Последний аккорд.

Занавес падает. Зрители ликуют. Дамы и господа, все эти утонченные леди и благородные джентльмены захлебываются слюной, издавая нечленораздельные вопли счастья и расталкивая, распихивая, тараня своей массой толпу, лишь бы достать хоть частью потной ладошки хоть краешка его черных брюк хоть на одно волнующее мгновенье. Девушки с блестящими от желания глазами, не скрывая накатывающего волнами возбуждения, кричат и бросают в воздух уж явно не чепчики, и зал трепещет в одном сладострастном стоне. А эти их рыцари, с одинаково топорщащимися брюками и раскрасневшимися лицами. О да, милые дамы, о да, уважаемые господа. Сегодня на сцене Он, и музыка уже вступает. - Джим Мориарти, верно? Кто-то, вальяжно развалившийся в кресле напротив, надувает вульгарно розовую резинку и с ухмылкой кивает. Пузырь лопается, и красный язык с присущей только ему пошлостью слизывает розовую дрянь с криво изогнутых губ. От томного взгляда горит кожа, и очень хочется убежать, но не можется, можется только прятать расширенные зрачки за бумагами и судорожно сглатывать, вторя безвкусному чпоку жвачки. - Вы осведомлены, что ваши действия, которые… которые… - бесстыдно поднятая бровь сбивает с толку, - они не совсем законны? Чпок. Ухмылка. Кивок. И жаркая дрожь по телу. - И вы считаете, что можете безнаказанно ворваться в офис человека, которого вы же буквально на днях обокрали?! – возбуждение смешивается со злостью. Пальцы беспокойно барабанят по столешнице, с головой выдавая липкий страх, поселившийся в глубине души и сейчас змеёй выползающий из этой самой глубины и заполняющий всё нутро своими извивающимися кольцами. Вальяжно раскинувшаяся фигура одаривает собеседника беспечной улыбкой и взглядом, горящим безумием. Голова медленно опускается вниз и поднимается вверх. Жвачка лопается, облепляя обнаженные белые зубы. Дикость. И как же невероятно прекрасно держать в руках свободу этого наглого ублюдка, имея возможность в любую секунду лишить его её. - Вы понимаете, что полиция уже за дверью? Я нажал кнопку как только вы вошли, Джим, - очень трудно скрыть злорадное торжество. Обхитрить человека, взломавшего сложнейшие из сейфов, - не это ли повод для ликования? Влажная от пота спина блаженствует прижавшись к спинке офисного кресла. А эта сука всё так же беспечно улыбается, зазывно склонив растрепанную макушку. Подбородок двигается влево и вправо, влево и вправо… - Полиция, понимаешь, чокнутый, полиция! – истерика пробивается сквозь маску надменного превосходства, - Тебя посадят в тюрьму, и толстые тупые зэки будут трахать… - на слове «трахать» улыбка становится шире, а продолжение фразы захлебывается, проглатывая самое себя. Джим Мориарти поднимается, потягиваясь… нельзя сказать, что эротично, нет. Эротика – это обнаженные юные леди с маленькой грудью, изгибающиеся на черно-белых фотографиях. Джим Мориарти – это не эротика, Джим Мориарти – это самое настоящее порно даже тогда, когда просто потягивается. Он поднимает подбородок вверх, он подходит, плавно покачивая бедрами. Он склоняется над безвольной колышущейся белой тушей, не смеющей шевельнуться. Он прекрасен, прекрасен даже тогда, когда двумя пальцами достает вульгарно розовую жвачку и красного пошлого рта, дыша своей жертве в ухо, и прилепляет её на титульный лист какого-то отчета. Он высовывает изо рта свой похабный язык и проводит им, плашмя, влажно, горячо, невероятно по-блядски, по щеке недавнего собеседника, грязно причмокнув и жарко выдохнув в пахнущие клубничным шампунем волосы: - Ликуй, мой пончик, ты первый, - издевательски тонкий голос режет разомлевшие уши. Он вскидывает лохматую голову и, всё так же виляя задницей, выходит за двери, предварительно с шумом распахнув их широкие створки. В приемной никого нет, никакая полиция и не думала приезжать. Джимми-бой делает шаг. Публика смолкает, проглатывая слюну. - И сколько же ты нам заплатишь, клоун? – с вызовом вопрошает брюнетка. Вторая ночная бабочка с нежными белокурыми локонами смущенно прячет голубые глаза, предоставляя подруге вести переговоры. Щёки обеих горят румянцем, но если у блондинки он нежный и милый, то у грозной и