От спартанства к сибаритству

А солнце смеялось, как говорится в старой поговорке, с безупречно голубого неба. И у Гермионы было отчетливое ощущение, что оно смеется прямо над ней. Хотя у Солнца, вероятно, были и другие причины для беспокойства, затруднительного положения Гермионы, несомненно, было достаточно, чтобы заставить его смеяться так сильно, что образовавшиеся выпуклости готовы были вызвать серьезные нарушения в магическом поле Земли. Не то чтобы она была против этого. Во всяком случае, до тех пор, пока существовал хотя бы минимальный шанс, что упомянутые аномалии не погрузят волшебный курорт Помпеи обратно в голубые воды Средиземного моря, и предпочтительно навсегда. Она лениво помешивала свой лимонад и размышляла над одним из величайших вопросов человечества, на который не было ответа: почему этот напиток из воды, сахара и лимона был таким вкусным, будучи охлажденным, но превращался в совершенно неприятное, липкое месиво, как только становился растаявшим? Эта мысль наводила ее на дальнейшие мрачные размышления о несправедливости жизни вообще и, наконец, к не менее мрачному заключению, что связка событий, приведшая ее сюда, имела почти ужасную фатальность какой-то греческой трагедии. Короче говоря, жизнь ее напоминала давно и уже основательно нагретый лимонад. Сначала в ней случилась разлука... Рону просто надоело вкалывать до упаду в магазине волшебных приколов своего брата и приносить домой деньги, чтобы оплачивать счета за девушку, которую он вообще не видел, по крайней мере, так он утверждал. Гермиона даже не потрудилась возразить на это что-то, поскольку факты, безусловно, выглядели достаточно правдиво: после окончания школы она поступила в "Академию магии" на трехлетний курс обучения заклинаниям, и когда, наконец, получила желанный титул "Мастера чар", то сразу же согласилась на две неоплачиваемые стажировки. "Много работы, да к тому же совсем без денег" — вот как это называл Рон. Бесценный опыт, который хорошо должен был смотреться в резюме, так думала Гермиона, и правильно думала, потому что предложения о работе уже начали поступать, к сожалению, совсем не обеспечивал ей достойное вознаграждение. Однако Рон был сыт их отношениями уже по горло, и потому совсем вскоре после Рождества они решили расстаться. Потом потянулись месяцы, последовавшие за этой разлукой. Не то чтобы она ужасно тосковала по Рону или испытывала мучительные душевные и сердечные муки. Гермиона никогда не осмеливалась признаться в этом даже самым близким друзьям, но чувствовала себя так, словно с нее свалился огромный груз. Правда, она позволила себе немного расслабиться, но не потому, что ей было слишком грустно или больно. Она просто всегда была практичной девушкой и просто не видела смысла надевать красивое нижнее белье, пользоваться косметикой или держать ноги гладко выбритыми, похожими на бархатную кожу персика, если все, что она делала, это работала по двенадцать часов в день, спала и ела. Все остальное казалось просто пустой тратой времени. Джинни, конечно, в этом вопросе категорически с ней не соглашалась. И все же с целью переубедить Гермиону (все-таки Джинни была чертовски хитра) она решила за спиной подруги договориться о ее участии в конкурсе "До и после макияжа" от журнала "Ведьмополитен". Поэтому, увидев на своем пороге целый батальон ведьм, вооруженных фотоаппаратами, косметикой и яркими, но хищными улыбками, Гермиона оказалась слишком ошеломлена, чтобы как-то на это отреагировать, а когда собралась с духом настолько, чтобы выставить их вон, пришедшие уже одолели ее и начали, как они это называли, над ней работать. Фотография "До" была сделана, когда Гермиона открыла дверь в восемь утра воскресенья, взъерошенная сном и со складками подушки на щеках. Ее мучительницы были очень дотошными, и их мастерство в сочетании с абсолютной реальностью фотографии "После" и привело к результату, которого Гермиона, возможно, не предвидела, но определенно боялась: она выиграла этот конкурс. А вместе с ним и две недели на роскошном курорте в Помпеях. Попытки отказаться от приза оказались тщетными, и поэтому она решила покончить с этим как можно скорее. Вторая стажировка у Гермионы только что закончилась и в любом случае она планировала устроить себе отпуск. Гонорар за последнюю статью оказался чуть выше ожидаемого да и родители подарили небольшую сумму, когда она вручила им диплом "мастера чароведения". Однако она не стала бы тратить свое драгоценное свободное время здесь, в этом месте, которое в середине мая кишело типичными отдыхающими в межсезонье: оставшимися в живых волшебниками, менопаузальными ведьмами и чрезмерно возбужденными молодыми матерями с орущими малышами. После четырех дней, проведенных в этом адском месте, она до сих пор еще не знала, что хуже: наличие надоедливых малышей или пожилых волшебников. Гермиона была склонна к первому, потому что от второго можно было избавиться с помощью грамотно примененных заклинаний. А подвергнуть сглазу детей было чем-то, что она совсем не могла заставить себя сделать. Хотя, если они будут продолжать в том же духе, Гермиона не была уверена, как долго тонкий покров цивилизованного поведения будет сопротивляться в ней скипидару чистейшего раздражения. Она взглянула на часы. Половина шестого... до ужина оставалось еще больше двух часов скуки. Она принесла с собой две большие коробки с книгами, но даже Гермиона Грейнджер не могла читать так долго, ничем не отвлекаясь. Еще до завтрака она сделала несколько кругов в бассейне, а перед обедом спустилась на пляж. Еда и плавание — вот, пожалуй, и все, что можно было делать в Помпеях, не платя каких-то экстравагантных сумм за предлагаемые дополнительные занятия. Может быть, короткий сон мог чем-то помочь. Она аккуратно сунула между страницами книги "Трансцендентальная рефракция: долгосрочные эффекты преображения живых существ в неодушевленные предметы" небольшую аккуратную закладку, положила книгу на маленький столик рядом с шезлонгом, сдвинула соломенную шляпу на лоб и закрыла глаза. А едва успела задремать, как ее довольно резко вернул к жизни удар чей-то маленькой влажной ручонки, которая настойчиво шлепнула ее по плечу. — Что ты читаешь? — произнес голос, который безошибочно принадлежал маленькому представителю английского волшебного мира, однозначно представляя собой надежды этого мира на лучшее будущее. Приподняв шляпу, Гермиона приоткрыла один глаз и тут же завизжала. Мокрая ручонка, которая не была занята тем, чтобы оставлять липкие следы того, что Гермиона приняла за клубничный сок и песок на своем правом плече, почему-то возилась с ее книгой. — Сейчас же положи ее, и я тебе все расскажу, — твердо произнесла она. "Ведь как-то же надо мотивировать этих маленьких засранцев, а не просто критиковать их, верно?" Но пухленькая, покрытая соком и песком детская ручка даже не шевельнулась. Только голубые глаза сузились из-под копны раздражающе золотистых кудрей, и розовый бутон рта надулся. — Это глупая книга! — Как ты можешь так говорить? Ты не знаешь, о чем там речь. — Она выглядит глупо. Терпение Гермионы лопнуло. — Знаешь, ты, видать, тоже, но я же не говорю, что ты глуп. Глаза широко раскрылись, а розовый бутончик губ раскрылся, показав два неполных ряда зубов. — Ма-а-а- ам! Гермиона вздрогнула от этого звука. — Ма-а-а-а-ама! Матери нигде не было. Не то чтобы Гермиона оказалась удивлена — она тоже постаралась бы держаться как можно дальше от этого херувимчика, вопящего самой настоящей сиреной. — Почему бы тебе просто не пойти и не найти свою маму, — предложила она, когда мальчишка глубоко вдохнул между двумя криками. Потом он закрыл рот и уставился на нее. — Ты дура, — наконец выплюнул он. — И книга у тебя дурацкая. Я вообще ненавижу глупые книги. И быстрее, чем