Теплый мальчик

      Когда Гермиона с чистой улыбкой и восторгом в глазах, с книжкой на перевес и зефиром в волосах предложила им вернуться на восьмой год, чтобы «Ты представляешь нам теперь официально доступна Секретная Секция Библиотеки!», брюнет должен был покрутить пальцем у виска, найти поддержку у Рона и сказать нечто на подобии «Никогда!».       Но они были в Норе, Рон радостно уплетал зефир и, в целом, после произошедшего, был готов ради Гермионы даже сесть за учебу, а Гарри пил горячий черный чай с карамелью, закусывая пирожками с яблоками: брюнет как-то не смог открыть рот, промычал свое несогласие, и осенью уже снова стоял на платформе 9 и ¾.       Конечно, можно было аппаррировать через Хогсмид или добраться через портал (привилегии Героев Войны), но хотелось чего-то такого домашнего, уютного, надежного и старого, что Гарри просто не смог себе отказать в удовольствии увидеть лица маленьких школьников, почувствовать дуновение ветра, когда поезд трогается, услышать заветный гудок.       Удивительно (или это просто судьба), но он оказывается такой не один.       Их двое.       Он и Малфой.       Стояли на платформе друг напротив друга, прикрывали глаза, дыша полной грудью, случайно столкнулись, войдя в один вагон, потом в одном купе, сидели напротив друг друга, смотрели друг другу в глаза. Гарри даже был удивлен, Гарри даже подумал, что ситуация странная – пока Малфой не фыркнул, не поставил между ними магический барьер и не отвернулся к окну.       Брюнет тогда только глаза закатил и тоже уставился в окно. Гарри смотрел, как плывут облака, движутся деревья, проносятся километры дороги и представлял, как будет прекрасно вернуться в башню Гриффиндора, сидеть возле вечно жаркого камина и не видеть никого, кроме старых родных красно-золотых стен.       Ни врагов, ни войны, ни Слизерина. Слизерин, конечно, не виноват – как и Малфой, но больно заносчив и пафосен.       Похоже это была просто судьба.       Ибо в башню Гриффиндора их не пустили. А еще в Башню Когтеврана. И в нижние гостиные Пуффендуя.       Да и в подземелья Слизерина вход восьмому курсу оказался закрыт.       Их поселили в башню рядом с совятней: старую, большую, с несколькими каминами, круглыми окнами и без правила «спальни девочек – только для девочек, спальни мальчиков – для всех». Все спальни были для всех – как заверила Макгонагалл «для сотрудничества, забыть старые обиды и отпустить старые грехи».       Из плюсов: было высоко, красиво, совы рядом и спальни для всех.       Из минусов: отчужденность, боль в глазах, Слизерин (всего-то несколько человек, но каких) и холод. Как оказалось спустя две недели, перенести можно было всё (при помощи алкоголя, слез и откровенных разговоров), кроме холода.       Холода, с которым не справлялась даже магия.       Как заверила всех Макгонагалл, Хогвартс слишком сильно пострадал в последней битве, ещё не был до конца восстановлен, отчего теперь его магия «шалила». К её величайшему сожалению, эту «шалившую» магию обнаружили только с наступлением дождей во второй половине октября, от чего не было шансов переселить особый Восьмой курс хоть куда-либо.       Конечно, они могли отправиться жить в самодельных палатках на улицу, ночевать на развалинах, которые упорно пытались восстановить руками того же особого Восьмого курса, а ещё «Большой Зал всегда в Вашем распоряжении», но они не хотели быть на виду у всех (никто, даже тот, кто напрямую не участвовал в Войне) – так что они, потерянные двадцать шесть человек, двадцать шесть разломленных душ, остались здесь.       В темной, высокой башне с огромными окнами, мерцающими свечами, тлеющими каминами и холодом, от которого не всегда спасали согревающие чары.       Правда, брюнету нравился холод. Он заставлял людей исчезать под пологами кроватей, укутываться в несколько одеял, забываться в объятьях друг друга, переставать лезть к нему с глупыми вопросами или «спасибо, что спас нас».       