Забытый вальс

— Сколько можно тебя ждать?! Ты должен был вернуться с работы четыре часа назад!.. — не унималась миссис О’Нил, всё больше распаляясь в ссоре с её мужем. Сара сначала слушала гневный бубнёж матери на кухне часа так три, потом её непрерывные жалобы на всё и всех по телефону. Ладно были бы наушники, тогда это всё можно было бы и перетерпеть, но их забрали на неделю из-за всей этой ситуации в школе… Впрочем, верни время вспять, Сара поступила бы точно так же. А сейчас приходится засыпать под это. Родители знают же, что ругань никак не способствует психическому лечению дочери от нервных срывов, которые, по их словам, и стали одной из причин переезда в эту дыру. — «Это влияет городская суета и наркотики», — говорили они, словно совсем забывая о том, что оставляли Сару не раз одной дома, ругались, дрались в её присутствии и закрывали глаза на проблемы в школе. Оценки хорошие? Да пофиг. Плохие? Да пофиг, само решится. Девочку воспитывали как попало, ну или когда в голову взбредёт. Но не-ет, это всё виноваты чудеса прогресса и желание ребенка насолить, а никак не упущения родителей. Никак не ненавидящая её мать за то, что рождение дочери перечеркнуло её «прекрасную» раньше жизнь, не делающий всё «для галочки» отец, которому важно лишь одно — показательность семьи в глазах общества. После кончины бабушки Сара лишилась последнего близкого человека, который хоть не воспитывал её «должным», как твердит социум, образом, но которому хотя бы было плевать на малышку чуть-чуть меньше, чем горе-родителям. Эти колючие глаза и холодные руки часто вспоминались Саре, её будто неохотные сгребания девочки в охапку, рассуждения обо всём на свете… Да даже отсутствие ласковых прозвищ, как заведено у других милых бабуль Америки и других континентов, никак не огорчало девочку: любовь хотя бы не была напускной и отыгранной на публику. Уход мисс Герман из жизни стал фатальным ударом по психике Сары. Лишь спустя несколько месяцев родители поняли, что директор школы не шутил насчёт подачи заявления в органы опеки после нескольких драк и поимок полицией. Конечно, тягания с социальными службами нехорошо скажутся на статусе семьи. Как-никак, мистер О’Нил раньше работал заместителем директора отдела финансирования на крупном предприятии по изготовлению дрелей. Поэтому именно отец настоял на том, чтобы начать заниматься ребёнком не только на словах… но… На делах, мягко говоря, тоже особо не получилось. Спустя несколько сеансов у психолога Сара услышала свой диагноз — циклотимия, или проще говоря, разновидность биполярного расстройства. Однако «БАР» ставится в тяжёлом случае, а диагноз Сары — лишь лёгкая его форма. Только благодаря усилиям отца (ради своего же блага, естественно) под напором небольшой суммы денег диагноз был утверждён. Утверждён, несмотря на то, что его поставил только один врач — знакомый семьи. Почему же именно циклотимия? Ответ прост — диагноз слишком размыт и малоизучен, чтобы на его утверждение потребовалось слишком много тестов и исследований. Тем более, простая форма. Проще некуда. А всё из-за того, что «нормальный ребёнок так не будет себя вести». Так Сара обрела новых физически и психически действующих на неё «друзей»: нормотимики, антидепрессанты и даже нейролептики в крайне тяжёлых, как покажется родителям, случаях. Вымышленное безумие постепенно переросло в настоящее, не без помощи лекарств с побочными эффектами, конечно. Однако старых «воображаемых» друзей она тоже не теряла: в случае непринятия лекарств этот симптом приходит одним из первых, сразу после аритмии, трясущихся рук и учащенного дыхания (которые, кстати, иногда сопровождали Сару и при передозировке нормотимиками лития).