Гермиона успела отреагировать, пухлые детские ручки схватили книгу и швырнули ее в бассейн. Сначала она подумала, что переживает один из тех странных случаев, о которых так часто упоминают в литературе, хотя на самом деле они никогда ни с кем не случаются. "О, — подумала она, когда движение книги, казалось, замедлилось, — шок от того, что я вижу, как тридцать галеонов печатной продукции плывут к своей мокрой кончине, вызывают просто химические процессы в мозге, замедляющие мое восприятие реальности". Однако когда книга совсем перестала двигаться, а затем мягко поплыла обратно к своей ошеломленной владелице, наконец приземлившись на ее бедра, она поняла, что это не имеет никакого отношения к химическим процессам мозга. Это была магия — по-видимому, мать услышала крики своего отпрыска и пришла как раз вовремя, чтобы как раз предотвратить худшее. Она оторвала взгляд от своего почти потерянного сокровища. У человека, стоявшего в нескольких футах от ее шезлонга и пронзавшего ребенка весьма недружелюбным взглядом, были длинные светлые волосы. Но это была не мать ребенка. Это была даже не женщина. Рядом с ней стоял Люциус Малфой. Пронзительный взгляд серебристо-серых глаз был гораздо более эффективен для обездвиживания, казалось бы, чем запатентованный Гермионой взгляд "Остановись-Рон-или-я-сейчас-же-заколдую-тебя". Она действительно оказалась поражена — ребенок съежился и, хотя открыл рот, так и не издал ни звука. — О чем, — спросил Малфой голосом, который, как известно, превращал взрослых волшебников в дрожащие обломки, — ты думаешь, молодой человек, и что ты делаешь? Неужели твоя невоспитанная мать не научила тебя хорошим манерам, ты, отвратительный и грязный маленький прыщик? Отнюдь не сочувствуя надувшемуся пацану, Гермиона едва удержалась от аплодисментов. — Когда я задаю вопрос, — продолжил Малфой тихим, но убийственным тоном, который самой Гермионе напомнил чем-то уроки зельеварения, — я жду ответа, — два тщательно выверенных шага привели его достаточно близко к ребенку, чтобы тень Люциуса упала прямо на мальчишку. — Ну, и что скажешь? — Это... это была... — надувшиеся губки сразу же задрожали. — И что же это было? — Это была просто глупая книга. Малфой скрестил руки на груди и слегка наклонил голову. — Я серьезно сомневаюсь, что ты способен сделать такое смелое и, осмелюсь сказать, обобщающее заявление. Тем не менее, ты упустил главное. Суть в следующем: эта книга была твоей? Гермиона впервые встретилась с ним глазами и ощутила, что они обмениваются почти веселыми взглядами, а вокруг ног ребенка медленно образуется надутая лужа. Малфой спокойно вытащил свою палочку, заставив мальчишку подпрыгнуть на шесть дюймов в воздух и каким-то волшебным образом сделав так, чтобы лужа исчезла. Увидев, как глаза Гермионы расширились, он обернулся, как раз вовремя, чтобы приготовиться к появлению некой худющей самки богомола, торопливо приближающейся к ним с палочкой в руке на каблуках-шпильках и звонко цокающих ими по мраморным плиткам. — Бартоломью! Бартоломью, ангел мой! — взвизгнула она. — Что ты делаешь? С тобой все в порядке? — Ма-а-а-а-ам! — золотоволосый демон бросился в тощие объятия матери. — Мама! Он... — грязный указательный палец направился на Малфоя — Он... М-а-а-ам! У Гермионы отвисла челюсть, когда она увидела это первоклассное театральное представление. Ребенок, чьи глаза приобрели злобное выражение, которому позавидовал бы сам Волдеморт, полуобернулся и указал на нее. — Это вообще все она начала! "Наверняка Бартоломью станет следующим Темным Лордом", — подумала Гермиона. Казалось, малец реально был самородком. Мамочка, которая не жалела сил, чтобы лучшим образом показать свое истощенное тело, очевидно, охотилась за мужской компанией. Ее отпрыск, должно быть, каким-то образом заметил (и правильно истолковал) хищный блеск в ее глазах, когда они остановились на Малфое, и соответственно тут же изменил тактику. И довольно успешно, потому что теперь странная самка богомола направилась прямо к Гермионе. — Что вы сделали с моим Бартоломью? Этот дьяволенок, тщетно пытавшийся спрятаться за костлявым бедром матери (оно почти скрывало его лицо, только уши оставались видны), высунул голову из-под ее руки, словно чертик из табакерки, и ухмыльнулся Гермионе. Хотя Гермиона старательно подавляла смех при мысли о том, что эта женщина выглядит как Пэрис Хилтон после недели, проведенной в пустыне без воды, она все же смогла нахмуриться. — Ваш сын, мадам, имел наглость бросить мою книгу в бассейн. Только в последнюю секунду ее спас мистер Малфой… Очевидно, та явно растерялась. Впрочем, как и Бартоломью, которого мать грубо оттолкнула в сторону. — Мистер Малфой, — неуместно промурлыкала самка богомола, и Гермиона даже ожидала, что сейчас она застрекочет, как насекомое. — Странно встретить вас здесь. Какое удовольствие! — она протянула Люциусу руку с когтями цвета фуксии для поцелуя. — Уверяю вас, мадам, это удовольствие целиком и полностью принадлежит только вам. Когти слегка дернулись, а затем богомолиха опустила руку и отступила на шаг. Малфой наблюдал за ней с саркастическим выражением лица. — Вам следует внимательнее следить за этим... проказником, — заметил он. — У детей есть отвратительная привычка иногда падать в бассейн и тонуть, — улыбка, которой он наградил ее, была подобна дамасскому кинжалу: эстетически приятная, но смертельно опасная. Когда богомолиха наконец исчезла в вихре своих розовых вуалей, и крики Бартоломью стихли, Малфой поклонился Гермионе. — Мисс Грейнджер, вы не возражаете, если я присоединюсь к вам? Подобно несчастному Фаусту, Гермиона следила, как в ее душе борются два духовных начала. Она всегда считала, что это ужасно неприятно, когда в астронавта проникает какая-то инопланетная сущность. Впрочем, это было не так уж плохо, вероятно, потому, что борьба эта не носила сейчас настолько жизнеполагающего характера. Она хорошо знала этого человека как владельца и главного редактора журнала "Новинки Чароведения", одного из самых престижных научных периодических изданий западного волшебного мира. До сих пор она опубликовала там три статьи, и советы и опыт Люциуса оказались весьма полезными. А как только Гермиона начала уважать Малфоя за его обширные знания, она поняла, что склонна простить и забыть его былые ошибки. Да и внешность Малфоя как-то способствовала этому... Борьба, которая сейчас шла в ее груди, не имела никакого отношения к тому, присоединиться он к ней или нет. Речь шла о том, чтобы не потерять из виду его силуэт, который был виден в солнце, уже низко стоящем над горизонтом и освещающем его совершенства. В конце концов вежливость восторжествовала над распутством. — Я буду очень рада, — скромно потупив глаза, сказала она, и Люциус тотчас вызвал себе шезлонг. Вполне естественно, что после приятного часа, проведенного в беседе у бассейна, они и дальше уселись за один стол. В основном они обсуждали богомолиху, капризы невоспитанных детей и книгу, которую читала Гермиона. Теперь, когда они покончили с закусками и заказали вторую бутылку вина, Гермиона почувствовала, что можно перейти к более личным вопросам. — Надеюсь, ты не обидишься, что я так говорю, Люциус, — они уже выпили на брудершафт за аперитивом, — но сейчас ты выглядишь гораздо более похудевшим, чем в прошлый раз, когда мы виделись. Прошло уже несколько месяцев, но... надеюсь, ты не заболел. — О, нет. Нет, я не болен. Хотя, — он ловко вытащил креветку из розового панциря, — я, конечно, приехал сюда, чтобы... ну, поправиться. — Так что ты был... извини, я не хотела настаивать на ответе. Уже разбирая очередную креветку, он быстро улыбнулся ей. — Ты не настаиваешь, да я и не возражаю, если спросишь. Что нахожу слегка удивительным, так это то, что ты, очевидно, не