Люди забывались, а Гарри проводил ночи на огромном диване в общей гостиной (Рон с Гермионой слишком «часто» ночевали в объятьях друг друга, но каким лучшим другом он бы стал, если бы хоть слово произнес, смотря на их солнечные улыбки), любовался тлеющим огнем и читал книги.       Оказалось, читать книги очень легко, когда сон не идет, кошмары достают, а спать получается только несколько часов в неделю.       Так медленно протекал октябрь с его желтыми листьями и одинокими дождями, дни за днями, недели за неделями – потом ноябрь с его пронизывающими ветрами, заставляющими пододвигать мебель еще ближе к каминам, а всех прятаться под тремя одеялами.       Определенно поэтому брюнет был чаще одинок вечерами, чем пребывал в компании: скучно, но зато никаких тяжелых разговоров и крепких благодарных рукопожатий.       Определенно поэтому Гарри так удивлен, когда диван прогнулся под тяжестью еще одного тела, и на другом его конце приземлился никто иной, как сам Драко Малфой.       Гарри Поттеру кажется, что он не видел настоящего Слизеринского Принца уже очень давно (можно сказать «никогда»), потому что этот взъерошенный сгорбленный дрожащий от холода мальчик никак не может быть заносчивым Хорьком.       Слизеринский Принц, так блондина не перестали величать даже после Войны, на Восьмом курсе держался отстраненно, холодно и высокомерно, только что не кидался проклятьями во всех вокруг. Он всегда был в глухой мантии, всегда опрятный, всегда с уложенными волосами и идеально бездушным бледным лицом.       Да, все прекрасно знали, кто он такой – но… Гарри сделал все, чтобы все знали и иные вещи про него. То, что он не хотел. Про его чокнутую тетку.       Про пытки матери.       Про то, как он его не узнал.       Брюнет не ждал благодарности, да и не делал это специально (вроде как об этом в общей гостиной впервые заговорила пьяная Панси) – но Гарри никогда этого не отрицал, и даже сказал как-то, что Война каждого заставляла делать то, чего он не хотел.       Это был единственный раз, когда за начало восьмого курса Малфой на него посмотрел.       Долго и пристально.       Гарри не был уверен, что дышал в тот момент или понимал оцепенение своего тела. Он даже не был уверен, что кто-то дышал в тот момент в их общей гостиной. Но после они пили не чокаясь, поминали потери, снова играли в плюй-камни, и никто снова не смотрел.       Однако, мальчик, на которого брюнет смотрел сейчас, разительно отличался от ледяного Принца: пижамные штаны и безразмерный зеленый свитер, растрепанные волосы, за которыми не видно вызывающего взгляда, огромный плед, небрежно накинутый на плечи, длинные пальцы, сжатые в кулаки и обнаженные трясущиеся ноги.       Гарри приподнял бровь, основательно залипнув на изящных бледных лодыжках. Свитер и голые ноги? Голые ноги и свитер? Длинные штаны, но нет теплых носков?       - А где носки?       Гарри помнит о тактичности. Его учила этому вначале тетя Петунья криками и полотенцем по голове, потом Гермиона – ласковыми напоминаниями и теплым чаем с печеньем. Но ни кнут, ни пряник так и не сработали.       Может быть все дело в генах?       - Отвали, Потти!       Все же это был Слизеринский Принц. Высокомерный, вызывающий, колкий – но, отчего-то, забавный и безнадежно не вызывающий желания ерничать, замерзший Хорек.       - Хочешь, я согрею тебя, Малфой?       Гарри говорит это, усмехаясь. Не думая.       Не проявляя агрессию.       Не пытаясь провоцировать.       Не акцентируя внимания на том, что это Малфой. Война стерла пережитки прошлого глупого соперничества – теперь они просто не разговаривают, Малфой его игнорирует – а Гарри.       Гарри просто Гарри.       