* * *

И вот я снова лежу на ледяной кровати и смотрю в потолок, пока мои слёзы льются ручьями на простыни. Мои уши отказались слушать брань родителей ещё пол часа назад, когда по дому, как радиоволны, разнеслось: — … да, может, ты права, и нам стоит пожить отдельно… — задумчиво, но на удивление тихо, ответил на восклики мамы о разводе отец. И замолчал. Знаю, звучит ужасно, но… Меня бы скорее обрадовала эта новость, если бы не одно «но». Я слышу, как отец собирает вещи и складывает их в багажник автомобиля. Вот лязг замков чемодана — и звук удара об стенку багажника; рюкзак походный, достаточно вместительный — ударился не хуже первого претендента на лучший звук, от которого у меня случится следующий рецидив. Даже дипломат не забыл, конечно же. Он не расстаётся с ним в последнее время, ведь там хранятся все важные документы, касающиеся работы, квитанций, этого чёртового переезда, моего лечения… Последней каплей был даже не грохот заводящейся машины, указывающей куда-то. И не звук поворота ключа в замочной скважине, когда мать с победным смешком закрывала дверь на все замки. Меня убила мысль, что меня, похоже, и не стали спрашивать, с кем я хочу остаться, а оставили, как какую-то коробку с ненужным хламом и мусором в старом доме — пусть новые жильцы разбираются.

