату в общежитии он получил на редкость удачно едва ли не самую лучшую. Обычно подобные комнаты доставались старостам — двухместные, с собственной ванной (не общей для всего этажа, подумать только!), хорошей мебелью и большими окнами. Гилберт старостой не был, но место в комнате досталось именно ему. Почему — черт его знает.       Первый год в колледже подошел к логическому завершению. Сдав без всяких проблем все экзамены, Гилберт начал активно строить планы на лето. Возможность выбраться на море в компании друзей радовала неимоверно, равно как и осознание того, что впереди целых два месяца отдыха. Но первым пунктом в его планы встало кое-что, что должно было произойти до пляжа, моря и вечеринок до рассвета. И этим вот чем-то (вернее кем-то) был его сосед по комнате.       Окончивший уже второй курс Родерих Эдельштайн с самого начала не понравился Байльшмидту настолько, насколько это только возможно. Этот парень показался Гилберту не в меру высокомерным и чванливым, вечно задирающим нос и считающим себя лучше других. Гилберт сам считал себя лучше других и конкуренции не терпел никогда.       Первый их совместный день в комнате закончился скандалом. Ведь оказалось, что Эдельштайн помимо прочего еще и музыкант и вообще гордость колледжа. Его обожали преподаватели, уважали как старосту и вообще считали очень одаренным, и это бесило и без того бесившегося Байльшмидта все сильнее и сильнее. Родерих вел себя с ним так, словно Гилберт не более чем надоедливая мошка, так что Байльшмидт кричал, намеренно шумел, ронял чужие вещи и старался использовать максимально обидные слова в разговоре.       — Я жду, когда ты, наконец, заткнешься.       — Заебешься ждать!       Так что весь год прошел в скандалах, к которым были примешаны скрипичные музицирования юного дарования Эдельштайна и нерегулярные, но шумные просмотры Байльшмидтом хоккейных матчей. Решив, что такая отличная комната ему определенно нужна, а вот Эдельштайн в ней за этот год достаточно вынес ему мозги своим присутствием, Гилберт разумно решил аккуратно избавиться от соседа как раз текущим летом, заставив того уйти именно в период пока еще неактивного заселения общежития новыми поступившими студентами, когда вполне возможны даже самые радикальные рокировки. Выкрутасы по типу порчи чужого имущества для такого дела не сгодились бы, поэтому он выбрал другую тактику. По совету лучшего друга, Франциска, который уже подобным образом избавился от соседа аж в середине учебного года.       Суть была простой — убедить Эдельштайна в том, что Гилберт имеет на него определенного рода виды подчеркнуто гомосексуального характера. Как правило, натуралам приставания геев не нравятся и они ощущают себя в такие моменты некомфортно. Не то, чтобы Гилберт был прям в курсе. Его самого геи не домогались, себя геем он никогда не считал, и вообще в теме он понимал ровно ничего, но тактику решил использовать в полной мере. Все должно было получиться, ведь Байльшмидт — счастливчик по жизни, разве же удача могла его покинуть?       Первым делом он начал со взглядов. Франциск показал, как надо смотреть, как корчить при этом лицо, что делать с губами, а под конец отшутился со словами «Только не напутай ничего, а то ты можешь». Гилберт лишь прыснул в ответ. Да чтобы он и напутал что-то!       Должно быть, все-таки напутал.       Когда Гилберт в последний день жаркого июня подкараулил Родериха после душа и уставился на него взглядом из разряда «Я готов на тебя накинуться», тот даже в лице не изменился. С его обнаженного бледного тела стекали капельки воды, черные волосы были влажными, на бедрах было перевязано белое полотенце. Если бы не необходимость следовать инструкции и держать тот самый взгляд, Гилберт бы точно обратил внимание на то, что Эдельштайн, в общем-то, красивый парень. Особенно когда голый. Особенно когда он после душа. Но Байльшмидт был занят делом.       Родерих просто прошел мимо, слегка виляя задом, а Гилберт едва не подавился от возмущения. Переварив то, что взгляд никак не помог, он догнал соседа ровно в тот миг, когда тот добрался до кровати.       — Ты охерел?!       Эдельштайн словно вообще лишь в тот миг вспомнил о его существовании.       — Прости, что?       Его спокойствие в принципе бесило. Гилберт не понимал таких людей, что могут спокойно пить кофе с рожей-кирпичом в то время, как все вокруг горит красным пламенем. А Родерих, не стоит сомневаться, еще и на скрипочке своей балалайкал бы, с него станется.       — Тебя ничего не смущает?       Родерих нахмурился, смотря на него как-то странно, и едва Гилберт подумал, что это вызов на битву взглядов и теперь наступил второй раунд, как все стало понятно. Эдельштайн взял с тумбочки очки и, надев их, посмотрел куда более прямым взглядом.       — Ты о чем?       Байльшмидт сперва завис, осознав, а потом искренне разозлился.       — Ах ты… — он едва не задохнулся от возмущения. — Урод ты близорукий, вот я о чем!       Раунд был проигран, а Родерих так и не понял, на что он разозлился.        Вторая попытка произошла на следующий день, уже первого числа июля. Эдельштайн, почему-то нисколько не уставший после концерта в городской филармонии и репетиции новой летней программы сразу после него, сидел за столом с чинно выпрямленной спиной, красиво уложенными волосами и отстранённым взглядом. Перед ним лежало то, что, насколько мог знать Гилберт, было нотной тетрадью. Он что-то вырисовывал на ней, а Гилберт лежал на кровати и смотрел на сие неинтересное действо.       До прихода Эдельштайна он успел порыться в его личных вещах. Сложно сказать, зачем. Могли ли ему в его нелегком деле по избавлению от соседа как-то помочь трусы, что хранились в выдвижном ящике? А черт его знает. Но Гилберт долго шарился в этом ящике, поражаясь состоянию чужих трусов. Некоторые были совершенно новые, из потрясающей ткани, изящные и явно облегающие, а некоторые — старые и дырявые настолько, что уже немножечко кружевные. Эти трусы слишком хорошо отражали суть самого Эдельштайна. Не в том смысле, что он тоже дырявый, а в том, что несмотря на внешнюю холеность, внутри он был определенно малость потрепанным и покоцанным.       Придя к такой глубокой философской мысли на основании трусов, Гилберт решил продолжать свои тактические действия. После взглядов шли слова, которые нужно подбирать уже по ходу. Комплименты всякие, намеки, пропитанные пошлостью.       Франциск сказал, что он должен убедить сам себя в том, что хочет трахнуть Эдельштайна, а потом в этом же убедить соседа. Тогда тот испугается за сохранность своей бесценной попки и сбежит. Гилберт невольно вообразил, как мог бы трахать Родериха, например, прямо на этом столе, утирая со лба пот и ловя ноздрями жаркий летний воздух. И пока он это представлял, прошло несколько минут.       Поправив волосы, Гилберт изящной походкой самца тушканчика приблизился к столу и тут же чуть согнулся, опираясь на ладонь. Эта самая ладонь приземлилась на столешницу как раз рядом с нотной тетрадью.       — Какие планы на лето?       Родерих, кажется, даже не заметил его рядом, но все же отозвался.       — Я не строю планы на лето.       Вот же странный субъект. Все летом развлекаются, а Эдельштайн даже не переходит с рубашек на футболки.       — А что это ты сейчас делаешь? — продолжил Гилберт, стараясь не заморачиваться и все же добиться поставленной цели.       Эдельштайн снова сохранил в принципе не шибко меняющееся в выражениях лицо.       — А ты вообще с какой целью интересуешься?       — А мне просто стало любопытно.       Гилберт честно постарался сделать максимально томный голос, тот самый, заигрывающе-возбуждающий. Опять же, он слабо представлял, как вообще разговаривают геи с парнями, которых они в возможной перспективе хотят и в разных позах. Франциск говорил, что нужно включить обаяние и внутреннего альфу, а Байльшмидт притворился, что все понял, хотя на тот момент его и мучил вопрос о том, что если есть внутренний альфа, то по логике вещей должен существовать внешний.       — Всего лишь накидываю по памяти мелодию, вряд ли ты поймешь, что да как вообще.       