слишком разговорчивой леди – скорее лихорадочный. Она не привыкла хотеть, она привыкла, что её хотят. - Я задала вопрос, Джеймс! - Джим, - коротко бросает хриплый голос, а губы трогает презрительная полуулыбка, - Больше, чем ты можешь себе представить. Девушки в замешательстве, человек в дорогом костюме откидывается на кожаное сиденье лимузина и смотрит из-под опущенных век. Милые девочки, ещё не до конца отогревшиеся, хранящие на себе поцелуи осеннего ветра, гуляющего по автостраде, не могут понять, кто перед ними и что он может дать. - Я всего лишь предлагаю вам работать на меня. Поверьте, это выгодно. Странный незнакомец облизывает губы. - Но я не понимаю, - хрипло шепчет брюнетка. – Вы даже не спросили наших имен. - Это проблема, Маргарет? Девушка бледнеет, судорожно вздрогнув от звука собственного имени. Имени, которое она сменила уже три года назад. - Нет. Нет. У них нет иного выбора, кроме как согласиться. Он знает о них всё, он знает всё обо всех, он умеет дергать за ниточки, да. Милым девочкам нужно просто очаровать кого следует. Ведь он не может быть везде одновременно, верно? А если что, двух проституток никто не хватится. - Я вижу, вы согласны, - слова бархатом соскальзывают с тонких губ, и лимузин, повинуясь легкому движению его изящных пальцев, трогается. Джимми-бой двигается в такт музыке, медленно, невыносимо медленно и невероятно страстно. Он проводит рукой по волосам и резко двигает бедрами под стук невидимых барабанов, вырывая у публики сдавленный стон. Её Высочество загнанно улыбается, судорожно сжимая пальцами нежную ткань платья. Телохранители, лучшие во всей Англии, валяются у её ног с простреленными головами, из которых медленно вытекает кровь. Принцесса подтягивает ноги в кресло, боясь испачкать изысканные белые туфли в багровой жиже. - Вы прелестны, - с хриплым смешком сообщает её новый повар. - А вы маньяк, - гордо вскинув подбородок, отвечает она. - Почему же? Я ведь не убивал этих милых людей. - Их убили по вашему приказу! – изо всех сил оттягивая истерику, взвизгивает Её Высочество, - И разве вы не собираетесь убить меня? - Конечно, нет. У меня к вам лишь маааленькое предложение, леди. Явно сумасшедший мужчина широко улыбается, хищно обнажая зубы. Он стоит, прислонившись к дверному косяку, изуродованному лепниной, рядом с окном, из которого совсем недавно прилетели четыре смертоносные пули. Его поза расслаблена, спокойна, она возбуждающе властна, если хотите. Принцесса сдвигает тощие коленки под легким платьем. - Вы могли просто записаться на прием, но ладно, - неловко улыбается она. Джимми-бой медленно сползает по шесту, приоткрывая рот и издавая невнятные стоны. Ловко выгнувшись, он вновь поднимается и идет прочь, вызывая жалкий вой тысяч и тысяч зрителей. Он усмехается, останавливаясь и щелкая каблуками. Разве он может покинуть их? Разве он может оставить их в одиночестве? Джимми-бой разворачивается резко и зло, и пиджак, стоящий дороже, чем жизни всех этих придурков, соскальзывает на пол. Публика счастлива. - Джим Мориарти. Это невероятное напряжение в воздухе. - Майкрофт Холмс. - Какая неожиданная встреча. Холодный взгляд и процеженные через все законы приличия и пропитанные презрением нотки. Изящно. - Чушь! Ты даже не представляешь, как я ее ожидал! Строго подтянутая фигура в свете прожектора делает шаг вперед. Зрители рукоплещут. Никогда еще их кумир не выступал в дуэте. Ледяное спокойствие против жаркого безумия. Прекрасная, должно быть, пляска. Джимми-бой смеется, ослабляя узел галстука, и невыносимо возбуждающей походкой подходит ближе, ближе к возмутительно спокойному партнеру, ластится, громко постанывая, трепеща ресницами, вызывая у самых юных зрительниц неконтролируемую истерику. Прижимается, покусывает бледную шею над воротом идеально выглаженной рубашки. Вызывает на танец, лишь небольшой танец, страстно желая узнать, на что способен тот, кто хотя бы появился на этой сцене. Он жарко дышит прямо в губы не желающему таять снеговику, прижимая его к себе со всем возможным отчаянием. Ну же, танцуй, танцуй со мной! И публика истекает слезами и похотью, умоляя внять этому отчаянию, дергаясь в