Ничто не вечно

Страх смерти хуже, чем сама смерть.

Хаширама уже достаточно давно понимал, что умирает. Даже нет, медленно увядает, точно так же, как увядают цветы в вазе. Человек не вечен, но жизнь шиноби в разы короче жизни простого смертного. В бою можно получить смертельное ранение, отравиться или просто умереть по собственной глупости. Так или иначе, конец для всех будет один и тот же, и всю жизнь ему казалось, что он не будет бояться смерти, а наоборот, встретит ее с достоинством. Но все оказалось не так, как он планировал. «Страх смерти естественен», — так он день ото дня убеждал себя. Однако же мысль, забитая в голову еще отцом, тогда, когда Хаширама был совсем мальчишкой, твердила об обратном. «Шиноби должны не бояться отдать свою жизнь, если люди свыше попросят этого», — с пугающей серьезностью говорил Буцума Сенджу каждому из своих сыновей по мере взросления. Он был верен своим убеждениям и был тем, кто не терпит порицания или несогласия с ним, и всегда твердил, что хочет вырастить из своих отпрысков достойных воинов. Хаширама чувствовал людское горе так же, как и свое. Постоянно слышал чей-то плач, чьи-то крики или немой сердца крик. С каждой новой смертью своего соклановца, его недоверие к убеждениям отца подогревалось. Еще будучи совсем ребенком, он видел окроплённые кровью поля сражений, пока где-то в лесах, не переставая, появлялись новые могилы. Никто уже даже не помнил, из-за чего все это началось. Смерть, войны и постоянные тренировки — это стало обычной частью их жизни, точно такой же, какой когда-то была рыбалка. Но изуродованное тело Каварамы стало последней каплей в море его апистии. Отец говорил, что он умер, как подобает шиноби, но Хаширама воспротивился, сорвался и накричал. После ушел Итама. Он нашел мертвым в лесу, в окружении других трупов. И ему было жаль, потому что он не смог его защитить. Это было сродни ножу в сердце: держать на руках тело собственного брата. Тогда он почувствовал невероятную боль и такую же обиду, которую смог отпустить только после того, как возглавил свой клан. Изменения в себе Хаширама стал замечать довольно быстро. Вскоре, ко всему прочему, стало сказываться и его пристрастие к алкоголю после затяжных боев в попытках забыть весь тот ужас, что приходилось лицезреть на поле брани. Но если мокутон не доставлял ему неудобств, даже наоборот, скорее спасал его от разного рода напастей, не раз помогал защищать тех, кто ему был дорог. Стихия дерева скорее была, как подарок богов, что смиловались над несчастными людишками. Он день и ночь разрабатывал техники, изучал все возможности и невозможности своей стихии, пытаясь добиться лучших результатов. А вот ускоренная регенерация оказалась для него скорее проклятием, чем благословением. Противовес его мокутону, быстрое восстановление клеток для заживления ран отбирало жизнь. Сначала Хаширама этого не понимал, поскольку повреждения, на которых он тренировался, были достаточно маленькими и эффекта от них почти никакого не было. Проблемы начались тогда, когда эта самая регенерация использовалась Сенджу почти на постоянной основе в боях. Хоть и со стороны это работало достаточно хорошо и внешних проблем не было видно, то уже после нескольких лет активного использования, последствия для него стали довольно очевидны. Сначала это было ухудшение зрения, иногда потеря координации и частые головные боли. По ночам его стали мучать кошмары, будто организм пытался донести до самого Хаширамы сигналы о помощи. Но он списывал это все на последствия посттравматического синдрома и старался забыться в бутылке со спиртным. Он никогда не показывал, что будто бы с ним что-то не так, ведь уже привык к той боли, что испытывает постоянно. Он улыбался, старался видеть во всем только хорошее и постоянно смеялся. Трудно было поверить в то, через что проходил этот человек, когда на его губах вновь появлялась эта лучезарная, как солнце, улыбка. Мужчина так хорошо врал, что это было незаметно до последних годов его жизни. Так же и частые бои с лучшим другом, Мадарой, выматывали, как физически, так и морально. Иногда невыносимая боль то в одном боку, то в другом, выбивала из колеи на весь день. Даже во время миссий сосредоточиться было крайне трудно. К тридцати годам своей нелегкой жизни, Хаширама уже понимал, что долго ему точно не протянуть. Максимум — сможет дожить до сорока лет. Это было бы чудом, если бы он и правда смог бы проползти до такого почтенного в жестком мире шиноби возраста. Но не столько его волновала собственная жизнь, сколько беспокоило состояние младшего брата. После смерти Изуны, они были как попугаи-неразлучники. Везде ходили вместе, ели в одно время, спали, даже распорядок дня у них был одинаков. Младший не отступал ни на шаг от старшего; пока Тобирама постоянно твердил о том, что его жизнь зависит от Хаширамы, второй смеялся и обещал, что будет с ним до конца. Эта ложь разрывала ему сердце, и он себя за нее буквально ненавидел до самой своей смерти. Последние годы для него оказались настоящей пыткой. Особенно после смерти Мадары Учиха. Это, фактически, была его последняя выматывающая