Байльшмидту стало не по себе, потому как голос Родериха звучал увереннее его собственного. Словно альфа тут — Эдельштайн, а не сам Гилберт. Это ведь совсем не то, что ему нужно, так что стоило скорее поменять ситуацию, повернуть ее в свою пользу.       — Как ты… хм-м… интересно рисуешь эти штуковины.       Он честно уставился на «штуковины», понимая, что не понимает, что это вообще и зачем.       Родерих лишь хмыкнул:       — Это ноты.       Всего два слова, такие простые и отстраненные, но ими Родерих сказал, что Байльшмидт — непрошибаемый тупица, который умудрился не узнать нечто настолько элементарное, и вообще он ведет себя как дегенерат. Это не было озвучено, но Гилберт это слишком отчетливо услышал.       — Ноты, значит…       А в этих словах был иной смысл, расшифровывающийся как «Ну ты и мымра, мать твою, соблазнить камень и то легче будет, чем хуйню вроде тебя». Однако к несчастью Байльшмидта, Родерих не только плохо видел, но и плохо слышал неозвученные намеки в отстраненных словах.       — Да, с их помощью музыку пишут. Футболистам и хоккеистам вроде тебя подобного не понять.       Гилберт улыбнулся.       — Зато хоккеисты вроде меня знают толк в более грубых вещах. И страсти в нас много, чтоб ты знал.       Говорить прямо, что хоккеисты могут завалить и жестко трахнуть музыкантов было бы уж больно жирным намеком. Наверное. Слишком жирно всегда не хорошо. Наверное. В жире Байльшмидт тоже мало что понимал.       — Хоккеисты в принципе неотёсанные мужланы, что с вас взять.       Родерих отчеканил это с таким холодом, что Байльшмидт даже слегка обиделся. Это что, получается, его даже в принципе не рассматривают как возможный объект воздыхания? А какого, спрашивается, хера вообще Родерих смеет не оценить его хоть и не самый удачный, но все же подкат? Где он еще найдет такого красавчика? Да Гилберта Байльшмидта по умолчанию должны хотеть все, и девушки, и парни. Даже если эти парни натуралы.       — А что ты имеешь против хоккеистов-то?       Эдельштайн и на сей раз не почтил его своим взглядом. Он вывел еще несколько нот, а после закрыл тетрадь.       — Ничего, я просто шучу.       — Не шути так, а то на утро зуб болеть будет.       Гилберт честно понадеялся, что в его тоне был брутальный пафос, а не детская обида. Уверен он не был, само собой.       — И тебе спокойной ночи.       Родерих просто поднялся на ноги, все так же удачно игнорируя роскошную самцовую позу соседа и делая вид, что Гилберта тут нет, даже разговаривая непосредственно с ним. Он развернулся и ушел в направлении своей кровати, а Байльшмидт фыркнул.       — Ну и ладно.       Слова тоже не прокатили. Теперь оставалась последняя тактика, которую он как раз приберег на предстоящий выходной.       В субботу вечером Родерих, вопреки обыкновению, не стал уходить на репетицию. Вернувшийся затемно с тренировки потный, но довольный жизнью Гилберт этому порадовался. Наспех приняв душ и попшикавшись любимым парфюмом, а после, облачившись в домашние штаны и футболку, он демонстративно выключил свет в комнате, погрузив ее в полумрак, и уселся на диванчик, передвинув стол поближе к нему. Идея была банальная до ужаса, но Франциск уверял его в том, что все прокатит.       — Я буду смотреть фильм, — сообщим он сидевшему с книгой на кровати Родериху. — Ты со мной?       На сей раз Эдельштайн даже посмотрел на него.       — Что?       — Фильм, говорю, — Байльшмидт открыл нужную закладку. — Это отличный летний фильм, мне его все нахваливали. Ну что, ты со мной? Или ты боишься?       Он тут же вызывающе ухмыльнулся. Такая тактика должна была сработать. Франциск называл ее «взять на понт».       — А чего я должен бояться? — не понял Родерих.       — Ксе-се-се, — захихикал Гилберт, помня о том, что эта его привычка особенно сильно раздражает Эдельштайна. — Это ужастик, штука только для смелых мужиков. Неженка вроде тебя испугается.       Родерих нахмурился, а Гилберт принялся считать про себя, дабы выждать время и не проколоться.       — Как будто я могу испугаться какого-то там фильма.       — Хе, — Байльшмидт откинулся на мягкую обивку дивана. — А ты докажи, ксе-се-се. А то ты смелый пока только на словах.       — Больно надо мне что-то доказывать…       Байльшмидт вновь захихикал. Все должно было получиться, иначе придется вместе с ноутбуком лезть на кровать Эдельштайна и реализовывать тактику уже там. Это могло быть куда сложнее. Наконец, Родерих сломался под напором его хитрожопости и захлопнул книгу. Он поднялся на ноги, весь такой холеный и изящный даже в комнате общежития, подумать только. Гилберту на самом деле казалось, что этот парень слишком помешан на своем внешнем виде. Конечно, он красивый, тут не поспоришь, но красивым можно быть и с нечёсаными лохмами на голове.       Пока Родерих шел к нему, Байльшмидт успел на миг задаться вопросом, а нормально ли для натурала думать о том, что другой парень красивый? Или же он так в образ вошел, что сам и не заметил этого?       — Ну давай, включай свой ужастик, — высокомерно проговорил Родерих, присев рядом. — Уверен, я усну от его унылости.       — Уснуть тут можно только от твоей унылости, уж ты мне поверь.       На ум почему-то снова пришли трусы. Черт его знает, почему вообще. А в чем вообще смысл занашивать трусы до дыр, если прямо рядышком лежат новые, классные трусы? Или они лежат на особый случай? А ведь летом таких особых случаев может быть много.       Гилберт помотал головой. Зачем он вообще об этом думает?       — Ну, погнали.       Суть третьей тактики заключалась в прикосновениях. Вот тут ни один натурал не выдержит атаки, потому как сигналы тревоги быстро дойдут в опорные важнейшие пункты тела — в мозг и в жопу. Сперва испугается жопа и прокричит караул мозгу, а уж потом мозг даст сигнал ногам, чтобы те уносили жопу. Кажется, все более чем просто.       Фильм в самом деле оказался малость унылым. Всего лишь какой-то мужик с бензопилой, который бегал за какими-то тупыми подростками, решившими интересно отдохнуть летом. Клише на клише, все строго по законам жанра и убогости инвалидности мозга героев ужастиков. В тот момент, когда главная героиня оказалась в заброшенном доме и спряталась от преследователя с бензопилой, Гилберт решил действовать.       Он покосился на ноги сидевшего совсем близко Родериха. Очкарик внимал происходящему на экране, не двигался, не моргал, казалось даже, что не дышал. Пора застать его врасплох. Чуть размяв руку, Байльшмидт перевел дух и положил ее на чужую коленку. Все очень просто — мягким движением заскользить повыше и дело сделано. Для верности можно было еще сказать что-то по типу «оу, детка, ты так напряжен» или любую другую чушь, но Байльшмидт не придумал ничего толкового. Пара мгновений, и вот его ладонь легла на чужую коленку. Ткань чужих брюк была тонкой, так что немного костлявая коленка прекрасно прощупывалась. Уже на этом моменте Родерих должен был возмутиться домогательствами. Должен был, да, но он почему-то с этим совершенно не спешил.       Гилберт покосился на него. Внезапно, но Эдельштайн оказался не менее напряженным, чем момент в фильме. Неужели его настолько увлекло происходящее на экране? Байльшмидт даже сам покосился на этот экран. Главная героиня пряталась к шкафу. В том самом, с кучей дыр, дабы свет падал как надо и можно было видеть актерскую игру, либо ее полное отсутствие, это уже как повезет.       Родерих продолжал не реагировать, а Байльшмидт, не найдя ничего лучше, скользнул рукой выше. До него дошло, что у соседа напряжено все тело, ноги словно малость окаменели. Кажется, он в принципе не реагировал на прикосновения. Не чувствовал их? Не может же такое быть, чтобы парень не ощутил, как его лапает другой парень.       Прозвучали громкие звуки бензопилы. До Гилберта дошло многое. Например, до этих звуков была тишина, потому как после них стало офигеть как громко. А еще громче бензопилы завизжал Родерих. Вот это было и правда совершенно внезапно.       — Эй, ты чего?       Когда, наконец, визги убегающей от маньяка главной героини стали громче, чем визги Эдельштайна, Гилберт убрал руку и уставился на соседа, искренне не понимая, что на него вообще нашло. Тот закрыл лицо руками и зажмурился. Героиня снова начала орать, бензопила зашумела особенно громко, а Родериха затрясло.       — Ты что, боишься?       Гилберт не мог в это поверить. Он бы вполне мог заржать в голос и потом еще лет пять шутить о том, что Эдельштайн трус каких поискать, но вид перепуганного соседа выбил из него весь дух. В кои-то веки у этого придурка на лице были какие-никакие, а прям эмоции. При том испуганный, он вдруг показался Байльшмидту… милым?       На сей раз с экрана послышались мужские визги. Гилберт поймал момент, когда одного из героев изящно так повесили за шкирку на весьма крепкую люстру, а потом не менее изящно поделили парня надвое бензопилой ровно по уровню талии. Родерих снова завизжал и теперь уже кинулся к Байльшмидту, который от такой близости подавился воздухом. Эдельштайн вцепился в его футболку и прижался к нему так, что его сбитое дыхание Гилберт ощутил на своей шее. От этого по телу прошелся целый рой мурашек.       — Да ну какого хера с тобой не так…       — Мне страшно!       Родерих без всякого предупреждения обхватил его за талию, причиняя легкую боль и заставляя того слегка подскочить на месте от неожиданности. Это было… странно. В конце концов, если настолько страшно, кто мешает Родериху просто захлопнуть крышку ноутбука? Ну, или уйти? Вариантов-то много, и кидаться на Байльшмидта — вариант самый идиотский. Или же Гилберт чего-то не понял?       — Ладно-ладно, успокойся. Сейчас выключу…       Он честно был готов выключить и даже потом не смеяться над Эдельштайном, но едва он потянулся к ноутбуку, Родерих перехватил его руку и прижал к обивке дивана, причинив, к слову, вполне ощутимую боль. Гилберт пискнул и уставился на соседа во все глаза, уже подозревая, что тот поехал кукухой. Хотя, казалось бы, от чего поехал-то?       — Мне страшно! — закричал Эдельштайн в лицо Байльшмидта.       До чего же он был не похож на себя в этот момент. Гилберт сглотнул, не зная, что предпринять и как успокоить этого внезапно оказавшегося психопатом парня.       — Да не кричи ты, мне теперь тоже страшно!       Как успокаивать внезапно впавших в истерию людей, Гилберт не знал. Он попытался вырваться из чужой хватки, и по ходу этой попытки с носа Родериха соскользнули очки. Он вдруг хныкнул. Байльшмидт замер, смотря на него. Подумать только, но вот таким, до усрачки напуганным, Родерих был настолько красивым и даже соблазнительным, что Гилберт впервые в жизни подумал о том, что он сам, возможно, не такой уж и натурал.       Но пока он об этом думал, звуки бензопилы снова слились с криками главной героини, а руки Родериха почему-то оказались на штанах Гилберта. Его очки упали и повалились куда-то на диван, а вот жаркое дыхание начало ощущаться уже в области груди. Все еще сбитый с толку, Байльшмидт упустил момент, когда чужие руки схватились за пояс его брюк. Те были на резинке, расстегивать нечего, так что времени, чтобы о чем-то подумать, было ровно нисколько.       — Эй!       Наверное, стоило выключить фильм и включить свет, а потом успокоить Родериха. Да, определенно. Но Родерих вдруг забрался ладонью ему в трусы и обхватил непонятно когда успевший возбудиться и окрепнуть член. Обхватил так, словно резко взялся за поручень в общественном транспорте. Теперь уже визги полились из уст Байльшмидта.       — Да что ты…       Он так и не закончил этот вопрос. Эдельштайн спрятал от него свой взгляд, так что понять хоть что-то было уже просто невозможно. Все так же опаляя своим дыханием и не позволяя и без того офигевшим мозгам что-то сообразить, Родерих задвигал рукой, сжал пальцами головку, а потом резко вскочил с места, не отпуская чужой детородный орган. Гилберт на миг даже испугался того, что в соседа по комнате вселился маньяк с бензопилой, мало ли. Но Эдельштайн толкнул ногой стол, освобождая место перед диваном, и спешно оказался на коленях перед Гилбертом. Когда же он решительно потянул вниз штаны с трусами и оголил член, Байльшмидт открыл рот. Он точно что-то хотел сказать. Но потом перехотел.       