Качает головой, вздыхает и периодически («Ты опять смотришь за ним! Как тогда») наблюдает, подмечает детали («Ты знаешь в какое время он завтракает, но не считаешь это ненормальным, да?!») и считает его забавным.       Наверное, все происходит так, потому что это Малфой, который заносчивый и иногда импульсивный, а это Поттер, который всегда излишне благороден.       А может это просто судьба.       Потому что в одну секунду один предлагает, а в другую секунду второй нагло, спокойно и плавно, будто делал это не в первый раз, залезает в объятья первого, закрывает их огромным серебряным пледом с именной вышивкой, крепко вплетается в парня внизу – а парень… парень шокирован, но благороден, поэтому молчит.       Возможно, история-злодейка умалчивает столь важную деталь, блондин думает, что это хорошая шутка («Поттер, гребанная задница, отлично, давай проверим, как это тебе понравится»), а потом просто растворяется в жаре тела Избранного (весь Восьмой курс знает насколько он горяч в прямом смысле этого слова) и поэтому отключается.       Возможно, блондин просто хочет рискнуть (так, исключительно по гриффиндорски), чтобы стать ближе к своей мечте хотя бы на мгновение, но расслабляется и поэтому отключается.       Как бы то ни было, через некоторое (Мерлинова борода, очень маленькое) время Малфой отключается, расслабляется и тихо посапывает магу в плечо, а Гарри слишком благороден, он даже не шевелится.       Странный случай.       Но, брюнет же любит подмечать детали: с Малфоем у него обычных случаев не бывает.       В конце концов, это всего один раз. Утром блондин с алыми щеками уйдет быстрее, чем брюнет начнет просыпаться – а проснувшись, брюнет лишь пожмет плечами. Один раз. Не больше, не меньше.       В конце концов, это повторяется снова, и снова, и снова.       Во второй раз Малфой заявляется через три дня. Он нервно шагает из стороны в сторону, косится в сторону брюнета и не садится на диван. Гарри, наверное, стоило бы просто закатить глаза и продолжать читать древние рукописи в одиночестве (как ему всегда и нравилось), но неожиданно для себя самого он напряженно рявкает «Малфой!» и раскрывает приглашающе свои объятья.       То, что Слизеринский Принц – понятливый молодой человек, никто не сомневался.       В третий раз, блондин приходит через еще два дня. Он в двух свитерах, теплых штанах, вязанных носках, даже шапке и шарфе. Он садится в кресло и шепчет обиженное:       - Не сегодня, шрамоголовый выскочка!       Гарри искренне недоумевает, почему тон настолько обиженный, но игнорирует его. Игнорирует, пока собственное дыхание в этой уютной тишине тлеющего камина не заглушается стуком чужих зубов.       Гарри держится ровно минут пять.       - Малфой.       Дважды блондину даже повторять не надо. И плевать, что теперь они накрываются красным покрывалом Гриффиндора.       С этого момента, брюнет ночует на диване в гостиной почти каждую ночь(в конце концов, Гарри – хороший лучший друг), а блондин приходит почти каждую ночь. Иногда одетый тепло, иногда прохладнее. Иногда со своим серебряным одеялом, а иногда Гарри колдует свое: неизменно ядовито золотисто алое.       Почти каждую ночь они приходят, не сговариваясь заранее.       Абсолютно каждая такая ночь у них совпадает.       Наступает декабрь.       Дни текут медленнее, занятий становится меньше, холода больше. Постепенно их встречи смещаются с полуночи на полдвенадцатого, потом на одиннадцать, потом на десять.       В один из таких дней, длинных и медленных, почти предпраздничных, они встречаются уж слишком рано, кажется еще нет и десяти. За окном воет метель, окна покрывает мороз, теплая пушистая елка сверкает волшебными огнями. Гарри только попрощался с Роном, его даже не мучает бессонница, и он даже подумывает о том, чтобы пойти спать в СВОЮ кровать.       Однако, сегодня ему не суждено это сделать.       