Я здесь

      Его взгляд устремлён куда-то вдаль, в мутную линию синеющего горизонта. Трудно понять, видит ли он там хоть что-то, но Тошинори смирился.       Зелёные, словно чаща леса, глаза Изуку, обрамлённые изумрудной хвоей — ресницами, смотрят куда угодно, но только не на наставника. Они смотрят… на свободу, на простор.       Яги понимает, что Мидория рядом.       …но на самом деле это не так.       Изуку просто улетел в Астрал, как отшучивался сам, тихо и так по-детски смеясь, но Тошинори впервые ни капли не смешно.       Беззвучный и абсолютно бессмысленный диалог затягивается едва на крохотную минуту, но Яги это кажется бесконечностью, медленно убивающей его, забирающей все последние силы и надежду на что-то.       Кидая взгляд на Изуку, замечая его отсутствующие глаза, мгновение тянется как что-то липкое и ужасающее.       Тошинори страшно, ведь Мидория… любит свободу. Вернётся ли он?       — Вы что-то говорили? — спрашивает Изуку, ненадолго оборачиваясь.       — Ничего, мой мальчик, — лжёт Яги и отмахивается, натянуто, фальшиво улыбаясь. Он и сам фальшивка: герой, который не герой, а лишь остатки от него, тлеющие угольки великой силы.       Изуку пожимает плечами. Легкомысленно, не замечая промелькнувшей на миг в глазах наставника грусти.       «Слишком юн», — думает Тошинори. Или просто оправдывает своего мальчика…       Потому что любит.       …и ради этого вновь готов дать возможность растоптать себя безвозвратно.

***

      Наверное, это стало уже ритуалом: Мидория вновь смотрит вдаль.       Но на этот раз в его глазах читается хорошо скрываемая печаль.       …Яги нетрудно разглядеть это — он знает своего мальчика.       Но невозможно понять, о чём тот думает.       Тошинори даже не может ему помочь: абсолютно бессилен здесь.       Но всё равно подходит ближе, стремительно разрушая стену, образовавшуюся за это время между ними. Кажется, даже можно услышать тихий, но такой оглушительный для двоих треск.       Тёплая и большая ладонь ложится на плечо, едва сжимая. Пытается передать последнюю силу.       …но у Яги её почти не осталось.       Изуку — новая свеча, которая только-только начинает гореть. А Тошинори уже догорающая свеча, пожертвовавшая весь свой былой огонь на других.       И кто он теперь?       Просто хрупкая, восковая фигурка.       …которая с каждым днём тает всё больше, плавится от собственного огонька, которого он приручил.       Плавится от Мидории.       Чувства обостряются до предела, до чего-то нереального, невообразимого, когда Яги чувствует под ладонью чужую жизнь. Тепло Изуку и его тихое, едва заметное дыхание.       Вот только Тошинори это всё же замечает, жадно глотая ртом воздух: кажется, даже лёгкие перестают работать, отторгая кислород.       Смертельно уставшее сердце истошно бьётся об грудную клетку, проделывая дыры, оставляя раны.       Мидория вздрагивает, отворачивается.       А в душе Яги чувствует нарастающую тревогу.       Он замирает в ожидании… приговора, с невероятной надеждой вглядываясь в лицо Изуку.       Но всё, что видит Тошинори — лишь плотно сжатые губы своего мальчика. Ему неприятно или даже противно.       …а Яги всё равно наивно верит.       — Зачем? — приглушённо шепчет Мидория.       Неохотно разлепив почему-то вдруг мокрые от влаги глаза, Тошинори пожимает плечами.       Изуку смотрит на него сверху-вниз загнанным зверьком.       Яги не знает, а юноша не поймёт, поэтому не может ответить.

***

      Тошинори выхватывает тлеющий пепел, оседающий прямо на дне глаз Изуку.       Мидория меркнет, как и его искры в глазах,       Но он всё равно старается светить для всех.       …но не для Яги.       Тошинори понимает, что его Вселенная медленно рушится. Рушится его Мир, уместившийся в изумрудных глазах.       Ему больно.       Он уже кричит от этой боли, словно тысяча иголок вонзились ему в горло, прорезая кожу насквозь.       Яги выкрикивал одно имя, но Изуку не слышал.       Тошинори кричал молча, лишь одними глазами, от которых Мидория отвернулся.       Слова из его сведённого судорогой рта даже не посмели вырваться.       — Вернись, — выдавливает из себя Яги, вкладывая в это намного больше смысла, чем можно себе представить.       — Я поберегу себя, — улыбается Изуку. Он не слышит.       Тошинори знает, что это ложь. Но не то чтобы это играло здесь какую-то роль…       — Геройство ждёт, — зачем-то говорит Мидория. — Я нужен им всем.       Яги слепо верит. Слепо надеется и слепо ждёт.       И как же иронично то, что Мидория способен услышать даже самый тихий шёпот других, но не крик Тошинори. Он уже сорвал голос, может только хрипеть.       — Да. Ты прав, — соглашается Яги, — ты нужен им.       …но ведь и Тошинори тоже нужен Изуку.

***

      — Вы поможете мне с новой техникой?       — Конечно, — отвечает Тошинори.       А из Яги будто вынули стержень или то, что от него осталось. То, что осталось от его души, которую Мидория растоптал.       «Всё, что захочешь, мальчик мой», — думает он.       Тошинори готов отдать Изуку всё, что есть. Готов даже достать звезду с неба, выполнить реальное…       Израненное годами сердце?       Но Мидории было мало его. Он всё слишком юн и глуп, не понимает многого.       Душу?       Яги без раздумий отдал ему и это, чтобы Изуку удовлетворил своё детское любопытство — как игрушку рассмотрел её, повертел в руках и… сжал маленькой ладошкой сильнее нужного: до хруста, до неприятного звука.       …но ничего страшного не произошло, ведь мир от этого не разрушился.       «Просто будь осторожнее, мой мальчик», — проносится в голове у Тошинори. «Души ведь тоже живые».       Яги вновь молчит себе в ущерб. Глотает горечь, вбивает в душу осколки чего-то… быть может, разбитого и мёртвого сердца?       Вот только Тошинори не винит Мидорию. Разве есть хоть какая-то его вина в том, что он свободолюбив? Что совсем ещё юн?       — Я должен идти.       Яги не может возразить, смотря в спину уходящему солнцу.       Тошинори знает, что одержим Изуку: своим маленьким Миром, своим крохотной Вселенной, убивающей каждым словом, каждым жестом и просто собой. И знает, что сам виноват. На что он вообще надеялся?       …но не может с собой ничего поделать.

***

      — Всемогущий? — спрашивает Мидория, опуская свой взгляд вниз.       — Да, мой мальчик.       «Я люблю тебя, мой Мир», — так и хочет выкрикнуть Тошинори из последних сил.       — Я здесь, — шепчет Изуку. Но в его словах впервые намного больше смысла, чем обычно.       Сидя на больничной койке, весь сгорбленный, поломанный и разбитый как старая фарфоровая кукла, Яги чувствует на душе какую-то лёгкость и облегчение.       «Поэтому всё хорошо», — в мыслях продолжает он, хоть и знает, что это лишь ложь, от которой на языке ощущается горечь, но в то же время — сладость. Словно горький шоколад.       Мидория наконец его услышал…