* * *

— Прости, Принцесса, сейчас не можем ничем помочь с твоей тоской, я по делам сейчас иду к Аарону, а Стефани… У неё проблем не убавилось после того ареста, ты же знаешь. Так что не грусти там, Принцесса. Слышишь? Ты меня слы…? — не в силах больше слушать гудки телефона, я бросила трубку с режимом ярости «я хоть и в фазе, но не хочу ничего сломать, пожа-алуйста» ещё часов в девять. Казалось, это худшая новость за сегодняшний день. Но нет. Сейчас полночь, я слышу звон бокала на кухне и плачу. И я ничем не могу себе помочь прямо сейчас. Таблетки закончились, следующий приём у врача, если он вообще будет, где-то через месяц и не ранее. А лекарствами всегда опекался отец, сколько бы ненависти из-за этого лечения я к нему не питала. Остаются лишь старые-добрые «неправильные» варианты действий: музыка (зачёркнуто множество раз), алкоголь, еда, самовнушение, написание картин остриём иглы на коже… Про первый и говорить нечего — наушники забрали, стены в доме напоминают скорее картон, а не бетон, ну а пианино… ох… ты хотела помочь себе, а не спрыгнуть с окна. Напиваться в собственном доме не очень-то хорошо звучит, учитывая то, что, чтобы отпустило, нужна хорошая отвлекающая беседа (зачёркнуто), или целая бутылка. Ну, а последствий после коктейля из рюмашки, горячительного и отходящего разума от последних лекарств я ловить не хочу. Еда. Казалось бы, дебильный вариант. Так и есть, но это хоть что-то. Жаль, что кухня оккупирована пьяным ликующим врагом. Плакала моя шоколадка в холодильнике на верхней полке… После применения последнего варианта меня приковали к железной кровати в больничке на день. Припугнуть хотели. «Будет тебе наука», — да-да. Я не любитель БДСМ, особенно если связывают, как в тех дешёвых импортных фильмах… Бррр, жесть какая, лишь бы это в виде галлюцинаций не пришло. Остался один вариант. Вспоминая те бесконечно скучные сеансы, я начинаю бормотать себе под нос: — Можно смотреть вечно на огонь и воду. Огонь — это твой нрав, твоя агрессия, которая и ветром уходит куда-то ввысь… Вот чёрная копоть захватывает кислород, уносясь куда-то черными валами дыма… Стоп. Дым! Меня осенило воспоминание, где Вишня с доброй улыбкой достаёт из кармана кожаной куртки пачку сигарет с вишнёвым вкусом: «Брат за бугром достал, так что ты это… Вкушай и радуйся, но не слишком увлекайся — надоедают быстро…». Обыскав рюкзак вслепую, так как глаза скорее походили на две большие ге-дзе с перцем, я наконец-то нащупала эту полиэтиленовую лакомку. «Ну ладно, может, не так уж и сильно я обиделась», — мысленно поблагодарила Вишню за внезапно пригодившийся подарочек и разорвала к чертям первый слой упаковки. Насколько мне удалось рассмотреть коробочку, там были нарисованы маленькие красные ягодки. Букв я не разобрала, да и не особо хотелось, лишь бы табак был нормальный, а не жмых да труха какие-то. Но внезапно в комнате запахло не вишенкой или чем-то сладким, а кислой горечью протухшего лимона… Так пахнет разочарование? Из-за неосвещённого угла комнаты раздался скрип. — А, это снова меня колбасит… — сделала вывод вслух я, всматриваясь в холодный от природного освещения мрак. Что и следовало ожидать, в комнате я была уже не одна. Пришёл мой молчаливый смотритель и пялится на меня из-за угла. Теперь понятно, почему я его не вижу и не слышу достаточно явно. Как я сразу не поняла. Идиотка. — Да-да, блять, ещё галюнов не хватало, — сердито бурчала себе я, ища одной рукой зажигалку в портфеле. Из-за угла раздалась возня. Наверное, мой же разум возмущается, что теперь его шуточки надо мной не прокатывают. — Если собираешься там сидеть и молчать в тряпочку, то лучше вали! — сквозь накатившиеся от обиды слёзы прошипела я в сторону шума. Всё внезапно затихло, лишь в темноте слышалось неодобрительное сопение с нотками возмущения. — Сказать нечего? Я раскусила тебя, чёртовы игры разума, так что уходи, пока я не… съехала с катушек окончательно, — умоляла существо из моей головы прекратить издеваться надо мной, еле сдерживая эмоции. Закурить, срочно. Во мраке чиркнула искра зажигалки, на мгновение освещая мое явно поплывшее от немой истерики лицо. Я прикурила, любуясь тонкой и изящной розовой сигареткой в моих пальцах. «Пачка сигарет — мое спасение от всех бед…» — подумала я, но моё сердце тут же захотело вырваться из груди от тихого, но настойчивого мужского голоса, вырвавшегося из тьмы: — Разве ты не знаешь, что причиняешь себе вред? Я от испуга чуть не подскочила на ноги с целью сбежать к чёртовой матери подальше от собственного воображения. — Вау… Прелестно, ты говорить научился… Видимо, мне пиздец, — усмехнулась своему испугу я. — Почему ты куришь эту гадость? — не