Блондин появляется внезапно, встает перед лицом, закрывая свет от верхних свечей и елки возле камина. Он выглядит так, словно собирается ударить мага – или ударить самого себя.       - Извини, Гарри.       Гарри приподнимает бровь. Он уверен, что его лицо выглядит максимально шокирующе туповатым.       - Что?       Малфой вмиг ощетинивается, вздергивает подбородок вверх и колючисто отвечает:       - Оглох, идиот?! Я сказал, что прошу твоего прощения – но похоже я забыл, что ты бываешь непроходимо глуп.       Маг разворачивается на пятках, но не успевает и шага сделать, как его запястье обвивают смуглые пальцы.       - Я не обижаюсь, Драко.       Называть Малфоя по имени необычно, но не отталкивающе, карамелью перекатывается на языке. А его кожа такая мягкая, бархатистая и притягивающая – не то, чтобы Гарри не чувствовал этого раньше.       Гарри – гриффиндорец, если так можно оправдать его несомненно неподобающее социальное поведение. Конечно, он касался оголенной кожи блондина (иногда случайно, чаще намеренно, не в силах сопротивляться внутреннему любопытству и удовлетворенному спокойствию внутреннего зверя), когда тот засыпал.       Но это были легкие касания, страх разбудить и неловкость: теперь можно открыто держать и поглаживать большим пальцем бьющуюся строптивую венку.       - Драко?       Брюнет снова открывает объятья.       Блондину не нужно второго приглашения, даже если его щеки идут красным пятнами.       С того памятного декабрьского вечера, когда они держали друг друга за руку, смотрели на елку и иногда говорили о метели за окном, два вечных заклятых врага перестают быть «Малфой» и «Поттер»: теперь они просто Гарри и Драко.       И они больше не враги. И они не знают, кто они.       Скорее всего, судьба сказала бы, что они две константы, которые могут (в теории) протянуть и друг без друга – но зачем?       Они притираются, тихо разговаривают, спорят, просят домовиков о добавке вечерних булочек из Большого Зала, потому что у одного «Да у тебя черная дыра, а не желудок!», а у другого ребра выступают настолько, что их чувствуешь даже сквозь теплый свитер.       Они притираются, тихо трогая друг друга пальцами, скользя длинными линиями по ладоням, обвиваясь вокруг друг друга подобно маленьким змейкам, рисуя легкие мазки на коже скул, касаясь всего, что не смущает настолько, чтобы белоснежная кожа шла огненными пятнами.       Спустя две недели таки выходят за пределы дозволенного: белые волосы разметались в порыве спора и постоянно хочется чихнуть, отчего Гарри проводит своей теплой рукой по макушке Драко, пытаясь успокоить непослушные вихры.       Драко замирает. Смотрит испуганно, но с доселе неведомой надеждой.       Гарри молчит несколько мгновений, а потом проводит еще раз. И еще раз. И еще, пропуская нежный шелк сквозь пальцы.       Драко смелеет и наматывает непослушную черную прядь на свой палец. Он не смотрит на брюнета, но видит улыбку в его глазах – и накручивает ещё прядь. Потом еще.       Потом еще… пока пальцы не достигают заветной кожи головы, которую он на пробу массирует легкими прикосновениями.       Кажется, Гарри мурчит, иначе как объяснить необыкновенный прилив нежности, который придает Драко смелости запустить в шевелюру Избранного две ладони и касаться его головы снова. И снова. И снова.       И каждый новый зимний день.       Их взаимоотношения развиваются постепенно быстро – но никто не знает об этом.       Драко Малфой все ещё Малфой, когда язвит на публике, игнорирует брюнета на переменах и совместных занятиях, и он никогда не подходит к Гарри, когда видит хоть одного ученика рядом.       Гарри же ничего не комментирует, даже в их ночные посиделки. Он устал от Войны, устал от потерь и ему комфортно с блондином: если он хочет скрывать их ночные посиделки, то пусть скрывает столько, сколько ему будет нужно.       