Ночной кошмар

      Гермиона устала.       — Эй, дорогая?       Она напряглась. Том был уже близко.       — Не надоело прятаться? — услышала она с придыханием его насмешливый бархатный голос, пробирающий до боли в костях. — Я слышу твои шаги, Гермиона!       Она резко обернулась, не снижая скорости своего движения, но, на своё счастье, никого не увидела.       Том Риддл был неплохим человеком и идеальным учеником — таким видели его студенты и преподаватели Хогвартса, однако Гермионе была известна совсем иная сторона монеты, никоим образом не совпадающая с этой.       Он был алчным — его длинные сильные руки опутывали её тело подобно цепям, прижимая к хладной груди, — злым — Том скрывал эту эмоцию, играя с ней, но Гермиона была уверена, что в её присутствии он всегда на взводе, — одержимым — Том без колебаний проклял третьекурсника, когда тот положил руку на плечо Гермионы, выражая благодарность, — беспощадным — пытая его едва ли не до смерти, Риддл стёр парню память.       Их первое знакомство было своего рода «пробой пера» для него, когда он с лёгким прищуром и явной неуверенностью пожал протянутую ею руку, на мгновение задержав это касание дольше положенного. Гермиона могла видеть в его чёрных глазах вспыхнувший вопрос, чему не придала значение.       А зря.       Том никогда не любил вопросы, предпочитая им мгновенные ответы, что с поразительной скоростью выдавал сам. Если бы Гермиона знала, что он окажется излишне любопытен, то ни за что бы не подошла к нему на следующий день после распределения в библиотеке.       Тогда, в купе, Том привлёк её своими не по годам умными глазами, в которых явно сквозил его интеллект и характер. Он смотрел с холодной вежливостью, но любопытно, словно пытаясь решить её как поставленную задачу.       Весь первый и второй годы они практически не общались; Том предпочитал держаться особняком и лишь на четвёртом курсе обрёл друзей.       Однако на третий год они, казалось, сблизились, когда стали посещать одни и те же предметы и факультативы вкупе с ними. Во время посещения факультативов подростки всегда сидели вместе — возможно, неосознанно, но Гермиона поняла, что Том уже тогда тянулся ближе к ней, — точно как и выполняли домашнюю работу, до позднего вечера скрываясь в библиотеке.       Гермиона была добра к нему, когда как Том, несмотря на недоверие, начал открываться ей, больше не походя на недоступную человеческому глазу книгу.       Четвёртый курс стал отправной точкой, навсегда обозначившей их отношения.       Как правило, во время Турнира Трёх Волшебников в конце полугодия — перед началом Рождества — проводится Святочный бал, который доверенно открыть участникам. Одним ноябрьскими днём Гермиону пригласил на праздник Виктор Крам, с которым она уже успела подружиться. Она смутилась, но приняла предложение, втайне надеясь, что его намерения были отличны от романтических.       Днём позже в коридоре, когда она возвращалась в башню Гриффиндора после плотного ужина, её подловил Том. Было видно, что он нервничал; его глаза оставались ледяными глыбами, когда как кончики пальцев — подрагивали, обозначая его нервозность.       — Ты пойдёшь со мной на бал, Гермиона? — спросил он тогда, убрав руки за спину.       Гермиона на мгновение оторопела, совсем не ожидая, что её повторно пригласят на праздник, но затем вспомнила о Краме. Она виновато прикусила губу, прежде чем сказала:       — Извини, Том, но меня уже пригласили.       Нетрудно было заметить, что после её слов взгляд Тома мгновенно ожесточился; казалось, будто бы он абсолютно перестал дышать, сверля её холодными глазами. Она поёжилась, переступая с ноги на ногу от неловкой атмосферы, нависшей над ними.       — Да? И кто же, если не секрет?       Гермиона покачала головой:       — Виктор Крам.       Том поднял изящную бровь.       — Крам? Тот, что участвует в Турнире?       — Ага, — кивнула она, перебирая вмиг заледеневшие пальцы. Что весьма странно, ведь в коридорах не было холодно.       — Понятно, — пробормотал он, сжав челюсть. — Удачи вам...       Во время Святочного бала Гермиона неоднократно ловила на себе его пытливый взгляд, что приводило её в замешательство, ведь за весь вечер он так ни разу и не подошёл к ней.       После рождественских каникул Гермиона его едва ли узнала: большую часть времени парень игнорировал её, хотя практически на всех совмещённых уроках они продолжали сидеть вместе. Однако временами Том был довольно груб, нелестно отзываясь об её концентрации на уроках ЗОТИ, когда однажды его заклятие угодило прямиком в подушку, привязанную к её груди.       До конца четвёртого курса они старались не пересекаться в свободное от учёбы время, тем самым сократив своё общение до абсолютного минимума. Холодная война — так мысленно прозвала их отношения с Томом Гермиона, считая, что она была совершенно беспричинной.       