темень и дым

      Роман их протекает сложно. На часах вечный декабрь. Город напоминает муравейник, железный, кованый, сепией выцвеченный. Пахнет он удушливо и прянично. Ждешь прихода весны как в гости родного человека. Гадаешь на снежинках: придет, не придет? Солеными серебряными каплями и полноводными озерами, первым порывом теплого ветра, а вместе с ним и запахом сухого бетона, пустоты и одиночества.       Каждый день Инженер повторяет себе, что его Ромочка недоразвит, необразован и кажется вообще неумен. А если и умен, то ниоткуда это не видно. Живет он на языке американских премудростей. И о чем с ним говорить? Не о новых же разработках. Да, высок, да пальто белое. И что? Много ли в их городе таких пальто. Но каждый раз, когда они как бы невзначай пересекаются на пыльной парковке (вместе с бандой Железный опять обчищал кассу магазина), у сырого подвала (того самого, что так прекрасно подходит для тихих пыток) или совсем уж случайно у ресторана «Канарейка» - каждый раз Железный бросает сухое «здорово, отец» и изрекает одну из этих забугорных заповедей, а Инженер смотрит на него как на явление архангелов и слушает словно гимны божественные тихое потрунькивание расстроенного синтезатора.       Железный – крепкий орешек, стойкий оловянный солдатик, стреляный воробей. Ему, что жизнь, что смерть, что любовь. Все нипочем. Но когда Железный видит этого долговязого очкарика, когда он узнает его в толпе, такого нелепого, рассекающего снежные хлопья и прячущего покрасневшие щеки от ветра – что-то противно хлюпает у него в груди. И Железный думает, что если высшая сила существует, то у нее хорошее чувство юмора. Американцы не носят шапок, считают их признаком слабости. Перчатки и шарфы носят, а шапки нет. Вот и Железный, придерживаясь традиций, ходит и морозит уши. Смотреть на него жалко. Инженер заматывает ему голову своим шарфом, и получается что-то наподобие тюбетейки. Железный почти сразу же ее срывает, а шарф прячет себе в карман. Но ничего не говорит. Только ускоряет шаг. И силуэт его драматично скрывается за тяжелой портьерой белесого снега. Смотреть больно. На этот снег и на горящие красным огнем уши Железного. — Чего ты от меня хочешь, отец? — Расскажи что-нибудь интересное — Если труп засыпать хлоркой, то его ни одна собака не найдет. Запаха гниения не слышно — Совсем? — Совсем — Вот бы и с любовью так. Насыпал горкой и живешь себе спокойненько — Ага. Только вот с любовью так не получится — Почему? — Процесс разложения начинается намного раньше, чем ты его чувствуешь        Городок, в котором они живут маленький. Все друг у друга на виду, все как будто на одно лицо. И даже если ты кого-то не знаешь, они обязательно знают все про тебя. Ромочка боится Нателлу Стрельникову. Каким-то внутренним, неосознанным страхом. Нателла – нервная, красивая женщина. У нее высокий, нежный голос ночной фурии. Одевается она с особым небрежным лоском. Нателла догадывается, что пока она караулит неосторожных и падких до плотских страстей ночных путников на подержанных ласточках, ее благоверный не сидит в своем кабинете, а кружит по городу, чтобы столкнуться с Инженером нежданно, невольно, ненароком. Нателла ведьма и желает Инженеру вечных пыток, урезанной зарплаты, и чтобы НИИ проклятующее наконец снесли. Ну, или Инженеру так кажется.       За неделю до Нового года в маленькую двушку Инженера приходит гость. Сначала он коварно пробирается через липкие огни центральных улиц, не замедляя шаг, чтобы не подцепить с собой ни одну из этих приторно-сладких песен, льющихся со всех мерцающих витрин. А затем с не меньшим коварством вскрывает металлическую дверь инженеровской квартиры, и вот уже сидит на кухне в одних носках, криво улыбаясь себе в усы. В дар Инженеру он принес защитный амулет. Железному кажется, что от Нателлы его не спасут ни белоснежная скатерть, ни разноцветные свечи, ни полосатые наволочки. Инженера ему жалко, и он дарит ему амулет от кроваво-красной улыбки и от заостренных черных ногтей похожих на когти хищной птицы. Амулет подозрительно напоминает человеческий зуб. — Чего бы тебе хотелось на Новый год? — прерывает молчание Инженер. Они сидят друг напротив друга. У Инженера гулко стучит сердце. А у Железного – непонятно что. Чтобы Нателла их не услышала, они придумали свой собственный зашифрованный язык и общаются посредством моргания, шелестения ресниц и пристальных гляделок. Вопрос Инженера как-то неловко портит этот налаженный диалог. — Так чего? «Разобрать бы тебя по кусочкам и развеять на четырех перекрестках» — мрачно думает Железный. — Хочу купить себе широченный черный джип, сапоги из хрустящей кожи с острыми носами, пальто твидовое с высоким воротом, и очки-авиаторы. Я бы взял запас вяленого мяса и рванул бы с сигаретой в зубах через Калифорнию, Неваду, Оклахому. А зачем? Не знаю. Хочу вдохнуть воздуха пустыни. Правильный это запах. А ты чего? «Чтобы кто-нибудь стер тебя с сердца моего и глаз моих. Навсегда и без следа единого. Чтобы больше не видеть, не слышать и не ощущать» — вяло проносится в голове у Инженера. — Я бы тоже уехал. Но куда-нибудь, где тепло. Не знаю, миндалем бы пахло. Я бы письма писал… коллегам своим… Особе. А тебя я бы разлюбил. Разлюбил бы и забыл. Жаль, что не разлюблю. — Это ты самому себя врешь. Конечно, забудешь. Все забывается. В этом и спасение. — Забуду, — тихо, мстительно пробормотал Инженер, — Разобью твое сердце как все твердые предметы в этой квартире. А через щели утеку. Утеку и проступлю в другом месте. Я - вода. — Ты поэтому так часто плачешь? До утра они сидят в тишине, нарушаемой только шелестом сухой метели. Надо разлюбить. Только почему-то пока не получается.       Амулет, подаренный Железным, работал. Нателла шипела, клацала зубами, но сделать ничего не могла. Дни тянулись друг за дружкой неотличимым белоснежным хороводом. Нателла ведьма. Она прокляла их, съела их сердца, развела, разлучила, заполнила их сны. Она хохочет неистово и бросает в окна горсти снега. Она считает каждый их неловкий поцелуй. Инженеру хочется забыться. Потеряться в снежной круговерти, очутиться во втором дне творения, чтобы не помнить и не шататься праздно по холодным улицам в поисках ответа или Ромочки. Декабрь – самый темный, угрюмый и безнадежный месяц в году. Остаешься в этой беспросветной мгле наедине с собой и спасения ждать неоткуда. И если тебе спасения нет, то не желаешь его никому. В холодных морозных сумерках Инженер задумал убийство.