унимался таинственный голос, с каждой секундой тембр наполнялся раздражением от всей этой ситуации. — А ты как думаешь? Ты ж плод моего воображения, сам знаешь, что к чему, — становилась не менее агрессивно настроенной я, слыша новые глупые вопросы от собственного галюна. В ответ он хмыкнул. — И всё же хочу услышать это от тебя. — Ну… С ними я чувствую себя лучше, будто все мысли рассеиваются, как дым, и… Не важно, — насупилась я, представляя себе в голове настоящее, где я говорю со своим стулом и плачусь ему о проблемах. — Почему же не важно? Разве ты не хотела поговорить со своими друзьями ещё совсем недавно? — Пошёл ты… Ещё бы мне плакаться в жилетку собственному глюку, — выпалила я от гнева. У меня перехватило дыхание от удивления и… злобы. Моя сигарета полетела в открытое окно, будто её нарочно выбили из рук. — Совсем страх потерял?! — уже не в силах сдерживать децибелы собственного голоса вскочила я с решимостью навалять этому паршивцу, посмевшему побеспокоить меня. И плевать, что его на самом деле не существует. Или… Как только моя сжатая в кулак рука повисла в воздухе, её с лёгкостью остановили чьи-то сильные ладони, не давая совершить удар. — Да как ты… — замахнулась ещё раз я, но и вторую руку ловко и крепко схватил невидимый. — Попрошу не выражаться, юная леди, — холодный тон, не терпящий пререканий, отчеканил. — Да кто ты такой, чтобы указывать мне?! Жалкое видение! — брыкалась я с яростью быка на родео, но, видимо, мои физические данные показались противнику похожими больше на игры дикого козлёнка, чем яростную атаку. Он тихо рассмеялся, заставляя моё тело выдать сотню мурашек, а щёки покраснеть. От обиды я начала плакать и пустила в ход ноги, лишь бы вырваться из крепкой хватки невидимого мне врага. — Отпусти меня, чёрт возьми! Пожалуйста… хватит, — сдалась я под натиском эмоциональных скачков. Слёзы побежали с новой силой, то глухо ударяясь об пол, то сбегая по моей шее куда-то на футболку. Тьма отпустила меня, и я закрыла лицо ладонями, не позволяя узреть это жалкое зрелище в виде ревущей меня. Я стояла, как вкопанная, пока эти же руки, держащие меня ранее, не сгребали меня в охапку и не прижали к себе. Я почувствовала эту разницу в габаритах и от этого становилось ещё более обидно, зря старалась распускать кулаки. Невидимка был явно на голову выше меня и шире раза в полтора минимум, а его руки могли бы охватить ещё одну меня такую мелкую уж точно. Моё лицо уткнулось в ткани одежды ночного видения, а я не имела сил больше сопротивляться. — Зачем… Зачем ты приходишь и мучаешь меня? — сквозь всхлипы и объятья спросила я. В ответ раздалось лишь одно слово: — Прости… — Кто ты? — все ещё поливая горькими слезами мой кошмар, пыталась внятно сформулировать вопрос. Но ответа не последовало. Спустя несколько минут я успокоилась. Объятия казались такими тёплыми и родными, почти как те неохотные пятисекундные бабушкины, но… Из них не хотелось вырываться, да и меня никто не отпускал. Нервы понемногу утихли, а глаза разлепились, даже нос чучуть стал дышать… Я отскочила от незнакомца, как ошпаренная, как только моего обоняния коснулись нотки каких-то цветов и чего-то терпкого. — Что ты такое?! — заорала в темноту я, отползая от неё по полу. — Сара, я… — из угла за мной потянулись те руки. Они были в каких-то страшных глубоких шрамах. Я уставилась на них испуганно, и незнакомец снова спрятался во тьму. — Т-ты не галюцинация, я это знаю! У меня ещё не было таких острых рецидивов, — заикаясь, я мямлила и будто убеждала себя в реальности своего ночного стража. — Выйди на свет! Я не боюсь тебя, у меня были припадки и пострашнее. В темноте сверкнули два серых, как полная луна, глаза и… Красный камень на пальце руки незнакомца. — Сара, что ты там творишь?! — послышалось из коридора. Через мгновение в комнату ворвалась разъярённая мать, её пыл не остудил даже мой заплаканный и до смерти напуганный вид на полу. — Я… я… кошмар п-приснился, — придумала на ходу отмазку я. — Похоже, пора заканчивать с твоим «лечением», всё равно оно не приносит никакого результата, — хмыкнула мать и ушла, хлопнув дверью. Незнакомец исчез. Я пробовала тихонько звать его обратно, но безрезультатно.

* * *

Той ночью я так и не уснула от поразившей меня мысли, что что-то красное на пальце незнакомца уж больно напомнило мне что-то… И к тому же, цвет блика совпадал с цветом камня найденного мной кольца. Но ещё больше сбивали с толку безжалостное биение сердца в моей груди, как только в голове слышался тот смех, и тело, помнящее тёплые объятья. И почему-то у меня не переставали гореть щёки от воспоминаний и осознания того, что это могло читать мои мысли прямо сейчас.