читала последний номер "Ведьмополитена", несмотря на то, что он был так заметен. "О, Мерлин, какая чушь", — она знала, что этот дурацкий конкурс еще долго будет преследовать ее. Щеки Гермионы запылали, она избегала его взгляда. — Знаешь, это была не моя идея. Во всем виновата Джинни, и то, что эти гарпии просто мучали, тыкали, мяли, терли и вообще пытали меня, хотя и было уже достаточно плохо. Все это мне совершенно не понравилось, и я определенно не хочу смотреть на эти фотографии. Или читать ту чушь, что они обо мне написали, — она угрюмо глотнула вина. — Я и не знала, что ты читаешь этот дешевый журнальчик. — Этот дешевый журнальчик, как ты его называешь, принадлежит мне, Гермиона. И поэтому я просматриваю его время от времени, особенно когда он содержит что-то, что касается меня лично. — Извини, — Гермиона отложила столовые приборы и закрыла лицо руками. — Дай мне хоть малейшую возможность заткнуть себе рот, и я это сделаю, клянусь тебе. Он пожал плечами. — Он приносит мне кучу денег, хотя я не особенно им горжусь. Но, конечно, я заинтересован в том, чтобы они не писали обо мне никакой лжи. Они, вероятно, знают, что лучше не кусать руку, которая их кормит. И все же мне нравится время от времени убеждаться в обратном. Хотя я по-прежнему не особо доверяю журналистам. Поскольку он явно не возражал против ее оплошности, Гермиона поддалась любопытству. Кроме того, держать руки прижатыми к лицу означало одно — что ей совсем невозможно принимать пищу (за исключением использования соломинки, но она сомневалась, что ее челюстные мышцы достаточно сильны, чтобы сосать клецки через соломинку), а еще она была очень голодна. Да и еда была фантастической. — Итак, — начала она, — отчего ты похудел? И какое это имеет отношение к еженедельнику "Ведьмополитен"? Теперь на маленькой тарелочке рядом с ним лежала аккуратная кучка раковин от устриц и полупрозрачных креветочных панцирей, а Малфой начал пожинать плоды своих трудов. Элегантно наматывая на вилку лингвини с морепродуктами, Люциус долго и пристально смотрел на нее. — Ты ведь умеешь хранить секреты, правда? Гермиона гоняла по тарелке упрямые клецки. В конце концов они застряли в сырном соусе, и она бросила это бессмысленное дело. — Конечно, могу. И обещаю, что сохраню твой. — Ну что ж, хорошо. Полагаю, ты знаешь, что мой развод состоялся вчера. — Что?.. — Гермиона, Гермиона, — он покачал головой и предостерегающе погрозил ей пальцем. — Как бы я ни была согласен с тобой насчет того, что "Ведьмолитен" — это дешевый журнальчик, а "Ежедневный пророк" лишь немного лучше, ты не должна полностью исключать их из списка своих читательских предпочтений. Даже если ты молодой ученый — или я бы сказал, особенно если ты молодой ученый — ты должна быть в курсе событий. Она вздохнула. — Я знаю. Просто это кажется несколько пустой тратой времени... — Но это не так, и ты, Гермиона, лучше всех должна это знать. Ей очень хотелось огрызнуться, но пришлось признать, что Люциус прав. С ее магловским происхождением она могла бы иметь преимущество, зная, как водить машину или пользоваться компьютером, но ей все равно не хватало знаний, которые вполне естественно появлялись у детей магического происхождения. Если она хотела избежать ужасных ошибок или просто выглядеть глупо, ей действительно нужно было накапливать дополнительную информацию. — Так что рассказывай мне все, — попросила она. — Хм... — он снова наполнил их бокалы. — Ну, короче говоря, я знал, что после окончания войны мне светит крупный штраф, а пожертвований на благотворительные цели будет недостаточно, чтобы оправдать меня в глазах среднего британского волшебника или ведьмы. Потому что, — Люциус покрутил вино в бокале, — даже после того, как я раздал тысячи галлеонов, у меня все еще были в хранилищах миллионы, и я чувствовал, что было бы неразумно предаваться своему обычному образу жизни, когда так много людей были доведены войной до нищеты. Поэтому я решил, э-э, несколько поменять свой образ жизни. Скромность, простота и строгость. Больше никаких пышных званых обедов и балов. Никаких ужинов из шести перемен блюд, устриц, икры и шампанского. Ты хорошо себя чувствуешь, дорогая? Гермиона потерла лоб. — Да, наверное... просто все это звучит немного нелепо. — Именно к такому эффекту я и стремился. Излишне упоминать, что среднему британскому волшебнику понравилось бы это. Короче говоря, это была одна из самых блестящих идей, которые были у меня когда-либо. Сначала я думал, что никогда к этому не привыкну, но должен сказать, что вообще-то это оказалось гораздо легче, чем я ожидал. Но только не для Нарциссы. — Ей что, так не нравился твой новый спартанский образ жизни? — Угу... ни капельки. Не знаю, что ее возмущало больше: необходимость ограничиваться всего лишь двенадцатью парами новых туфель в год или жалкими двумя посещениями салона красоты в месяц. Если подумать, — он усмехнулся в свой бокал, — это могло быть и внезапным падением популярности ее субботних чаепитий. Дамы, похоже, не особенно оценили режим "только бутербродов с огурцами", так как на них был только один вид чая и один вид пирога, чтобы побаловать себя. Гермиона, у которой было всего четыре пары туфель, причем, периодически она метафорически бичевала себя за приобретение четвертой, попыталась угадать, сколько же обуви эта женщина купила за год до драконовских мер, которым ее подвергал муж. Пятьдесят пар? Сотню? Пожалуй, она бы прекрасно поладила с Имельдой Маркос… — Я-то, дурак, вообще думал, что один в месяц будет вполне разумно. Но Нарцисса, конечно, не согласилась с этим. Не сразу, потому что она, очевидно, думала, что все эти изменения были временными. Но со временем поняла, что я не собираюсь возвращаться к прежней роскоши. И сразу же заговорила о моей невыносимой жестокости и о разводе, а так как к тому времени я уже пришел к выводу, что она поверхностна и скучна — может быть, и то и другое, но быть и тем и другим просто непростительно, — и я не стал возражать. Однако, чтобы убедиться, что она осуществит свои планы, мне пришлось ввести для себя дополнительные лишения. Некоторая потеря веса с моей стороны была неизбежна, поэтому сейчас я и решил приехать сюда, чтобы окончательно восстановиться. — Мда... Пожалуй, это не совсем та история, которую я читала о вашем предстоящем разводе в "Ведьмополитене". — Угу, согласен, не совсем та. Правда, в ней есть и более романтическая сторона — похоже, что перед лицом такой нелояльности мое горе было настолько велико, что я не мог проглотить больше одного яблока и ломтика сухого хлеба раз в сутки. Иногда домовым эльфам даже приходилось уговаривать меня съесть и эту скудную трапезу. Я злился на них за то, что они помешали моему самоуничтожению, но не позволял наказывать себя, так как намерения их были совершенно благими. Им принесли основное блюдо, и по плотоядному блеску в глазах Малфоя Гермиона догадалась, что только безупречное воспитание удерживает его от того, чтобы вцепиться в бифштекс, как лев в зебру. — Похоже, — тактично заметила она, — что спартанский образ жизни теперь утратил для тебя большую часть своей привлекательности. Он пожал плечами. — Все пошло своим чередом. За исключением прошлого года, когда мне пришлось глотать укрепляющие зелья, чтобы восполнить недостаток питания, я не слишком возражал против этого. Но теперь я свободный человек и твердо намерен перестать быть спартанцем и снова вернуться к сибаритам, — он промокнул губы салфеткой и сделал глоток красного вина. — В среднем британском волшебнике всегда есть одна странность: он может критиковать образ жизни богатых и праздных, но в глубине души он и сам хочет жить так. Мне посоветовали вернуться к несколько более роскошному существованию — люди, кажется, ожидали именно этого. В