Далее взгляд уставился на темные волосы в его паховой области. До воспаленного воображения не сразу дошло, что Родерих прижался к его достоинству лицом.       — Мне… выключить?       Эдельштайн рыкнул, а Гилберт вдруг до ужаса отчетливо представил, что парень в таком состоянии может зачем-то покусать его за член. Зачем — не понятно, но член, как-никак, всего один и его надо беречь. Но об этом подумать Байльшмидт тоже как-то не смог, потому как Родерих поднял на него немного затравленный взгляд, умудряясь выглядеть испуганным, трогательно милым и обольстительно пошлым одновременно, а после вдруг без всякого предупреждения провел языком по головке члена, а после прикрыл глаза и погрузил член в рот на половину.       Стоит заметить, что Гилберту никогда прежде не делали минет. А еще он в принципе не мог ожидать того, что испуганный из-за фильма человек будет брать в рот чужой член. Это что, такой способ успокоиться? У музыкантов так принято?       Родериха потряхивало, но член он держал крепко и сосал при этом так, словно в последний раз в жизни. Губы так плотно обхватили ствол, кончик языка то и дело теребил головку. Байльшмидту вдруг стало плевать на все, на все эти идиотские тактики, на ужастик, на изначальные планы. Черт его знает зачем Эдельштайн делал то, что делал, это отдельный вопрос, куда важнее, что делал он это просто невероятно классно.       И кто бы мог подумать, что от него можно ожидать такой сноровки.       — О да…       Гилберт запустил ладони в темные волосы и восторженно выдохнул, наслаждаясь происходящим. Кажется, в фильме еще кого-то убили, но кому же было в тот момент не похуй вообще.       Родерих пошло зачмокал, взяв за щеку, а потом снова затеребил кончиком языка головку. Да уж, после таких манипуляций ротик будет побаливать, определенно. Но как же Эдельштайн старался. Или не старался, а просто как-то умудрялся делать минет так, что срывало чердак к чертовой матери. Понять наверняка сложно.       Гилберт сжал чужие волосы особенно сильно, ощутив предстоящий оргазм. Наверное, стоило оттолкнуть Эдельштайна, но тот, поняв что да как, ускорился, принялся сосать активнее.       — Твою… мать… Родерих!       Он кончил в чужой рот и, кажется, на миг перестал вообще хоть что-то соображать. Это было невероятно, безусловно, самый лучший оргазм в его жизни. И самый внезапный. Неожиданный, так сказать.       Когда соображалка вернулась обратно, он осознал, что экран показывает титры. Надо же, а ведь фильм закончился. Когда он успел? И сколько времени прошло? Гилберт не понимал и, кажется, не особо и хотел это понимать.       — Эм-м…       Он обернулся к Эдельштайну, который снова сидел на прежнем месте с таким лицом, будто он никому не сосал вовсе. Можно было, конечно, решить, что у Гилберта просто были галлюцинации и ему привиделся минет, но уже немного остывший мокрый член кричал об обратном.       Родерих не смотрел на него. Он приподнялся, взял валявшиеся по другую сторону от Байльшмидта очки и с важным видом поднялся на ноги.       — Спокойной ночи. Фильм был так себе.       Гилберт снова понял, что он ничего не понял. Родерих и правда просто ушел к своей кровати, положил очки на тумбочку, а после лег. Байльшмидт еще долго соображал, что это вообще было, а потом пришел к выводу, что ему просто жизненно необходимо срочно скачать как можно больше страшных ужастиков. Ведь впереди еще воскресенье!       Ночь выдалась жаркая, не только потому, что она была летней ночью. Эдельштайн уже спал, когда Гилберт скачал с десяток фильмов и запланировал на следующий день просмотр. К черту все тактики, он не будет избавляться от такого соседа. И к черту летние планы. Возможно, если он останется в комнате общежития с Эдельштайном и будет регулярно скачивать новые ужастики, это и вовсе будет лучшее лето в его жизни. Ведь кто же знал, что чертов Родерих такой пугливый. И кто же знал, что он, когда пугается, творит нечто подобное.       Все таки Гилберт всегда был весьма удачливым парнем, и на этот раз ему тоже повезет. Лето ведь в самом разгаре, а ужастиков в мире хватит с лихвой.