сладострастных конвульсиях от одного предвкушения. И пара взрослых мужчин теряет сознание, когда узкая белая ладонь ложится на мокрую от пота талию. Но музыка, словно одной только волей незнакомого танцора сменяется на до зубовного скрежета классическую. До мерзости приличную и играемую в высшем обществе. Джимми-бой дергается, но танец уже начался. В мгновение ока сцену, видавшую уже тысячи тысяч разновидностей страсти, захватывает вальс. Ублюдок развалился в кресле, мерно покачивая длинной тонкой ногой. Он сумрачно улыбается, покусывая нестриженые ногти, и в глазах его мечется сам дьявол. Главное не сорваться, не закричать, не придушить ублюдка. Иначе закончишь как Элли. - Ты все еще страдаешь по этой тупой шлюхе? Иногда у ублюдка получается читать мысли. Это одна из его мерзейших особенностей, наравне с отвратительно-розовой жвачкой и привычкой кусать ногти. Гораздо хуже, чем расчетливая жестокость и жажда крови. Это можно было бы терпеть, это можно было бы уважать. Но человека, разговаривающего попеременно то с тобой, то с плюшевым медведем Тинки, можно только бояться. Особенно если иногда он читает твое лицо так, что не скрыться. И тогда нельзя сдаваться, иначе он вскроет тебя, как консервную банку, и сожрет. - Ну, знаешь ли, два года вместе по автострадам. Привыкла, - главное не позволить усмешке стать совсем безнадежной. Не опускать руки, принимать единственные правила игры и постараться не проиграть. Просто соглашаться на танец. Раз за разом. Ведь на этой сцене «я не танцую» означает смерть. - Она провалила задание, Маргарет. Она не оправдала мое доверие. Она должна была встать рядом с ним, ведь это было бы так удобно. Говорят, он дал своей кукле имя «Антея». Только этой куклой управляю не я. Он выбрал единственную возможную суку, не принадлежавшую мне. Так что, какого хрена ты можешь думать о чем-то другом?! Спокойно. Спокойно. Он взбешен, значит, он спокоен, истерика означает скуку, не более. Когда он прибивал обнаженную, рыдающую Элли к стене, на его лице не было ни следа злости. Только мягкая, полу блаженная улыбка. Ничего. Ничего. Главное не дать красивому, горловому смешку превратиться в рыдания. Ублюдок слишком долго учил её танцевать. Больше она не споткнется. - Глупая шлюха слишком полагалась на прелести своего тела, - вот так, вот так, хорошо. Насмешка почти настолько груба, насколько необходимо. Голова Элли, покачивающаяся под потолком почти не отвлекает. Тихо. Прожекторы уже горят. И пусть сейчас они направлены на ублюдка и снеговика. Когда-нибудь настанет звездный час извивающейся в тени потрясающей красоты фигуры. - Мне кажется, ты совсем забыла, какое наслаждение приносит страх. Длинные пальцы медленно, невыносимо жарко скользят по ноге, забираются под строгую юбку, так грубо, так собственнически, так хорошо. Приставленный к горлу нож приятно холодит кожу, а личное наваждение, осклабившись, нависает сверху. И утробно рычит, словно предвкушая ужин. - М-мастер… - слова даются с трудом, сквозь слезы, сквозь желание. Сквозь неуправляемый, бездумный, животный ужас. По щекам бегут неконтролируемые слезы. Она тает, тает… - Чшш, - шепчет личное наваждение, впиваясь зубами в нежную кожицу шеи, - я никуда не уйду. И не поймешь – угроза или обещание. И не поймешь. Но не дашь ему уйти. Через тонкую мелодию вальса, словно через фату нетерпеливой невесты, прорывается рок. Узкая кисть на талии ухмыляющегося Джимми-боя, судорожно сжимается. Ритм, до того ровный и красивый, сбивается под какофонию, в которую превратился звук. Джимми-бой высовывает кончик языка и медленно, нежно облизывает губы, с наслаждением отмечая потеки в холодной сдержанности снеговика. Как оказалось, достаточно было растопить его любимую льдинку. - Антея… Потому что ему невозможно сопротивляться. И снова сцена почти пуста. Лишь главный актер театра остается на ней всегда, танцуя плавно покачиваясь, вызывая у публики судорожные всхлипы. Снеговик перекочевал в зрительный зал. Огромный мужчина в военной форме оттащил его, рыдающего и льнущего, от смеющегося, хохочущего Джимми-боя, лишь напоследок повязавшего свой яркий галстук на шею поверженному