Что-то внутри Гермионы треснуло, надломилось, когда перед началом пятого года обучения она получила сову от профессора Макгонагалл, найдя в письме аккуратный маленький значок Старосты Девочек факультета Гриффиндор. Ей не надо было гадать, кем являлся слизеринский Староста противоположного пола.       По её подсчётам, возможность их контактирования довольно высока, особенно с учётом того, что ей априори придётся патрулировать с ним коридоры Хогвартса раз в неделю.       Так и случилось.       Первые недели проходили относительно спокойно и в своём привычном размеренном темпе, радуя тем самым Гермиону, однако к концу октября она стала замечать некоторые странности в его поведении.       Передавая ей ту или иную вещь — они всё ещё были напарниками на уроках, — Том словно бы специально задерживал свои холодные пальцы на её запястье, слегка надавливая на выпирающую косточку. Он мог не отводить от Гермионы глаз на протяжении всего урока до тех пор, пока не начнётся практическая часть, что очень мешало ей сконцентрироваться на словах профессора — когда как он, казалось, их вовсе и не слушал, — смущаясь каждый раз как в первый.       Слова были бесполезны — Том её словно бы не слышал, продолжая игнорировать, — превращая всё в порочный круг без права на выход. Однако спустя месяц он внезапно заговорил с ней, словно бы и не было целого года их необъявлённой игры в молчанку, добавив вкупе к этому необоснованную доброту.       Он помогал ей везде и во всём, даже когда она не нуждалась в помощи, словно тем самым навязывая ей своё общество, от которого Гермиона отвыкла.       Она заметила, что он уже больше не был тем четырнадцатилетним Томом Риддлом, который приглашал её на Святочный бал ровно год назад. Гермиона могла с уверенностью сказать, что больше не доверяла своему бывшему другу, не видя на его лице следов искренности, что раньше всегда присутствовали на нём, когда они оставались наедине.       Осталась только одна ложь и... что-то, что заставило — вынудило — его бросить и вновь, спустя год, возобновить их общение.       После рождественских каникул ситуация не улучшилась, разве что наоборот — ухудшилась ещё сильнее. В конце зимы Том стал проявлять весьма недвусмысленные знаки внимания, заставляющие её каждый раз краснеть, а наедине с собой хмуриться, задаваясь одним и тем же вопросом: «Зачем он это делает?» Более того, Гермиона никогда не видела его в романтическом плане, воспринимая его не больше, чем лучшего друга.       На шестом курсе он позволил себе одну очень неприятную Гермионе вольность — касания. Поначалу это были самые обыкновенные и невинные действия: поправить её чёлку, выбившуюся из причёски прядь, или похлопать по плечу.       Второе полугодие обозначило чёткие границы не только в учёбе, но и в его отношении к ней.       Случайные касания исчезли, с треском испарились, — теперь они были преднамеренные. Том мог спокойно приобнять её за плечи, когда они шли по коридору, будто бы тем самым показывая студентам её принадлежность к нему; он также часто прижимал её к себе, находясь наедине, и жадно втягивал в лёгкие запах её волос, словно не мог насытиться.       Гермиону это откровенно пугало; она до сих пор не была заинтересована в нём, и вкупе с этим его касания, когда он знал, что ей не нравилось это, вызывали прилив ужаса в ней каждый раз, стоило Тому подойти к ней ближе, чем на десять футов.       Однажды утром, когда Том перешёл все границы, вовлёкши прошлым вечером Гермиону в насильственный поцелуй, она проснулась с твёрдым желанием закончить это его дрянное представление. Направляясь к профессору Макгонагалл, чтобы для начала сузить их вечерние встречи в качестве Старост, её неожиданно подловил Том и затащил в ближайший свободный кабинет.       Гермиона пришла в неописуемый шок, когда он использовал на ней Легилименцию, прижав к стене. Узнав все её намерения, потому как она не была в состоянии их скрыть, мало что зная об Окклюменции, он, к её большему ужасу, использовал на ней неизвестные проклятия, полностью обездвижив Гермиону на время.       Том сделал её «немой», и после этого она обнаружила, что не может рассказать о Томе ничего плохого, как и что-нибудь сделать ему.       Тогда Гермиона видела его насквозь.       Седьмой год стал для неё ночным кошмаром.       С тех пор, как они стали Старостами Школы, Том практически никогда не отходил от Гермионы больше чем на десять минут, каждый раз приводя её в бешенство своим присутствием.       Он стал наглее.       Его руки сильнее обвивали её тело с целью теснее прижать к нему; Том изредка затрагивал её интимные места, вызывая дикий стыд у Гермионы наряду с отвращением к его действиям; насильственные поцелуи перестали быть редкостью, и Гермиона каждый раз подавляла подступающую к глотке тошноту, когда Том прижимался своими пухлыми розовыми губами к её.       