каком-то смысле это и понятно: если богатые не предаются роскоши, зачем стремиться к богатству? — В том, что ты говоришь, есть определенная извращенная логика. Лично мне никогда не удавалось насладиться прелестями декаданса… — Неужели? — в замешательстве Малфой отложил столовые приборы. — И ты никогда даже не пробовала? — Н-нет. Я не хочу думать, как средний британский волшебник, Люциус, но декаданс — это в основном вопрос денег. А у меня их не так уж много, во всяком случае, пока. — Ты права, но только до определенной степени. Больше, чем деньги, это вопрос характера. Коробка отличных шоколадных конфет, бутылка хорошего вина и немного неплохих банных принадлежностей — все это находится в пределах легкой досягаемости почти каждого. Вопрос в том, позволяешь ли ты себе наслаждаться ими? Или жуешь кусочек шоколада, не уделяя ему особого внимания, просто чтобы поддержать силы, всего лишь запоминая сложное движение палочки? — Точно, ты меня поймал... — призналась Гермиона. Малфой улыбнулся и наклонил голову. — Я так и думал. Но теперь ты здесь, в одном, пожалуй, из самых декаданских мест, которые я знаю. Конечно, ты можешь увидеть этот аттракцион прямо сейчас? — Боюсь, что не смогу, во-первых, это немного скучно, а во-вторых, я вообще не очень люблю солнце, песок и море. — Тем не менее, есть буквально десятки других возможностей... — Прости, что это звучит так... скучно. Но эти возможности стоят ужасно много денег. И они не включены в стоимость того приза, что я выиграла. — Понятно... Чувствуя себя ужасно неловко в наступившей тишине, Гермиона уже решила уйти до того, как подадут десерт, когда Малфой заговорил снова. — Ты можешь предложить мне сделку... Она пожала плечами. — Не знаю, что я могу предложить такого... заинтересовавшего бы тебя, но продолжай. — Гораздо больше, чем ты, кажется, знаешь, дорогая, но я предлагаю следующее: в обмен на день декаданса, который ты проведешь со мной, не думая и не упоминая о деньгах, ты напишешь статью для журнала "Новинки Чароведения", за которую я заплачу тебе только половину обычного твоего гонорара. Это тебя устроит? Гермиона задумалась. Учитывая, что ее нынешнее состояние без гроша в кармане не продлится долго и что следующая статья уже почти готова к публикации, ей даже не придется делать дополнительную работу. И день декаданса, проведенный в обществе Люциуса Малфоя, звучит слишком хорошо, чтобы легко отвергнуть его. Вероятно, Малфой был всегда несколько склонен к декадансу вплоть до искусства, несмотря на свое временное пребывание спартанцем. — Да, это было бы приемлемо, — сказала она. — Что ж... Значит, за наш римский день, начинающийся завтра в девять утра, — сказал он, поднимая бокал. — За наш римский день... "А каким, черт возьми, должен быть этот римский день?" ___________________________________________________________________________________ Должно быть, было что-то такое в том напитке, что материализовался ночью на прикроватном столике Гермионы, как раз когда та наклонилась, чтобы погасить свечи. Разбуженная тихим звоном какой-то арфы, Гермиона с наслаждением потянулась, пытаясь вспомнить, как пахла и какой была на вкус эта смесь. Розы, была уверена она, и что-то лимонное, а еще что-то перечно-фруктовое, чего она не могла точно определить. Поскольку ни один из ингредиентов не вызвал страха или даже необходимости соблюдать осторожность, она допила его до конца и опять заснула сразу же после того, как поставила пустой стакан обратно на стол. Что бы это ни было, оно привело к самым освежающим восьми часам сна, которые у нее были за всю жизнь, а еще... О, эти сны! Гермиона почувствовала, как ее лицо вспыхнуло. На Помпейском курорте должен был работать необыкновенный зельевар — всю ночь она видела сны о каких-то пирах и лунных прогулках среди мраморных колонн, которые, казалось, достигали ночного неба, о золотых чашах, наполненных вином, которое на вкус совсем не походили на нынешнее вино. Там были изображения залитых солнцем атриумов и ванн, украшенных роскошной мозаикой. И в этих снах она была не одна. Хотя сон уже начал бледнеть и испаряться из памяти, Гермиона была уверена, что в нем был мужчина, высокий и с длинными светлыми волосами. В то время как одна часть ее разума была занята выяснением компонентов зелья, которое она проглотила, другая пыталась связать воедино запутанный аргумент, целью которого было убедить себя, что на самом деле она ничуть не влюблена в Люциуса Малфоя. Но ни одна из этих попыток так и не увенчалась успехом, когда кто-то постучал в дверь ее комнаты. Гермиона взглянула на часы: было без четверти девять. — Войдите! — разрешила Гермиона. В комнату вошла молодая ведьма, одетая в вездесущую форму Помпейского отеля — в светло-голубую мантию с вышитой на левой стороне белой буквой "П". — Доброе утро, мисс Грейнджер. Меня зовут Джулиана. Надеюсь, вы хорошо провели ночь. — Сомневаюсь, что у кого-то могла бы быть плохая ночь после того, как он выпил это зелье, — ответила она. — Ваш зельевар, должно быть, исключительный человек. Вы когда-нибудь пробовали его? Молодая женщина улыбнулась. — Я часто слышала, как наши гости говорили о нем, мадам, но нам не позволено прикасаться к зельям. Вы заказали римский день, и я здесь, чтобы обсудить с вами некоторые детали, если это вас устроит. Детали? Гермиона села и прислонилась к спинке кровати. — Да, конечно, хотя я не могу себе представить, что именно. — Ну что ж, мадам, сначала поговорим об одежде, — она достала лист пергамента и вытащила палочку. — Вы предпочитаете одеваться по римской моде или чувствуете себя более непринужденно в повседневной современной одежде? — Хм... — Гермиона задумалась. — Ну, — сказала она наконец, — сегодня должен быть римский день, так что я, пожалуй, выберу римскую. Джулиана кивнула и постучала по пергаменту палочкой. — А ваша прическа, мадам? Вы бы хотели, чтобы она тоже была уложена по-римски? Все начинало становиться довольно интересным в том смысле, с которым она не считалась. Гермиона вдруг подумала о римских статуях с закрученными локонами и булочками на затылке. Она кивнула. — Да, определенно. Если парикмахер справится с этой задачей, — она показала на свою кудрявую гриву. — У вас прекрасные волосы, мадам. Я уверена, что орнатриксу будет приятно поработать с ними. Следующий пункт в списке — еда, которая будет подаваться на обед и ужин. Вы предпочитаете римскую, азиатскую, итальянскую, мексиканскую, карибскую или французскую кухни? — Ой... все это очень сложно... Из того, что я помню о римской еде, так это то, что я не особенно хотела бы попробовать — не желаю никакого перца, и я, кажется, помню какую-то ужасную приправу под названием гарум. Скажем так, итальянская — будет хорошим компромиссом. Палочка снова постучала по пергаменту. — И наконец, мадам, поговорим о спорте. — О спорте? — Гермиона в ужасе уставилась на молодую ведьму. — Но... почему? Казалось, Джулиана немного растерялась, не находя слов, и принялась теребить широкий манжет своего рукава. — Ну, мадам, римский день всегда включает в себя спортивные состязания, поскольку именно они случаются в типичном дне молодого римского патриция. — Понимаю. Но ведь женщины не занимаются спортом, не так ли? — Я так не думаю, мадам. Но с тех пор, как вы записались на свой римский день вместе с мистером Малфоем, а он отказался петь, танцевать, ткать, прясть или вышивать, я боюсь... — Ага, значит, были вещи и похуже спорта. Тогда все в порядке, — перебила ее Гермиона. — Спорт — значит спорт. Что вы можете предложить? Густой румянец окрасил оливковые щеки Джулианы? — Ну... ресслинг… — Думаю, мы можем отказаться от этого. — Да, мадам. Может быть, стрельба из лука? "Это может быть интересно, — подумала Гермиона. Учитывая ее полную неспособность поразить