У его Эммы

У его Эммы звонкий, заразительно весёлый смех. Эмма всегда звонко и заливисто смеялась, сколько Норман себя помнил. Над его глупыми шутками, над забавными ситуациями в приюте, да просто так, без какой-либо на то причины. И смех её, такой живой и искренний, передавался и всем остальным. И Норману тоже. Вспоминая счастливое и беззаботное детство, он улыбался, слабо, блекло, но улыбался. Воспоминания о светлом прошлом, когда о внешнем мире они знали только из книжек, согревали израненную душу. Внутри сразу становилось так тепло и спокойно, будто не было этих четырёх лет мучений и страданий. Но от реальности, увы, не убежишь. Норман прислонился лбом к холодному стеклу. Там, на улице, играли дети. С ними была и Эмма. Вот её-то он и разглядывал. Такую повзрослевшую и красивую. У его Эммы яркая, совсем детская солнечная улыбка. Эмма всегда и всем улыбалась искренне, по-доброму, так, как не мог никто. Так нежно и ласково, прямо как самая настоящая мама. Норман уверен: будь у солнца лицо, оно улыбалось бы как Эмма. Так же искренне и по-доброму. Норман любил её улыбку. Хранил бережно в памяти каждый момент, когда её видел, и воспроизводил их каждый чёртов день пребывания на Лямбде. Цеплялся за каждую улыбку, словно утопающий за соломинку. Наверное, именно её светлый образ и мотивировал его идти вперёд. А теперь всё было хорошо, и она снова улыбалась, но уже не для него. У его Эммы большие добрые зелёные глаза. Норман любил в Эмме всё, но больше всего ему нравились её глаза. По-летнему зелёные, с яркими огоньками искренней радости и невероятно добрые. Таких нет просто ни у кого. И Норман уверен: бабочки у него в животе — зелёные. Как трава у Благодатного дома, как листва деревьев, как глаза его любимой Эммы. Она смотрела почти так же, как и раньше. По-доброму, но как-то неловко. Норман уже привык к подобному взгляду. Ко всему можно привыкнуть, если очень постараться. Наверное. По крайней мере, он хотел бы верить в это. У его Эммы непослушные рыжие кудряшки и забавная завитая прядь, вечно стоящая торчком на макушке. Норману всегда нравились эти рыжие кудри. Они были мягкими на ощупь, а ещё от них приятно пахло ромашками — любимыми цветами Эммы. Эти кудряшки очень красиво развивались на ветру, и тогда ещё маленький Норман с восхищением наблюдал за ними, словно околдованный. А ещё ему невероятно нравилось перебирать её волосы пальцами. Он частенько делал так в детстве, когда Эмма, уставшая от активных игр, дремала у него на плече. И Норман отдал бы всё на свете, чтобы это повторилось хотя бы один разочек. Волосы Эммы немного отросли, но остались такими же непослушными. Норман был уверен, что ей до сих пор тяжело их расчёсывать. Он даже видел пару раз, как старательно она укладывала беспорядок на голове. И это, если честно, даже забавляло его. Он каждый раз задерживался у двери в комнату Эммы, чтобы просто понаблюдать за ней. В такие моменты, пожалуй, он мог ненадолго забыть о ноющей боли в сердце. У его Эммы большое сердце, способное полюбить, наверное, каждого. Эмма с детства отличалась особенной добротой и сострадательностью. Она была готова из кожи вон лезть, лишь бы помочь другим. Была готова принести себя в жертву во блага всех остальных. И раньше Норман любил в ней эту черту. Впрочем, и сейчас тоже. Но вместе с тем и тихо проклинал и ненавидел её. Временами он спрашивал сам себя, почему она так поступила. Задавал этот вопрос вслух, но уже лично ей. А она только молчала и неловко глядела на него своими необыкновенными глазами. Не понимала. Чего уж там, никогда не сможет понять. И осознание этого убивало Нормана изнутри. Наблюдая за ней из окна, он чётко понимал: как раньше не будет никогда. Поэтому ему стоило уже смириться и идти дальше. Но он всё равно продолжал пытаться. Даже если знал, что это бесполезно. И будет пытаться. Потому что у его Эммы должна быть счастливая жизнь, прожив которую, она не должна жалеть ни о чём.