А теперь она убегала.       Их маленькая игра началась с того, что они патрулировали коридоры на седьмом этаже, и он завёл запретную тему для разговоров — их отношения. Он говорил, что хотел бы взять её в жёны сразу после Хогвартса, и Гермиона, чувствуя, что бледнеет с каждым его словом, бросилась вперёд, вызвав лишь его звонкий смех, эхом «прыгающий» по каменным стенам.       Она забрела в коридор, в котором никогда ранее не была, но не останавливалась, надеясь, если не поймать какого-нибудь студента, так хотя бы оторваться от преследующего её Тома. Однако он не отставал, продолжая отвешивать комментарии:       — Я уже близко, любимая, — Гермиона подавила желание закрыть уши руками, чуть ускорив шаги. Быстрым движением палочки, о которой забыла в приступе паники, она наложила на свои туфли заклинание.       Гермиона завернула за угол и — о, чудо! — увидела резную широкую дверь. Быстро юркнув в помещение, она бесшумно заперла её самым мощным заклинанием, которое априори нельзя было разрушить. Чувствуя прилив облегчения, она сделала два шага назад и, переводя затруднённое дыхание, обернулась.       И удивилась.       В полутёмном помещение одним единственным предметом на его немаленькие габариты являлось длинное напольное зеркало, сверху накрытое тонкой коричневой простынёй. Чувствуя уколовшее её любопытство, Гермиона осторожно подошла к зеркалу и одним резким движением руки стянула простыню, открывая полный вид на гладь зеркала.       Бросив пыльную ткань на пол, она наклонилась и медленно прочитала надпись, буквы которой светились на нижнем правом краю золотой оправы:       — Зеркало Будущего...       Гермиона удивлённо уставилась на погасшие буквы, что словно бы ждали того, чтобы она зачитала их, и подняла взгляд на зеркало, сдерживая немой крик где-то в глотке.       В отражении она увидела свою повзрослевшую версию, облачённую в длинное чёрное платье с зелёным отливом, доходящее до её сильно выпирающих щиколоток. Ниже на ней были надеты чёрные открытые туфли, выставляя напоказ изящные женские ножки.       Гермиона посмотрела чуть выше, заглядывая в собственное лицо, что было ужасно бледным — едва ли не белым, — с высокими скулами, выделенными румянами, полными алыми губами и безжизненным взглядом, поразившим юную Гермиону до глубины души.       Она выглядела так, словно была глубоко несчастна.       «Я... я стану такой?»       Гермиона невольно принялась осматривать высокую причёску женщины перед ней, однако блеск несколькими дюймами ниже привлёк её внимание.       Талию Гермионы Грейнджер обвивала сильная мужская рука с обручальным кольцом на безымянном пальце, чьи дорогостоящие камни призывно сверкали, вызывая глухой стук в сердце девушки. Почему она раньше не заметила этого? И кто её...       — Я же просил тебя не убегать от меня, дорогая.       Стадо наэлектризованных мурашек пробежало по ней, и Гермиона резко обернулась назад, в ужасе расширив глаза.       Том Риддл опирался на косяк двери и лениво крутил в руках палочку, глядя только на белое древко.       — Как ты сюда попал? — спросила она, мгновенно ощетинившись и вскинув палочку, чей кончик указывал на парня.       Том усмехнулся и повёл плечом, всё ещё не поднимая на неё глаз.       — Новое изобретение, — коротко сказал он. — Неужели ты думала, что всегда сможешь держать двери закрытыми, жёнушка?       В несколько шагов Том достиг её, нахмурившуюся из-за его последнего слова, едва ли обращая внимание на палочку Гермионы, что упёрлась ему в грудь.       — Убери, — спокойным голосом произнёс он, сделав ещё один шаг.       Гермиона сжала челюсть, сильнее обхватывая древко.       — Ни за что.       Он скривил уголки губ и обхватил её ладонь, сжимающую виноградную лозу, тонкими длинными пальцами, обжигая её своим холодом.       — Не испытывай моё терпение, Гермиона. Убери палочку, — низким голосом сказал Том, сильнее надавливая на её руку. — Ну же.       Неведомая сила заставила Гермиону разжать ледяные пальцы, и палочка с приглушённым звоном упала на вымощенный камнем пол. Она моментально помрачнела, сжимая руки в кулаки.       Повернув Гермиону к зеркалу, он обвил левой рукой её талию, прижимая широкую ладонь к низу её живота.       Она почувствовала, что задыхается.       — Что ты делаешь? — прошипела Гермиона, стараясь оттолкнуть его от себя.       Том сильнее надавил на её живот и шикнул:       — Тшш. Посмотри вперёд, прямо в отражение.       Гермиона недоверчиво покосилась на него, на что он картинно закатил глаза.       — Давай, Гермиона.       Она сжала губы, неважно ощущая себя, но сделала так, как велел того он.       В отражении, там, где стояла более старшая версия Гермионы, появился второй человек, что до этого было практически не видно из-за дымки, обвившей оба тела.       Это был Том.