любую заданную цель даже с близкого расстояния, если бы она целилась в яблочко, то наверняка всадила бы стрелу в одного из этих несносных малышей. — Может быть, даже в Бартоломью?" — Лучше не надо, — печально сказала она. — Плавание? — Звучит неплохо... — А может быть, прогулка на лошадях? — Верховая езда? В тоге? — Мы надели на седла мягкие попоны, мадам. И это будет просто неспешная прогулка по пляжу, ничего дерзкого или опасного. — Ну ладно. И на лошадях тоже. — Большое спасибо за ваше терпение, мадам, — сделав несколько отточенных движений пальцами, Джулиана сложила пергамент в самолетик и взмахом волшебной палочки отправила его в полет. — Могу ли я теперь проводить вас в кубикулум? Кубикулум был гардеробной, где ее ждали две ведьмы — одна из них, как предположила Гермиона, несчастная орнатрикс, которой предстояло заняться ее волосами. — Доброе утро, мадам, — поприветствовала ее младшая, миниатюрная блондинка с лисьим личиком. — Поскольку вы выбрали римскую одежду и прическу, мы позаботимся о том, как вы будете сегодня одеты и причесаны... Процедура, которая последовала за этим, была милосердно короткой по сравнению с тем, чему ее подвергли стилисты "Ведьмополитена" — опыт, мысль о котором все еще заставляла ее содрогаться. Несколько умелых движений палочкой и ничего больше, и через несколько минут Гермиона обнаружила, что одета в нижнюю тогу из ослепительно белого льна с рукавами длиной до локтя, поверх которой была накинута более короткая шелковая верхняя тога без рукавов. Цвет был светло-лавандовый, и Гермионе пришлось признать, что он ей понравился. Свободный пояс и пара сандалий довершали наряд. Она была рада, что они позволили ей надеть трусики и отказаться от фасции, этой римской предшественницы бюстгальтера, состоящей просто из широкой полосы ткани, плотно обернутой вокруг нижней части груди и грудной клетки. Затем вторая ведьма, довольно солидная черноволосая женщина, наложила несколько чар на волосы Гермионы и удовлетворенно улыбнулась ей. — Все готово, мадам, — сказала она по-английски с сильным акцентом. — Не хотите ли взглянуть на себя? Гермиона сказала, что ей бы этого очень хотелось. Взмахом волшебной палочки остроносенькая блондинка заставила появиться на ранее голой стене зеркало, и Гермиона подошла и встала прям перед ним. На лице появилась довольная улыбка. Она правильно сделала, что выбрала римский наряд — волосы были идеальными, такими, какими она и помнила их по статуям, а плавные линии одежды спадали с тела весьма лестно. — Молодцы. Спасибо вам, — обратилась она к двум ведьмам. Они слегка поклонились, и темноволосая сказала Гермионе, что она сопроводит ее в триклиний. Триклиний оказался столовой, как и надеялась Гермиона, потому что в животе у нее тревожно урчало. — Ты жульничаешь! — воскликнула она, увидев Малфоя. — Я с нетерпением ждала, когда увижу тебя в тоге! Не то чтобы он выглядел так уж плохо, возлежа на традиционном римском лектусе — кровати или скамье с приподнятой верхней частью: ноги голые, волосы собраны в хвост, светло-серые льняные брюки и свободная белая льняная рубашка, которую он застегнул лишь наполовину, так что виднелась голая молочно-белая безволосая грудь. Нет, определенно неплохо. — И тебе тоже доброе утро, Гермиона. Выглядишь восхитительно, как лесная нимфа. — Только непривычна к комплиментам — Рон не был ни щедр, ни склонен к ним, — Гермиона почувствовала себя немного неловко. — Э-э, спасибо... — она опустилась на лектус лицом к нему. На первый взгляд, он выглядело довольно неудобно, но прямо на глазах его явно кто-то изменил заклинаниями. Лектус приспособился к ней, давая поддержку там, где требовалось, и небесную мягкость там, где это было необходимо. — О, это очень мило, — она неуверенно улыбнулась Малфою. — Да, очень, — подтвердил он. — Ты хорошо спала? Непрошеные воспоминания о снах нахлынули на нее, и кровь снова залила щеки. — Да, э-э... очень хорошо. Спасибо. К большому облегчению Гермионы, два молодых волшебника выбрали именно этот момент, чтобы войти в комнату и подать им завтрак, таким образом избавив ее от необходимости отвечать на любые неловкие вопросы, которые мог бы задать Малфой. Чувственный, полуприкрытый взгляд, который он бросил на нее, заставил опасаться худшего — в конце концов, как можно было признаться издателю, что тебе снился жаркий, но чрезвычайно вкусный секс с ним в римской бане? Ну, конечно, она как-то не думала о нем как о своем издателе, и была почти уверена, что и он тоже. Тем не менее, "не только издатель" автоматически не превращался в "жаркого и вкусного сексуального партнера". Обычно между этими понятиями существовало несколько ступенек. Когда стол стал похож на роскошный натюрморт, оба волшебника удалились. — Время купания начнется через два часа, мадам, сэр, — объявил один из них, прежде чем уйти. — Уже через два часа? — широко раскрыв глаза, эхом отозвалась Гермиона. — Это значит, что мы не успеем позавтракать за два часа? Люциус ухмыльнулся и лениво махнул рукой, чтобы чашка с кофе подплыла поближе. — Декаданс, помнишь? Мы не должны никуда торопиться... — Да, но... — Может быть, бокал шампанского? Гермиона украдкой постучала по одному уху, потом по другому, чтобы убедиться, что они все еще работают. — Шампанское в такое время суток? На пустой желудок? — Я подумал, что это поможет тебе расслабиться, — поддразнил он. — Тогда, может быть, позже, — при очередном ленивом взмахе его пальцев кусочки фруктов послушно расположились на маленькой тарелочке, которая поплыла к нему. — Ты очень искусен в безпалочковой магии, — заметила Гермиона, втайне завидуя, потому что не верила себе, что сможет заставить свою чашку кофе без палочки двигаться так же плавно и спокойно. — Да, но не настолько искусен. Поскольку гости не должны использовать свои палочки в день чистого расслабления, наши блюда зачарованы, чтобы реагировать на движения рук. Повседневное использование заклинаний и амулетов в быту всегда вызывало у Гермионы особое восхищение, и она неуверенно указала на свою кофейную чашку и согнула палец. Та поднялась и заскользила, подплывая к ней. — Очень впечатляет, — сказала она. Потом сделала глоток, и глаза ее расширились. — Боже мой, все именно так, как мне и нравится! А эта чашка кофе просто идеальна — мне никогда не удавалось приготовить его именно так! Некоторое время они молча наслаждались завтраком. — Итак, а после этого я встану, — наконец сказала Гермиона, — и наконец-то начну делать что-нибудь полезное. Кстати, который час? Малфой усмехнулся. — Ты совершенно неисправима, моя дорогая. Ни волшебных палочек, ни часов и никакой работы. Ты просто должна расслабиться и наслаждаться жизнью. — Но они же сказали, что через два часа начнется купание! — запротестовала Гермиона. — Да, они так сказали... — он поднялся со своего лектуса. — Но ты же не считаешь минуты и не отчитываешь их, если вдруг они наступят чуть позже... — он подошел и сел позади нее, по другую сторону ее лектуса. — Обычно эти кровати рассчитаны на двоих или троих. Так давайте же почтим римскую традицию, а? Она просто кивнула, хотя во рту совсем пересохло. Сколько там ступенек было между "не только издателем "и "жарким и вкусным сексом"? Если судить по тому, как внезапно напряглись ее соски и участилось сердцебиение, расстояние между этими ступеньками только что значительно сократилось. А ведь он даже не прикоснулся к ней! Она чувствовала его сзади, чувствовала дыхание Малфоя на своей шее, но между их телами все равно не было никакого контакта. А потом... он наклонился вперед, чтобы дотянуться до нее и махнуть бутылке шампанского, тут же поднявшейся из ведерка и наполнившей два ожидающих бокала. Это было всего лишь легкое, эфемерное прикосновение льняной рубашки к шелку ее тоги, легкий