***

       В канун Нового года они спихивают Нателлу в прорубь. На озере уже совсем темно, но у Железного есть фонарик. Они благодарят любителей подводного лова, которые в этот вечер остались дома с семьей у елки. Нателлу они спихивают в прорубь, но она сопротивляется. Цепляется черными ногтями за скользкие ледяные края. Железный подпихивает ее ногой. Бульк. И все. До весны теперь не найдут. — У меня руки окоченели, — жалуется Инженер. — А у меня ноги. Надо выпить — Я с собой как раз взял. И пирожки. Твои любимые Они едят прямо здесь, на льду, выпуская изо рта облачка пара, которые тут же стынут в воздухе. Затем они целуются, в темноте наощупь сталкиваясь губами. Как свободные люди. Железный знает, что свобода – высшая ценность американской нации. Инженер снимает с шеи амулет и бросает в прорубь. Защитные силы ему больше не нужны. Они целуются еще раз, как слепые ощупывая друг друга ледяными руками. А потом отстраняются, глядя в разные стороны. — Ну, прощай... — Счастливо, отец Расходятся они тоже в разные стороны. Железный на очередную разборку, а Инженер спешит к своей Особе, пока не пробили куранты и прорубь не покрылась толстой коркой льда. По пути Железный курит, достает из кармана забытый шарф и плотно заматывает им уши. Инженер не оглядывается, из темноты и ледяного дыма он ступает в слепящую метель декабря.