противнику. Льду не выстоять против огня. И вновь музыка заводит невидимые пружины внутри, каждую секунду готовые распрямиться волной оргазма. И длинные пальца скользят по бедрам, по впалому животу, по груди. Маленькие пуговки летят с помятой рубашки, открывая еще немного желанной плоти. Публика вожделеет, захлебывается стонами и собственной слюной. - Я ухожу. Ублюдок медленно качает головой. - Ты не сбежишь. - Я и не бегу, - усмешка, движение бедром, идеально подхваченный локон, - я ухожу. И лихорадочная брюнетка уходит, уверенно и спокойно. Но Джим Мориарти знает, что она вернется. Ему невозможно противиться, он создал её, научил танцевать, пусть не так искусно, но всё же. Она больше не Маргарет и даже не ночная бабочка Лесиль. Она красива и жестока и в вечном противостоянии совершенно разучилась подчиняться. Джимми-бой ухмыляется, сбрасывая рубашку с влажно блестящих плеч. Женщина в белом поднимает над собой младенца и просит благословить. Первые ряды поголовно бросаются на колени, взывая к одному им известному богу, к Нему. Публика беснуется, публика обожает. И только один зритель в мягком домашнем кресле наблюдает лишь с легким интересом. И это наносит оскорбление. Настолько сильное, что Джимми-бой спускается вниз, со сцены, под бешеные вопли толпы, Бесконечные обожатели топчут друг друга в попытке прикоснуться, причаститься к святому. Но Он идет к богомерзкому креслу и садится на колени к безразлично-насмешливому гостю его развеселой оргии. Да. Этот хуже даже снеговика. Даже не пытается танцевать, только смотрит и разгадывает движения, считывает волны, ритм, щелчки пальцев, составляет картинку. Он знает о танце всё, но не танцует. Его держит кресло, которое с легкостью сжигает лихорадочная брюнетка. Абсолютно обнаженная, она легко вытаскивает его на сцену и помогает сделать первое па. И несколько секунд публика следит лишь за ними. И Джимми-бой не винит их. Его маленькая танцовщица лишь оттеняет то, как он красив. Она – только дополнение его идеальных, отточено прекрасных движений. И он не удивлен, когда она, конвульсивно дергаясь, падает и плачет и цепляется за него, шепча слова любви. Но споткнувшийся танцевать больше не может, и ее обнаженное тело летит, скинутое руками Морана, занимает место в жадно молящей толпе, прижавшейся к сцене, и больше она не в силах подняться обратно. - На что ты рассчитывала, Маргарет? – почти участливо интересуется ублюдок в трясущейся нагретой машине, увозящей их все дальше из пустыни. - Не зови меня так. Выходит довольно жалко. - Ах какие мы стали суровые, - издевательски шепчет ублюдок, доверительно наклоняясь к самому уху, - Не бойся, я не кусаюсь. Во всяком случае, сейчас. Ты достаточно развлекла меня. И это почти одобрение. Почти признание. Но все мысли вылетают из головы, когда самое глубокое подсознание отмечает спокойствие глаз и легкую, полу блаженную улыбку. Вряд ли дважды за день получится избежать смерти. И Ирэн Адлер смеется. Кровь приливает к щекам, когда белые кисти, почти такие, как у снеговика, ложатся на обнаженную грудь. Джимми-бой стонет, и публика вторит ему многоголосо, громко, страстно. И это заводит так, что уже ничто не может быть важнее судорожно любовного единения двух возбужденных тел, движущихся в едином безумном ритме. Они танцуют, не замечая ничего вокруг, не видя разницы между днем и ночью, землей и адом. Немногие, не потерявшие сознания и не бьющиеся в экстазе, зрители кричат от невыносимого возбуждения, причиняющего боль и наслаждение в равной степени. Они уже не видят ничего, кроме сплетенных друг с другом тел, льнущих друг к другу. Джимми бой отстегивает пряжку и брюки, тихо шурша падают к его ногам. Толпа взрывается единым воплем, и после, когда затихает последний стон, наступает тишина. Джим Мориарти приставляет к виску пистолет. Шерлок смотрит ему в лицо. Джимми-бой абсолютно обнажен и открыт. Внимательные глаза изучают каждую открывшуюся морщинку. Танец остановился и вместе с ним будто само время замедлило свой ход. Музыка трепещет, словно опасаясь завершиться. И кажется, мир взорвется, когда в почти осязаемой тишине прозвучит он. Самый. Последний. Аккорд.