намек на твердые мускулы и тепло тела, но она почувствовала, как это прикосновение пронзает ее с головы до ног. К ней подплыл бокал, и Гермиона сомкнула пальцы вокруг ножки. — А теперь, — предложил он, — попробуй вот что: большинство людей предпочитают клубнику с шампанским, а я думаю, что необходимо попробовать вот это сочетание, — он пошевелил пальцами, и к ним подплыла тарелка с несколькими кубиками дыни и несколькими листочками мяты, — так еще лучше. Аромат дыни тут же защекотал Гермионе нос, и она улыбнулась. — Итак, — сказала она, откидываясь назад, чтобы ощутить его еще сильнее, — как я должна это сделать? Опустив голову, так что его рот оказался совсем рядом с маленьким женским ушком, Малфой велел ей сделать глоток шампанского. — Очень хорошо, — сказал он. — А теперь дыню, — Люциус взял с тарелки ароматный розовый кубик и сунул ей в рот. — Жуй медленно, и только потом съешь. А затем сделай еще глоток. Вкусно? — Да, — выдохнула Гермиона. — Это... — Вкусно, не так ли? Ну и для завершения опыта, — он сложил пополам лист мяты и раздавил его между большим и указательным пальцами, — просто прикоснись к нему кончиком языка. Чувствуя себя ужасно распутной и дерзкой, она облизнула кончиком языка раздавленный лист и кончики пальцев Малфоя. — Вот так? — О, конечно, — промурлыкал он, захватывая губами мочку ее уха и проделывая с ней то же самое, что она только что проделывала с его пальцами. "Это не завтрак, — смутно подумала она, и мозг ее, казалось, каким-то образом просто перестал работать. — Это какая-то... прелюдия. И совершенно не такая, к которой я привыкла. К чему я привыкла, так это к трем поворотам сосков по часовой стрелке, небрежному касанию клитора, и все! Мы входим". Отпустив ее ухо, он нежно подул на влажную мочку. — Еще? — промурлыкал Люциус. Что бы он ни имел в виду, будь то эта прелюдия или шампанское, она определенно хотела большего. И ей уже повезло, что сейчас она получила больше и того и другого. — Ванна готова, — объявил молодой волшебник, представившийся Джорджио, — обычно она назначается на вторую половину дня, после занятий спортом и обеда, но поскольку вы оба выбрали плавание, мы решили, что сначала займемся красотой. Если вам это подходит, конечно. Поскольку дар речи покинул Гермиону окончательно, она просто кивнула. Они всего-то перешли к поцелуям, но она не могла припомнить, чтобы ее когда-нибудь так целовали. Поцелуи, которые имели вкус дыни, мяты и шампанского, поцелуи, которые дразнили ее и порождали в ней огонь, зубами задевая ей губы и нежно покусывая, а языки нежно и томно скользили друг по другу... Когда Люциус взял ее под локоть, она взглянула на него и улыбнулась. Ответная улыбка Малфоя, казалось, сделала его глаза немного мягче: его лицо и горло слегка покраснели, а несколько светлых прядей даже выбились из конского хвоста. Он вообще выглядел как ярчайшее воплощение разврата, и хотя казался очень сдержанным, Гермиона слышала, как он пробормотал успокаивающие чары, когда они поднялись с лектуса. Если Люциус был хотя бы наполовину так возбужден, как она, то его эрекция должна была быть очень сильной. Джорджио открыл перед ними дверь, и они вошли в кальдарий. Гермиона не смогла сдержать возглас чистого восторга, когда они переступили порог и оказались в душистом влажном тепле. Он был огромен, и она подумала, что огромное пространство, увенчанное куполом, должно содержать все мыслимые оттенки синего. Свет проникал через круглые отверстия в куполе и, как она увидела чуть позже, через горизонтальные щели в стене, прямо под потолком. Сапфировые свечи плавали в горячем, влажном воздухе, некоторые из них были близко к поверхности дюжины или около того бассейнов с горячей водой разных размеров, окрашивая поднимающийся пар золотистым свечением. Мозаики на стенах изображали лазоревых дельфинов, танцующих в лазурных водах, играющих с бирюзовыми китами и наблюдающих за чайками цвета индиго. Некоторые мозаики были чисто декоративными, с замысловатыми узорами из глубокого, гипнотического аквамарина, переплетенного с голубым и легким голубоватым оттенком, напоминающим исламское искусство. — Это просто фантастика, — прошептала она. — Какая красота! Джорджио просиял, глядя на нее. — Мистер Малфой сам это все придумал. А вот и Летиция. Она проводит вас в раздевалку. Не могли бы вы последовать за мной, мистер Малфой? Она открыла рот, чтобы узнать: а правильно ли она расслышала? Неужели это придумал Люциус? Но он уже шел в другой конец комнаты, подмигивая ей через плечо. — Летиция? — Гермиона обратилась к седовласой женщине, стоявшей рядом с ней. — Да, мадам. Если бы вы пошли со мной... — Да, конечно, я... Джорджио только что сказал, что мистер Малфой создал это? Он имел в виду этого мистера Малфоя? Седовласая ведьма провела ее в соседнюю комнату, там было гораздо суше и прохладнее, и Гермиона почувствовала, как у нее по рукам побежали мурашки. — Да, мадам. Большая часть курорта была спроектирована профессионалами, но он спроектировал всю ванную зону. Помню, увидев ее в первый раз, я была совершенно ошеломлена, — она взяла одежду Гермионы и повесила ту на вешалку. — Вам понравилось здесь, не так ли, мадам? — Понравилось? — Гермиона сбросила сандалии. — Это было бы преуменьшением века. Не думаю, что я когда-либо видела что-то подобное. Даже Большой зал в Хогвартсе не мог меня так ошарашить, и я, конечно, испытала благоговейный трепет, когда увидела это! Летиция протянула ей тонкую белую льняную сорочку. Гермиона, теперь уже в одних трусиках, посмотрела на сорочку, потом на ведьму и снова на полупрозрачную сорочку. — И что, э... мне с этим делать? Ведьма закусила губу, чтобы скрыть улыбку. — Наденьте ее, мадам, если, конечно, вы не предпочитаете купаться обнаженной. — Думаю, это не будет иметь большого значения, когда все промокнет. Она же должна стать совсем прозрачной. "С другой стороны, — размышляла она, — мокрое белое белье, прилипшее к груди, гораздо более эротичное зрелище, чем нагота. Он уже дразнил меня своими поцелуями, а я подразню в его ответ, по-моему честно..." Она взяла тунику и надела ее через голову. Подол был на пару дюймов выше колен. Затем она стянула с себя трусики и, прежде чем Летиция успела схватить их, осторожно сложила и сунула в одну из своих сандалий. — Все! Я готова, — весело сказала она. А когда они вернулись в главный зал, жара и влажность окутали Гермиону, словно какое-то ароматическое одеяло. — Вы предпочитаете более глубокий бассейн, мадам, или нет? — Да, как можно больше... и глубже... — Гермиона прочистила горло, понадеявшись, что внезапный прилив румянца к щекам объяснит повышенная в кальдарии температура. — Я хочу большой и... э-э... глубокий бассейн, — сказала она. И это прозвучало так двусмысленно, или ей просто показалось? — Очень хорошо, мадам, — Летиция подвела ее к дымящемуся бассейну. Гермионе потребовалось несколько мгновений, чтобы разглядеть, что именно делает нимфа барвинка и фавн на мозаике внизу. "А тебе бы хотелось так?" — Да, — выдохнула она, не в силах посмотреть на Летицию. — Мне очень нравится здешняя мозаика... — Наслаждайтесь ванной, мадам, — сказала та, и Гермиона осталась одна, глядя на мозаичных хулиганов и задаваясь вопросом, а возможно ли у людей, чтоб ее колени лежали на плечах у Люциуса, когда они... — Вдохновляет, не правда ли? Гермиона резко обернулась. — Да, это довольно... пикантно... На Малфое были надеты белые полотняные брюки с завязками, и больше ничего. — Ну что, пойдем? — сказал он, протягивая ей руку. Гермиона кивнула, не вполне доверяя собственному голосу, потому что не могла оторвать глаз от внушительного бугорка его паха. Вместе они спустились по ступенькам в бассейн. Вода там была горячей, но не такой уж неприятной, достаточно, чтобы Гермиона