Гарри уверен, что это будет недолго. Это ведь не просто посиделки – но это просто боящийся Малфой. Правда, кто такой Гарри Поттер, которому иногда снятся кошмары, чтобы осуждать это? А еще он просто благороден.       Рождество наступает незаметно для них обоих. Просто однажды утром оказывается, что сегодня будет Рождественский бал, и что весь Восьмой курс решил устроить ночную вечеринку в гостиной.       Вечером гостиная похожа на большую печку. Везде стоят бутылки со сливочным пивом, некоторые притащили огневиски, домовики расставили везде огромные блюда с едой (ибо это их любимый Восьмой курс, который победил Того-Кого-Нельзя-Называть), гостиная укутана общими согревающими чарами.       Играет музыка, то тут, то там слышен смех и пошловатые шутки под аккомпанемент завывающей метели за окном. Гарри (единственный в футболке и без носков, потому что реально горячий как печка) полулежит на общем диване с книгой о древних артефактах, напротив в кресле в тесном клубке валяются Рон и Гермиона, которая о чем-то сосредоточено спорит с Луной, пока Рон незаметно чокается с Блейзом (Интересно, когда это они успели подружиться?), блондина нигде не видно.       Гарри думает, что он сегодня не придет.       Гарри ошибается.       Малфой по-царски выплывает из своей комнаты в свитере и штанах, в завернутом пледе – и снова без носков. Гарри настолько залипает на эти тонкие лодыжки, которые подсвечивает огонь елки и камина, что пропускает, когда Малфой появляется перед его диваном.       Гарри, не задумываясь о людях, и все ещё откровенно пялясь на лодыжки, раскрывает объятья – и Драко вскользает в них ужом, накрываясь покрывалом с головой.       Гробовая тишина.       Гарри смыкает объятья и утыкается взглядом в книгу.       Кажется, хотя нет, не кажется – все действительно пялятся на них, потому что какого, черт возьми, хрена?       Гермиона всегда была храброй и любознательной.       - Гарри…       Брюнет поднимает взгляд на лучшую подругу. Он знает, как все выглядит. Ему поебать.       - Ты… дружишь с Малфоем?       Гарри хмурится, потом улыбка пробегает по его лицу, и он приподнимает замершее покрывало.       - Мы дружим или встречаемся?       Он слышит коллективный выдох. Он чувствует вибрацию одеяла, когда Драко шумно дышит и смотрит на него своими невозможными серыми глазами.       Гарри видит, как шестеренки крутятся в голове Слизеринского Принца, а потом он резво тянется наверх и касается его губ.       Невесомо. Легко. Боязливо.       Многообещающе.       - Думаю, встречаемся.       И пока красные пятна не выдали маленького мальчика Драко с головой, блондин накрывается одеялом и утыкается пылающими щеками в плечо мага.       Гарри поднимает взгляд на друзей.       - Да, определено встречаемся.       И снова опускает взгляд в книгу.       Музыка восстанавливается спустя минуту.       Расспросы не утихают весь вечер и еще неделю.       Разговоры и слухи не утихнут до конца учебного года. Кстати, в Ежедневный Пророк их колдографию с Рождества, где Гарри гладит Драко по щеке, а потом невесомо целует, отправят в этот же вечер.       Наверное, Слизеринский Принц свихнулся бы от тысячи вопросов (высказанных или нет) – но у него есть уверенный Поттер, который просто держит его за руку, публично сидит с ним в Большом Зале – и которому поебать на мнение остальных.       Он удовлетворен, он счастлив, он чувствует, что его не используют. Он знает, что любит, открыто, сильно, похоже, что вечно – о чем доверительно сообщает Драко при первой же следующей посиделке обыденным тоном, поглаживая его по щеке.       - Я люблю тебя.       Блондин, конечно, вздрагивает, замирает, краснеет, говорит что-то о шрамоголовых идиотах и излишне романтичных гриффиндорцах, но потом все равно целует Гарри (тысячу-тысячу маленьких поцелуев) и шепчет «Я тоже тебя люблю» (миллионы волнующих раз).       В конце концов, Гарри Поттер любит и любим.       Ему поебать на мнение остальных.