битва, после которой он стремительно начал катиться ко дну. Словно кто-то разрезал плоть медленно-медленно, доставая из организма каждый орган с ужасающей неторопливостью, нарушая целостность самого его бытия. Он чувствовал, как умирал, ведь теперь даже алкоголь не помогал заглушить эту боль, а походы к знахарям исчерпали себя уже давно. Хаширама все чаще кашлял с кровью, а синяки на коже заживали раз в месяц, при этом появлялись все чаще и чаще. Регенерация практически отказывала, даже кожа стала на несколько тонов бледнее. Тело просто медленно умирало, что последние месяцы своей жизни Бог Шиноби провел на футоне в своей комнате, но постепенно даже она стала терять всякие краски. Лучшие лекари из всех возможных и невозможных стран, которых где-то умудрялся ежедневно находить его младший брат, все они в один голос удивлялись тому, что Хаширама все еще жив, в таком-то состоянии. Это было настоящим чудом. В последние дни своей жизни Хаширама слышал, как возмущается брат, ворчит и ворчит, не переставая, отгоняет всех от комнаты старшего, не разрешая даже взглянуть на него. Бог Шиноби теперь походил на живого мертвеца, человека, который уже не должен был жить и в таком виде показывать его послам и прочему сброду нельзя было. Как-никак он все-таки Хокаге Деревни Скрытого Листа, который просто подхватил какую-то новую болячку и от нее можно найти лекарство. По крайней мере, так по ночам его успокаивал Тобирама. Но даже так, он прекрасно понимал, что это не так, и даже просто помочь брату приготовиться к худшему, он не мог. «Убей меня. Пожалуйста», — за день до своей смерти в полудреме взмолился Хаширама в очередном приступе боли то ли к Богам, то ли к собственному брату, что сидел, склонив голову, около футона. Старший Сенджу предчувствовал скорую погибель. Ему эгоистично хотелось избавиться от страданий, хотелось просто спокойно и быстро умереть, поэтому он не нашел способа лучше, чем попросить собственного брата взять на себя такой тяжкий груз. Он почти не думал уже даже. То, чье тело лежало сейчас и просило его убить, не было тем Хаширамой Сенджу, которого все знали. Это было создание, захлебывающееся в собственной беспомощности и жалости к себе. Умирающее ничто. Он уже плохо различал голоса, почти не видел и мало что помнил, а по ночам кричал, умоляя хоть кого-нибудь спасти его и избавить от этих страданий. За этим было мучительно наблюдать. В день смерти Первого Хокаге над Конохой сгущались тучи, собиралась гроза. Небеса, разгневанные людьми, все-таки решили забрать его душу к себе. В комнате было тихо и эту тишину прерывало лишь хриплое дыхание умирающего и тихие рваные вдохи младшего Сенджу. Был день, но грозовые облака были так темны, что на секунду показалось, что уже глубокая ночь. Порывы ветра с пронзительным воем пробивались через щели в стенах, заполняя всю комнату воздухом со вкусом надвигающегося дождя. «Брат, ты меня слышишь?» — вопрошает тихий хриплый голос, которым еще пару недель назад разгоняли посетителей и остальных желающих попрощаться с Хокаге. Лежащий медленно кивает, еле шевеля головой, но Тобирама тихо ругает его, говорит, чтобы не двигался лишний раз, ведь ему не хотелось, чтобы брат ушел раньше этого разговора. Хотя уже и сам начинал понимать, что конец близок. «Не оставляй меня, » — просит альбинос, едва слышно всхлипывая. Его выдают дергающиеся плечи. Он не хотел показывать свою даже эту минутную слабость, даже перед умирающим братом. Ему всегда казалось, что он уйдет раньше и тогда не придется переживать это в пятый раз. «Я боюсь. Я не смогу без тебя, — Тобирама сделал вдох, — я никогда не думал о том, что тебя может не стать и тогда мне придется взять всю ответственность на себя», — тяжело выдохнув, он зажмурил глаза, взял холодную и побледневшую руку тела, что называл братом, в свои уже согретые белые ладони и жал, желая получить хоть еще немного тепла брата. Тело сжало одну из чужих рук и тяжело выдохнуло, попытавшись хотя бы приподняться. Но все эти трепыхания были так же бесполезны, как и попытки птицы со сломанным крылом улететь от лисы. Боль отступала, тело немело, сознание отключалось. «Наклонись. ко мне», — стонет лежащий и ждет, пока брат сделает, как его попросили. Когда голова оказалась прямо над головой тела, оно, приложив немало усилий, приподнимается и тянется губами ко лбу младшего, а после мешком падает обратно на футон, сразу закашлявшись. Он старался держать глаза открытыми, ведь понимал, что если закроет их, то уже не сможет их открыть. «Я всегда буду любить тебя, — снова захрипело тело, губы которого растянулись в мягкой заботливой улыбке, — и всегда буду с тобой… И я уверен, что у тебя все получится, — оно снова закашлялось, отхаркивая сгусток крови вместе со своими слюнями, — прощай, Тобирама», — в эту секунду он понимал, что сделал все правильно. Именно в эту секунду, он не жалел о том, что натворил и именно сейчас понял, насколько это было важно. На это мгновение Хаширама Сенджу снова стал Богом Шиноби и старшим братом. И тогда он наконец со спокойной совестью закрыл глаза, придавшись вечности рядом с другими богами.