почувствовала, как быстро запульсировала кровь на ее коже. Они еще не дошли до нижней ступеньки, когда вода поднялась почти до подбородка Гермионы. Она проплыла несколько гребков к широкому выступу, который тянулся вдоль всего бассейна, и присела на него. — Ну, вот тебе и римская прическа, — засмеялась Гермиона, снова поднимаясь и откидывая с лица мокрые волосы. Люциус усмехнулся. — Похоже, выступ приспособился к моему росту. — Да я не возражаю, — сказала Гермиона. — Тогда просто... э-э... поплыву по воде. — Здесь слишком жарко для интенсивного плавания. При температуре воды в тридцать девять градусов риск сердечной недостаточности очень велик, — он схватил ее за запястье и притянул к себе. — Но думаю, что если ты сядешь вот так, — он повернул ее лицом к себе и притянул еще ближе, — тебе будет вполне удобно. Поскольку она не собиралась бить его коленями в пах, Гермиона раздвинула ноги и позволила ему толкнуть себя вниз, пока ее колени не уперлись в выступ по обе стороны от его бедер. — Да, — выдохнула она, — так гораздо лучше. О, боже мой! Один конец веревки, поддерживавшей его брюки, неожиданно всплыл вверх, задевая чувствительное местечко между ног Гермионы. А потом она почувствовала его рот на своем горле и подумала: "О, какого черта! С таким же успехом я могла бы сделать то же самое и усесться прямо ему на член" — это смелое желание было вознаграждено стоном Малфоя и резким укусом в чувствительную область под ухом. — Я бы посоветовал тебе, — немного хрипло сказал Люциус, — попросить меня уйти в другой бассейн прямо сейчас, если ты не хочешь, чтобы все это продолжилось здесь дальше. — Если бы я не хотела, чтобы это продолжалось,- ответила Гермиона, потирая свои прикрытые тканью соски о его грудь, — я бы вряд ли согласилась разделить с тобой бассейн только в этой тонкой тунике. И клянусь, что и в самом деле лопну, если ты тотчас же не трахнешь меня... Люциус усмехнулся. — Не торопись, у нас с тобой, Гермиона, целый день впереди... — его рука скользнула ей между ног. — Но если тебе так не терпится... может быть, я смогу тебе чем-то помочь. После часа весьма активного петинга в горячей воде — он заставил ее кончить дважды, а она его один раз, причем оказалась ужасно горда, когда ему пришлось прижаться лицом к ее плечу, чтобы заглушить крик — они сменили кальдарий на тепидарий, где Джорджио и Летиция энергично промассировали их кожу ароматным маслом и обтерли. Обессилев после расслабления и пошатываясь, они прошли во фригидарий, где опустились на низкую кровать. Большое мягкое покрывало накрыло обоих... — Кажется, я слишком устала для секса, — пробормотала Гермиона. — Я тоже, — пробормотал он в ответ. Но у него оставалось достаточно сил, чтобы притянуть Гермиону к себе и убедиться, что она удобно устроилась, прежде чем оба заснули. Гермиона была уверена, что даже за тот год, что она провела в бегах с Гарри и Роном, она никогда не была так голодна. Она только что проснулась и поняла, что руки у нее дрожат, а колени так и вовсе подгибаются. — Думаю, что могла бы слопать сейчас целую корову, — прошептала она Малфою, чей урчащий желудок словно бы вторил отчаянным мольбам ее. — И я тоже, — он легонько чмокнул ее в губы. — Но обед уже ждет нас в соседней комнате. — О... не уверена, что у меня осталось достаточно сил, чтобы добраться туда. Он усмехнулся. — Тебе придется это сделать, потому что у меня не хватит сил нести тебя. Однако расстояние было милосердно коротким. Тарелки, миски и блюда с пастой и овощами к ней были расставлены на низком столике и выглядели как разноцветные витражи, слишком красивыми, чтобы их можно было уничтожить. Голод, однако, возобладал, и в итоге пикантные легкие закуски оказались намного вкуснее целой коровы, о которой мечтала Гермиона. — Итак, — сказала она, почувствовав, что может, наконец, на несколько секунд прекратить есть и не умереть с голоду, — значит, все это твое? С полным ртом прошутто и чиабатты Люциус смог только кивнуть ей. — Не пойми меня неправильно, но есть что-то, чем ты не владеешь? Он запил чиабатту с хлебом глотком белого вина. — Позвольте мне сформулировать это так: есть не так уж много вещей, которыми я хотел бы владеть, но не хочу. — То есть ты всегда получаешь то, что хочешь? — Если я смогу купить или создать это, то да. Но с возрастом приходит мудрость, и я на собственном горьком опыте убедился, что некоторые вещи нельзя купить. Их приходится терпеливо и часто подолгу ждать. И если они не приходят по собственной воле, человек должен признать, что никогда не сможет назвать их своими. — Вещи? — В некотором смысле, — беспечно ответил он. И снова он бросил на нее этот полузакрытый томный взгляд, от которого у нее все внутри таяло. — Воистину ты стал мудрым, — она выбрала пухлую зеленую оливку и откусила маленький кусочек. — Рон думал, что сможет купить меня, — сказала она скорее себе, чем ему. — Сначала я не понимала, что он пытается сделать. Почему она говорит с Люциусом Малфоем о Роне? Она никому не говорила об этом аспекте их отношений, но почему-то, хотя и не знала почему, чувствовала, что он поймет. Может быть, потому, что его тоже купили, заманив в ловушку обещаниями большой власти. Он ведь продал свое сердце, душу и жизнь, но так ничего и не получил взамен. — Я просто хотела учиться, — медленно проговорила она. — У меня было и до сих пор есть желание сделать все, что в моих силах. Рон предложил заплатить за это, и я подумала, что он сделал, потому что любил меня. Я думала, что он дает мне свободу. Но на самом деле он только и ждал, чтобы я потом все это бросила, родила ему детей и осталась сидеть дома, чтобы готовить ему еду и штопать носки. — Понятно, — сказал Малфой. — Ты так думаешь? — Послушай, мы же говорим о Рональде Уизли, Гермиона. А он — вечный закадычный друг героя, младший сын, чьи родители не могли позволить себе купить ему новую палочку. Человек, который до сих пор ничего не построил сам, а теперь работает на старшего брата. У такого мужчины, как он, никогда не хватило бы самоуверенности позволить женщине найти свой собственный путь, веря, что он приведет ее к нему, и рискуя, что этого не произойдет. Я еще не очень хорошо тебя знаю, но убежден, что такую женщину нельзя купить. — Говорят, что у каждого своя цена. — Да, так и впрямь говорят. Но уверен, что даже если бы человек был в состоянии заплатить тебе, он никогда не назвал бы тебя своей. Гермиона улыбнулась ему. — А у тебя тоже есть цена? — Уже нет. Когда-то я обходился довольно дешево, но те времена давно прошли. Что, — сказал он, задумчиво глядя в свой стакан, — и было одной из причин, почему я не хотел продолжать свой брак с Нарциссой. Осознание того, что моя жена доступна по цене нескольких пар обуви, было... пугающим, если не сказать больше. — Рон всегда думал, что я обойдусь по цене нескольких учебников... Скривив губы, он бросил на нее озорной взгляд. — Должен сказать, что библиотека в Малфой-мэноре полна легенд и всегда к твоим услугам. — Об этом я уже слышала. Но, как ты, вероятно, догадываешься, я способна затеряться в библиотеке и оставаться там днем и ночью. И, как известно, совершенно забываю о существовании других людей, находясь в библиотеке. — Рискуя показаться слишком самонадеянным, думаю, что смогу уговорить тебя уйти оттуда. — Неужели? Я могу быть довольно целеустремленной, когда нахожусь в компании книг. — О, я определенно не собираюсь взывать к твоему разуму, дорогая. Хотя, вероятно, и был бы вполне готов обсудить теорию чар в период снижения их воздействия. Гермиона почти физически ощущала на себе его взгляд. Это была просто кокетливая шутка, или он говорил серьезно? И что еще важнее, была ли она готова к такому? Неужели она всерьез подумывает о том, чтобы завести отношения с Люциусом Малфоем? С мужчиной вдвое старше ее, разведенным, бывшим Пожирателем смерти, человеком, презирающим маглорожденных до такой степени, что хотел, чтобы они вымерли? Человеком настолько богатым, что она даже не догадывалась, сколько у него денег? С консервативным чистокровкой? Если отношения и были обречены на неудачу из-за таких различий, как эти, логика подсказывала ей, что их отношения с Роном наверняка должны были быть успешными. Хотя это и было совсем не так. И если она была совершенно честна с собой, то должна была признать, что разница в возрасте, богатстве и опыте была довольно поверхностной, хотя и отнюдь не незначительной. Но что действительно имело значение, так это взаимное уважение и общая решимость наладить отношения. Люциус был так глубоко унижен, что, вероятно, научился ценить уважение. К тому же существовал хороший шанс, что он захочет инвестировать в отношения после того, как его брак потерпел неудачу. Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Возможно, я веду себя ужасно невежливо, но мне нужно знать. Тебе действительно это интересно? — Могу я задать тебе один вопрос, прежде чем ответить на твой? — У нас что, какой-то диалог по-сократовски? — Если это позволит прояснить ситуацию, то да, конечно. Гермиона закатила глаза. — Ладно, давай, задавай свой вопрос. — Благодарю. Неужели ты думаешь, что я провожу часы с каждым ученым, публикующим статью в журнале "Новинки Чароведения", обсуждая их работу и давая полезные советы? — Этот чертов журнал принадлежит тебе, и ты в нем главный редактор. Конечно, тебе лучше знать. — М-м-м... А еще я владею еженедельником "Ведьмополитен", тридцатью пятью процентами "Ежедневного пророка", значительной частью сети "Флориш и Блоттс" и многими другими компаниями. — Значит, ты хочешь сказать... — ей пришлось подкрепиться глотком вина. — Да, именно это я и говорю. Ужасная мысль пришла ей в голову. — Ты же не организовал моей победы в конкурсе "до и после", правда? — Конечно, нет. Я ждал, когда мой развод будет завершен, и тогда уже с чистой совестью смогу ухаживать за тобой. Так что, твоя победа в конкурсе — вполне заслуженна, и я хотел бы заметить — просто ускорила события и обеспечила идеальную обстановку. — О-о-о... — если подумать, люди всегда очень удивлялись, когда она рассказывала им о долгих вечерах, которые проводила в кабинете Люциуса, тщательно доводя каждую статью до совершенства. И был при этом довольно заботлив. А уж гонорары, которые она получала, теперь вообще казались безмерными и довольно... э-э... экстравагантными… Она была так погружена в свои мысли, что не заметила, как Люциус оставил свой лектус и присоединился к ней. Его рука скользнула вокруг ее талии. — Ты слишком усложняешь все... — М-м-м... — Гермиона положила руку на его ладонь, направляя ее ниже. — Как ты думаешь, у нас есть шанс? Ее прическа была уже восстановлена, и Люциус воспользовался этим, уткнувшись носом ей в затылок. — Думаю, стоит попробовать. В конце концов, у нас много общего: гордость, упрямство, нелюбовь к капризным детям... Гермиона полуобернулась, чтобы посмотреть на него. — Но мы еще даже не знаем, хорош ли секс... — Эта приманка обладает грацией тролля с кувалдой в руках, моя дорогая. — Но ты же ее проглотишь. — О, да, конечно же проглочу, — он перекатился на спину и поднял ее в сидячее положение. — Кстати, я уверен, что древние римляне трахались между первым и вторым блюдом. Они обменялись ухмылками, чувствуя, что верхняя часть кровати поднялась, пока Люциус не оказался в полусидячем, полулежачем положении. Гермиона подтянула тогу, чтобы удобнее сесть на него верхом. — И, конечно же, они творчески использовали оливковое масло, я полагаю, — она нахмурилась и наморщила лоб. — А что бы ты сделал с оливковым маслом? — Я ничего не могу сделать, пока ты в вертикальном положении. Сиди спокойно, или я никогда не смогу развязать этот шнурок. Она откинулась назад, чтобы дать ему лучший доступ, и схватила со стола банку оливкового масла. — А что насчет использования этого? — Не думаю, — его палец скользнул между ее бедер, — что нам понадобится смазка. Нет, определенно нет. О, ты так мило краснеешь. — Тогда я верну его... ой! — кувшин выскользнул из рук и разбился о кафельный пол. — Ты специально сдел... О да! Положив руки ей на бедра, Люциус улыбнулся. — Ты читала последнюю теорию Сарториуса о возможных корреляциях между ядрами палочек и скоростью призываемых объектов? Тяжело дыша, Гермиона склонилась над ним, чтобы поцеловать. — Ты ведешь себя как прохвост, Малфой. И ты прекрасно знаешь, что я не смогу устоять... о, сделай это снова! — Что? Это? Охотно, дорогая. Так вот, Сарториус утверждает, что сердечная жила дракона… — О боже мой! — ...заставляет объекты двигаться намного быстрее… — Да! Да, о боже, не останавливайся! — ...чем, например, волосы единорога... — Я почти кончила, Люциус, пожалуйста, не смей останавливаться! — ...а еще он выдвигает гипотезу о том, что скорость, с которой можно призвать к себе объект... Покраснев и скосив глаза от удовольствия, Гермиона нахмурилась. — Знаешь, а вот это полная чушь. А твой Сарториус — чокнутый и известный отсутствием научной точности чувачок, — она уперлась ладонями в грудь Люциуса и покачала бедрами. — А еще он невежда... болван... который должен быть... о, да!... запрещен преподавать... и... публиковаться… — Пожалуй, ты права, мошенник, — задыхался Люциус, — чьи безумные бредни... ни одной серьезной... и ни один издатель... не должен принимать их... — Я же говорю, плагиатор! — Угу, слабоумный фанатик... Их губы сомкнулись, когда они оба кончили, дрожащие и потные. И все же, даже после этого, они оставались такими, какими были, — довольно неряшливым, всколоченным, но абсолютно счастливым клубком. — Что еще? — протянул Люциус, когда она пробормотала что-то неразборчивое у его ключицы. Гермиона подняла голову. — Я сказала, что в следующий раз хочу, чтобы мы оба были голыми. — Тоже хочу... — А еще мне бы хотелось, чтобы следующий раз наступил скорее раньше, чем позже. Через пару часов будет вполне нормально... — И что? Никакой верховой езды? — он ухмыльнулся, толкнувшись к ней бедрами. — Люциус! — Что ж, хорошо, — его рука исчезла под ее смятой тогой Гермионы, чтобы погладить ее ягодицы. — Ты, вероятно, будешь раздражена и разочарована потом. Кроме того, я отметил, что тенденция уклоняться от запланированных обязанностей ради секса очень освежает... — Похоже, — Гермиона неохотно поднялась и махнула рукой в сторону образовавшегося беспорядка, который послушно исчез, — что я все-таки смогу освоиться с этим твоим декадентством. — А я готов с удовольствие понаблюдать за твоим моральным падением... Потому что, знаешь ли, это одна из привилегий того, кто готов тлетворно влиять на тебя. — Ну и ладно, по крайней мере, ты сможешь это оценить. О, смотри-ка! Приплыло наше блюдо со спагетти! — А знаешь что? — Люциус спустил ноги с кровати и схватил ее. — Думаю, мы ненадолго обойдемся без спагетти, — и он протащил свою добровольную жертву через дверь, выволакивая ее на ослепительный солнечный свет усеянного зонтиками пляжа. — Постой, мы могли бы взять с собой спагетти, — запротестовала Гермиона, упираясь изо всех сил. — Люциус, послушай! Я только что поняла, что могу обернуть их вокруг твоего члена и... Розовая самка богомола, развалившаяся на шезлонге и явно пытавшаяся достичь еще более продвинутого состояния мумификации, с ужасом уставилась на них. Она только открыла рот, чтобы высказать свое мнение о нравственности Гермионы, как из-за угла выскочил Бартоломью с криком: — Ма-а-а-м! — И никаких детей... — в унисон произнесли Люциус с Гермионой и, бросив последний взгляд на богомолью самку и золотоволосого демона, направились к комнатам Люциуса и дальнейшим наслаждениям декаданса.